cheap bike jerseys

Two hours into the ceremony, Alfonso Cuaron's box office hit and visual marvel "Gravity" had accrued six Oscars, winning for cinematography, editing, score, visual effects, sound mixing and sound editing. mlb jerseys You can't get that readily from canned pineapple. It has to come from a fresh pineapple. So when you first buy your pineapple, one of the things you want to do is take it and put it in something and turn it upside down. ALICE MONSAERT: This piece of equipment is called the BOSU, B O S U. It stands for "both sides up," and it evolved into the fitness industry from the stability ball. The stability ball is nice and round. Wine is a wonderful accompaniment to this dish. A chianti or zinfandel is a traditional wine paired with tomato sauce and pasta. The cannoli is a popular Italian desert that consists of a deep fried pastry with a sweet ricotta cream filling that is sprinkled with powdered sugar.. Many cereals contain refined grains that are sweetened with sugar. Although these cereals may taste good, they are high glycemic foods that can rapidly increase your blood sugar levels and soon lead to low blood sugar and more sugar cravings. Sugared cereals are especially dangerous and even life threatening foods for diabetics. Cooking (especially boiling) can zap up to 50 percent of the antioxidants in some vegetables, according to a 2009 study published in the Journal of Food Science.confirm what we suspected for some time: A positive outlook on life and laughter can actually help you to live longer, Harry says. For example, a Yale University study of older adults found that people with a positive outlook on the aging process lived more than seven years longer than those who did not, while a 2012 study published in Aging found that positivity and laughter are defining characteristics in people who celebrate their 100th birthday.Positive thinking increases the brain levels of the hormone Brain Derived Neurotropic Factor, which improves memory, helps to alleviate depression, and fights Alzheimer disease, Harry explains. What more, the simple act of laughing decreases levels of the stress hormone cortisol as well as inflammation, she says.Reach Your Target BMI: Add 3 YearsA barometer of body composition, body mass index (BMI) compares weight to height by dividing weight measurement (in kilograms) by squared height measurement (in meters). When we first started I said, 'I don't know. indianapoliscoltsjerseyspop Brad Pitt, left, and Steve McQueen pose in the press room with the award for best picture for "12 Years a Slave" during the Oscars at the Dolby Theatre on Sunday, March 2, 2014, in Los Angeles. It marks the first time a film directed by a black filmmaker has won best picture. The moptop prof communicates as if in the midst of a very jolly acid trip, all blissed out smiles and wide credulous eyes.

cheap nfl jersyes

And it's been an honor to be here for this first season.". cheap jerseys Singing his nominated "Happy" from "Despicable Me 2," Pharrell Williams had Streep and Leonardo DiCaprio dancing in the aisles.. She had pizza delivered, appealing to Harvey Weinstein to pitch in, and gathered stars to snap a selfie she hoped would be a record setter on Twitter, (1.4 million tweets in an hour and still counting). Sir David would have got a lot closer to those baboons, mind.. cheap jerseys One participant, Meryl Streep, giddily exclaimed: "I've never tweeted before!". Glowing backstage, she cradled her statuette: "I'm so happy to be holding this golden man.". Without recourse to naff CGI, he explained how the earth position in relation to the sun and moon induced climatic changes which somehow forced our forebears to think in order to survive, leading to an enlargement of cerebral capacity.. philadelphiaeaglesjerseyspop "Look, this was the first season for me," said Stern. cheapjerseys com To a standing ovation, Bono and U2 performed an acoustic version of "Ordinary Love," their Oscar nominated song from "Mandela: Long Walk to Freedom," a tune penned in tribute to the late South African leader Nelson Mandela. miamidolphinsjerseyspop Though the ceremony lacked a big opening number, it had a steady musical beat to it. cheap jersey wholesale review If the Mexican Cuaron wins best director for the lost in space drama, as he's expected to, he'll be the first Latino filmmaker to take the category.. wholesale nfl jerseys The story then cut to Kazakhstan where three inhabitants of the space station were coming in to land and Cox was on hand to get very excited about Euclid and Newton.. (Photo by Jordan Strauss/Invision/AP)(Photo: Jordan Strauss Jordan Strauss/Invision/AP)LOS ANGELES Perhaps atoning for past sins, Hollywood named the brutal, unshrinking historical drama "12 Years a Slave" best picture at the 86th annual Academy Awards..

Журнал вольнодумства

Башир Рамеев: штрихи к портрету

Юрий Фадеев, 64 года, прозаик, поэт, литературный критик, журналист, автор романа «Боже царя храни», фрагменты которого публиковались в журнале «Парк Белинского» (2012, № 2, 2013, № 1) и книги стихов «Беседы с ветром».

Статья написана специально для «Парка Белинского».


«Перо! Открой – какой владеешь тайной,

Суть быстротечной жизни начертай мне».

      Дардмэнд (Закир Рамеев)

Судьба ученого – формула или две, которые служат отправной точкой новым поколениям. Или какой-нибудь забавный агрегат в музее истории техники. Так что в итоге, какими бы великими ни были открытия ученого,  грядущим поколениям остается главное – его биография.

О Башире Искандеровиче Рамееве – о том, в каких вычислительных машинах он лампы поменял на полупроводники и о прочем, что будет интересно специалисту – написано достаточно. Это и понятно – писали тоже специалисты. Им все эти магнитные барабаны, триггеры и ферриты ближе и роднее. Им кажется, что вот это и есть главное.

О самом же Рамееве, как человеке, упоминается мимоходом, что явно недостаточно для личности такого масштаба.

Так что прежде чем приступить к изложению воспоминаний учеников Башира Рамеева о пензенском периоде его деятельности, представляется целесообразным обозначить некоторые вехи на жизненном пути ученого.

Биография Рамеева состоит, как сказали бы разработчики ЭВМ, из четырех основных блоков.

Блок первый. Бронепоезд

Некоторые биографы отыскивают в роду Рамеевых пензенские корни. Если они и существуют, то весьма отдаленные. Так что не будем на этом заострять внимание.

Дед Башира был человек известный. Писал стихи под псевдонимом Дэрмден, что значит «опечаленный». К тому же золотопромышленник и меценат. Издавал газету и журнал на татарском языке, книги татарских писателей, открывал школы, заботился о своих рабочих. Член Государственной Думы первого созыва от Оренбургской губернии.

Сын Искандер поэтический талант отца не унаследовал, он учился в Германии в горной академии. Вернулся в Россию в 1914 году за день до начала Первой мировой войны. Работал сначала на приисках отца, затем на металлургических заводах Урала. После революции занимал должность главного инженера на медеплавильном заводе. Арестован в 1929 году без предъявления обвинения. Через год выпущен.

Башир родился 15 мая 1918 года в Орске. Начал учиться в 1929 году в деревне Баймак. То есть получается, что ему было уже 11 лет. Рано начал осваивать разные профессии: работает фотографом в геологоразведочной экспедиции, переплетчиком. Серьезно увлекся радиотехникой.

Создал радиоуправляемую модель бронепоезда. Он ездил, стрелял, пускал дымовую завесу. О необыкновенной модели писали «Огонек», «Известия», «Комсомольская правда».

Может быть, отсюда и начинается биография ученого: последовательность, настойчивость, упорство. Модель нужно было не только намечтать, как это обыкновенно и делается в детстве, но спроектировать и построить – выточить, спаять, отладить.

В 17 лет Рамеев становится  членом Всесоюзного общества изобретателей. В 1936 году экстерном окончил 10 классов в Уфе и поступил в Московский энергетический институт.

Блок второй. Недоучившийся студент

В 1938 году отца Рамеева арестовали и осудили на 5 лет лагерей. Башира тут же выгнали из института как сына «врага народа». Без права проживания в столичных городах. Рамееву 20 лет. На работу не принимают.

И тут у меня не хватает информации, чтобы сложилась законченная картина. Источники перечисляют, где и кем работал Башир Рамеев. Но никакой логики и связи – во всяком случае, в начале – совершенно нет.

В 1939 году 7 месяцев заведует техническим кабинетом Башкирского радиокомитета. Призывная комиссия, кроме близорукости, обнаруживает болезнь легких. Так что в армию Рамеев не попал. Уехал на юг – лечиться, пешком исходил весь Крым.

Затем, скрыв судимость отца, возвращается в Москву. Устраивается техником в Научно-исследовательский институт связи.

Началась война. Башира в армию опять не взяли. Он пошел добровольцем.

С августа 1941 года – старший техник батальона связи, обслуживающего Ставку Верховного главнокомандования и Генштаб. Группа, где служил Рамеев, разработала шифровальный аппарат, который был принят на вооружение. Как попал в эту группу сын «врага народа» – очередная загадка.

В сентябре 1943 года в составе специальной группы обеспечивал связь со Ставкой при форсировании Днепра и освобождении Киева.

В это время в заключении, не дожив 10 дней до конца срока, умер отец Башира. 3 сентября 1957 года Военный трибунал Южно-Уральского военного округа пересмотрел дело по обвинению Искандера Закировича Рамеева и за отсутствием состава преступления реабилитировал его посмертно.

В конце 1943 года специалистов отзывают из армии: нужно восстанавливать народное хозяйство.

В январе 1944 года Рамеев уже работает в Центральном научно-исследовательском институте № 108. Институтом руководит академик Аксель Иванович Берг. ЦНИИ занимается радиолокационной аппаратурой.

Надо полагать, что не за красивые глаза недоучившийся студент попадал в орбиту влияния академика.

С мая 1948 года – Рамеев инженер-конструктор Энергетического института АН СССР, работает в лаборатории у член-коррреспондента АН Исаака Семеновича Брука.

Рассказывает главный конструктор ферритовой оперативной памяти ЭВМ «Урал» Г. С. Смирнов: «1948 год. Наши физики, в частности, известный физик Ландау, пригласили математиков из МГУ, в частности Тихонова, за советом. Как им решить систему уравнений, которые описывали бы энергию атомного взрыва. Они сами попробовали это рассчитать, сделали приблизительные расчеты, но нужны точные.

И вот этот Тихонов сказал, что он может рассчитать весьма точно, но для этого ему нужны электрические арифмометры и персонал, который умеет на них считать. Подошли бы астрономы-математики. Специальным Постановлением Совета Министров ему выделили 10 электрических арифмометров «Мерседес» и 10 человек. Стали считать со скоростью 1 операция в 10 секунд.

В это же время Рамеев решил заняться цифровыми вычислительными машинами. Он ездил в Ленинскую библиотеку, собирал материалы. Работал он с членом-корреспондентом Бруком. Брук был очень осторожен, поместил Рамеева в свой кабинет и никому не позволял заходить к нему».

Есть сведения, что, уходя, Брук запирал Рамеева на ключ.

То есть недоучившемуся студенту поручают ни много ни мало, естественно, строго секретно, разработать цифровую вычислительную машину.

Рамеев так вспоминал эти годы: «…работа в ЦНИИ № 108 явилась хорошей школой для меня. Полученные знания в области электроники, а также двадцатилетний опыт радиолюбительства и склонность к изобретательству объясняют, почему, работая у Брука, удалось сделать так много. Мы с Исааком Семеновичем вместе обсуждали общие идеи машины, которую собирались сделать. Я потом чертил конкретные схемы с пояснительными записками, давал ему на просмотр. Он делал замечания, если было необходимо (это видно на сохранившихся у меня рукописях некоторых заявок на изобретения и рукописи краткого описания АЦВМ, находящейся в Политехническом музее). Работал я в его кабинете в здании главного корпуса Энергетического института АН СССР».

Проходит три месяца.

В августе 1948 года Рамеев совместно с Бруком закончил проект, который назывался «Автоматическая цифровая электронная машина». Авторское свидетельство получено 4 декабря. С 2008 года этот день отмечается как День российской информатики.

В декабре 1948 года Постановлением Совмина СССР на базе Московского завода «САМ» образовано СКБ-245. Штат – 130 человек. Цель – разработка вычислительной техники. А потом на базе этой машины разработать специализированные ЭВМ для решения баллистических, криптографических, метеорологических и тому подобных задач.

Это орбиту Урана можно вычислить на листочке, поскребывая перышком. Деление урана в бомбе, конечно, тоже можно посчитать подобным образом, но время поджимает. США уже определили наиболее важные цели в СССР для атомной бомбежки. Среди них и Пенза, о которой мало кто знает даже в России.

В этой лаборатории Рамеев занимает должность начальника лаборатории. Главный конструктор машин – Ю. Я. Базилевский.

При этом Рамеев не имеет постоянного жилья. Снимает комнаты, где придется, без прописки. Через 2 месяца, в лучшем случае через 4, приходится искать новое жилье. Всё имущество Рамеева умещалось в трех бумажных мешках.

Проходит еще год – надо форсировать разработку АЦВМ. Вместо этого в октябре 1949 года Рамеева призывают в армию. И отправляют на Дальний Восток – в учебный отряд подводников преподавать радиолокацию. Интересно бы знать, что это за отряд, если им преподает специалист, которых в то время на весь Союз несколько человек.

Вмешался Министр машиностроения и приборостроения СССР П. И. Паршин. Поскольку Рамеев – сын «врага народа», а работы строго секретны, Паршину пришлось дать подписку, что в случае чего он всю ответственность берёт на себя. В декабре Рамеева уже вернули  в Москву.

Он опять заведует лабораторией в СКБ-245. Уже в январе 1950 года Рамеев разработал эскизный проект универсальной быстродействующей цифровой ЭВМ «Стрела».

Не прошло и года – Московский завод САМ выпустил первые образцы «Стрелы». На ней решали задачи атомного и ракетно-космического проектов, задачи Главного ракетно-артиллерийского управления МО СССР.

В этом же 1950 году началась подготовка специалистов по цифровым ЭВМ в МЭИ. Студентам читают секретный курс лекций по счетно-импульсной технике. Среди преподавателей – Рамеев.

К нему тянутся люди не просто одаренные, можно сказать, одержимые вычислительной техникой. Они станут помощниками, соратниками, единомышленниками Рамеева.

В 1953 году лаборатория Рамеева получила заказ на разработку малой универсальной ЭВМ М-53 («Урал-1»). Есть несколько версий происхождения названия. Возможно, Рамеев назвал так машину в память о тех местах, где прошли его детство и юность.

В начале этого же года завод изготовил опытный образец «Урала-1». В этом же году в Пензе открыли филиал СКБ-245.

В 1954 году директору Московского завода САМ, он же директор СКБ-245 М. А. Лесечке, главному конструктору Ю. Я. Базилевскому и заместителю Главного конструктора Б. А. Рамееву присуждается Сталинская премия. Рамеев – недоучившийся студент, сын «врага народа». Ему 36 лет.

Блок третий. Гуру

Начну, пожалуй, с утверждения неочевидного: Башир Искандерович Рамеев был поэтом. В том смысле, какой имел в виду Пушкин, сказав: «Вдохновение нужно в геометрии, как и в поэзии».

Вдохновение горело мощно и ровно, рождая всё новые и новые идеи. При этом Рамеев вовсе не походил на рассеянного гения. Напротив, это был чрезвычайно организованный человек.

В 1955 году Пензенскому заводу САМ, выпускавшему счетно-перфорационную и аналоговую вычислительную технику, поручили освоение серийного производства ЭВМ «Урал-1».

На территории завода располагается и филиал СКБ-245. С июня 1955 года у начальника филиала, он же директор завода, появляется заместитель по научной работе – Башир Искандерович Рамеев.

Среднего роста, ладно скроен, немного худощав. В очках. Немногословен, говорит ровно, без эмоций. Мягкий и добрый, скромный и честный до предела.

Не любит выступать с докладами. Избегает газетчиков. Не любит шумихи и рекламы.

За глаза инженеры-разработчики называли Главного конструктора Баширом.

Уникальное сочетание технического склада ума с мастерством практического воплощения. Действительно, малую машину «Урал-1» разработали за полтора года. Она появилась в 1956 году.

Однако наладка накопителя на магнитных барабанах протекала сложно. Проблема обсуждалась неоднократно на всех уровнях. Уже хотели отказаться от московского варианта барабана и разрабатывать свой. Но Рамеев остался непреклонным.

В сентябре-октябре прошли заводские испытания машины. В декабре первая серийная машина отправилась в Ногинск спецрейсом на самолетах ЛИ-2. Это была единственная универсальная машина, которая выпускалась в СССР. В Пензу прилетают за ЭВМ десятки бригад, изучают машину и технику ее обслуживания и программирования.

В августе 1957 года «Урал-1» начал работать на Байконуре. До этого расчеты на полигоне выполнялись на трофейных электрических арифмометрах «Мерседес». Время выполнения одной операции – 10 секунд. А тут в 30 тысяч раз быстрее. Через два месяца был запущен первый ИСЗ.

Такая же машина стояла на полигоне Капустин Яр. И на других полигонах.

Рассказывает начальник лаборатории разработки арифметических устройств ЭВМ «Урал» О. Ф. Лобов: «Машина «Урал» – это было большое сооружение. С одной стороны в невероятном количестве торчали стеклянные и металлические колбы электронных ламп, а с другой стороны стойки целая «подушка» из проводов. Всё это громко шумело, маленькие неоновые лампочки мигали, словом, впечатление от этой машины было потрясающим».

Г. С. Смирнов: «Я сначала услышал о Рамееве на лекциях. Я воспользовался его методом в своей дипломной работе. После защиты дипломного проекта меня направили в Пензу. Это было в 1957 году. В начале мая я приехал, вышел на вокзале. Мне сказали, что надо ехать на троллейбусе № 2, и когда проедешь деревню и покажутся городские дома, выходи.

Первый раз Рамеева я увидел на комиссии, мы сдавали эскизный проект машины М-30. Моя часть проекта была ферритовая память. Рамеев был председатель, а принимал офицер ВМФ, делал много замечаний.

Рамеев, наконец, не выдержал:

– Вы извините меня, но если мне закажут трактор, и по техническим соображениям мне будет выгодно, чтобы он ездил только задним ходом, он будет ездить задним ходом. А если  вам потребуется еще и передний ход, вы напишете дополнительное задание, и по дополнительному соглашению за дополнительные деньги я буду его вам делать.

Через некоторое время меня вызывает начальник отдела и говорит, что наш проект приняли не как эскизный, а как технический, и что меня назначили инженером первой категории, а был я третьей. Было 940 рублей, а стало 1200. То есть Рамеев, еще не разговаривая со мной, уже увидел перспективу, он был новатором в душе. И забрал меня к себе.

Пригласил, попросил рассказать о моей работе. Во время моего рассказа ему звонили. Иногда из Москвы. Он тогда вставал и на вопросы говорил, как военные: «Есть! Есть!»

Простой кабинет, простой стол, покрытый зеленым сукном. Он сидит за столом в синем костюме. Джемпер всегда светло-серый. И всегда он ходил в костюме и  джемпере. В кабинете прохладно: окно он всегда открывал, чтобы проветривалось. Оказалось, что у него раньше болели легкие, одевался тепло. В очках. Вежливый, аккуратный, хорошего воспитания.

Через несколько дней он стал приглашать меня снова, хотя я всего лишь инженер. И спрашивал только одно: как идут дела? Что предполагаете сделать в ближайшее время?

Это продолжалось с месяц. А потом предложил мне съездить в Москву, посмотреть на смежных предприятиях обстановку по моему вопросу. Я назвал адреса в Москве и в Киеве.

В Москве меня встретили хорошо, поговорили по делам. Я получил исчерпывающую информацию и решил, что в Киев ехать не надо. Вернулся, доложил Рамееву. И я продолжал работать.

В мою группу он устроил свою соседку по дому, только что окончившую школу, Валю Макарову. Через пару лет он обратился ко мне с такой же просьбой: устроить сына соседа.

В июне 1957 года он спросил, какая у меня следующая работа. Выслушал, одобрил. Сказал, что назначить меня ведущим инженером не может, поэтому назначит начальником лаборатории.

Однажды я пришел к Рамееву и сказал, что хочу поехать на конференцию в Кишинев, потому что информацию можно получить только в общении с коллегами. Журналы безнадежно запаздывали.

Он никогда не отказывал, а тут вдруг спросил: а как же работа? Я объяснил, что всё идет по графику, сотрудники свои задания знают.

– Нет, Геннадий, вы недооцениваете себя, сейчас не время вам ехать. Я вам даю слово, что как только сделаем машину, вы сможете поехать в любую точку Советского Союза, где только сможете отметить командировку.

Спорить нельзя. Я, естественно, согласился, а сам подумал, что Рамеев забудет обещание.

Но в 1959 году, когда мы машину сделали, Рамеев меня вызвал и сказал:

– Вы хотели ехать в командировку. Выбирайте, куда поедете?

У меня были товарищи в Ереване. И я полетел в Ереван.

На работу он приезжал на машине, она была закреплена за руководством. Приезжал всегда за полчаса до работы. Днем с директором уезжал на обед. Обедали около двух часов. После работы, как правило, задерживался.

И раза два в месяц приглашал к себе на совещание наиболее близких разработчиков. Причем все вопросы он мог бы решить и сам. А меня приглашал два-три раза в неделю – приглядывался.

Когда настала пора налаживать машину, утром, еще не приезжая на работу, Рамеев звонил в институт, и старший по третьей смене докладывал, что произошло за ночь. Потом приезжал на работу и первым делом смотрел журнал, что сделано. Днем заходил в зал, где стояла машина, беседовал с ведущими инженерами. Перед уходом с работы – то же самое.

Когда дело касалось механических деталей, консультантом у него был рабочий-механик. Тут он с чинами не считался.

Часов в 11, перед сном, снова звонил в институт.

Жил с женой в трехкомнатной квартире.

Жена преподавала в политехническом институте.

В 1959 году на улице Славы ближайший помощник Рамеева А. Н. Невский получил квартиру. Отмечали новоселье. Рамеев немного танцевал с женой, но довольно быстро отсел в сторонку и со своим учеником, тоже приехавшим из Москвы, начал обсуждать, как построить печатающее устройство.

Потом позвал меня. Рассматривали разные варианты. Через день я доложил, что знаю, как нужно сделать. Рамееев тут же вызывает ближайших помощников. Один сказал, что завод не сможет сделать, слишком сложно. Но Рамеев принял мой вариант и стал приглашать меня на все организационные совещания.

Практически все идеи – это его. Он просто всегда горел, чтобы сделать хорошо, сделать лучше других, и главное – чтобы это пошло в серию. Для этого составляли перечень радиодеталей и проставляли количество. И если в машине использовались одна-две детали определенного типа, говорил: «Замените».

Никто из нас так не учитывал заводские интересы.

Когда переехали в новое здание, кабинет его был практически таким же, с тем же столом, но стол для совещаний стал длиннее. Сейф. Телефон. Селектор. Секретарь.

Много читал, у него была большая библиотека.

Когда сделали ферритовое устройство, оно было первым в Союзе, к нам пришли гости, в том числе и первый секретарь обкома Бутузов. Сопровождал его Рамеев. Он подводит Бутузова ко мне:

– Вот разработчик, он может все рассказать подробно.

Бутузов похвалил нашу работу и спросил:

– Не могу ли я чем-то вам помочь?

А мне крайне необходимы были транзисторы «Полет», но они еще серийно не выпускались. И достать их было сложно. Бутузов написал в ЦК КПСС, оттуда дали команду в министерство. И транзисторы нам прислали».

О. Ф. Лобов: «После института меня распределили в Пензу на завод САМ.  Когда я попал к Рамееву, он вышел из-за стола, поздоровался, предложил мне сесть. Сел сам и расспрашивал меня около часа. По сути, это был экзамен. В это время нас никто не тревожил.

Это был человек в скромном, но хорошо сшитом костюме. Первое потрясающее впечатление вызывают его удивительные добрые глаза и мягкая улыбка. Это сразу настраивает на простой хороший разговор.

Мы встречались по сути каждый день, но я подходил к нему, только когда у меня были вопросы.

Однажды случилась неприятность: единственный барабан памяти был испорчен. Началась работа по его восстановлению. Толя Калмыков работал днем, а я выходил в ночь. А программа контрольной задачи была сделана так, что, если машина находила ошибку, она останавливалась. И я включал осциллограф и зарисовывал картинку. Потом снова запускал машину.

 Это был декабрь 1956 года. Я работал без отдыха. У наладчиков, а это человек 50, в пропусках была красная полоса – она разрешала приходить в СКБ в любое время дня и ночи, когда нужно.

В конце концов, мы отладили этот барабан. В середине января начались испытания.

Я сижу всю ночь. Передо мной рабочий журнал, куда я записываю всё, что я делаю. В 7 утра приходит Башир. Ещё никого нет, а он уже приходил. Брал этот журнал, задавал вопросы. Так мы общались полтора месяца.

Обычно он говорил тихо, но однажды он говорил громко. Это было перед испытаниями. Шла задача, и печатались результаты. В какой-то момент вдруг всё завибрировало, штанги перехлестнулись, и печатающее устройство поломалось. Я вызвал Рамеева. Он посмотрел, вызвал конструктора:

– Я же вам говорил, что надо поставить гребенку!

Поговорил на очень высоких тонах с конструктором. Это был единственный раз за все годы, когда я слышал, чтобы Рамеев говорил таким тоном.

У него была одна черта – упрямство: если он был уверен, что он прав, его с этого места свернуть было нельзя никакими силами. И я не помню ни одного случая, чтобы он оказался неправ.

Для машины был составлен ограничительный перечень комплектующих изделий, которые можно было применять. Он ограничивал нашу творческую фантазию. И если нужен был резистор, чем-то отличающийся по характеристикам от номенклатурных, долго приходилось доказывать, что это действительно необходимо. Чаще всего это удавалось. Его конек был унификация, всё было рассчитано на массовое производство: десятки и сотни ЭВМ.

Дома я у него был один раз. Нормальная семья. Нормальная обстановка. У него в Москве была квартира. Она так и оставалась за ним. У него еще от первого брака была дочь Татьяна.

Он был трудоголик. И мы работали, не считаясь со временем. Было настолько интересно работать, что невозможно представить. А тем, кому было не интересно, те уходили.

Говорили так: к министру Рамеев приходил без доклада. И тот его сразу принимал. В Москву Рамеев ездил в полмесяца раз, на день-два.

В 1968 году он переехал в Москву.

С Пензой он расставался с большим сожалением. По-моему, это произошло так. Его сын, Искандер, уже подрос, его надо было учить. И жена, Вера Ивановна, подвигла Башира на переезд.

И на последнем мальчишнике мне пришлось быть.

Мальчишники в институте были только по большим праздникам: Новый год, 1 Мая и 7 Ноября. Всё.

По правилам, которые были на предприятии, нам нужно было подготовить помещение. Его принимала специальная комиссия. Она смотрела, всё ли у нас в порядке.

И когда комиссия уходила, вынимали  графин со спиртом, второй графин – с водой. Закуска – кто что принёс. Общего застолья не было.

Кстати, однажды в разгар мероприятия зашел директор Шумов. Его пригласили выпить.

– А чем закусывать?

Мы разводим руками: уже все съели.

– Вот, пьют и не закусывают!

А Башир практически не пил.

Пензу Рамеев не забывал. Когда он приезжал, вверх по Суре поднималась целая флотилия «казанок». У нас была тогда лодочная компания, а база располагалась рядом с Песками. Мы обычно ходили в район кордона Лемзяй.  На поляне расстилали брезент, устраивались. И Башир с удовольствием выпивал немного сухого вина».

Рассказывает главный конструктор банковских систем Е. Б. Рассказов: «Рамеев приехал в Пензу с двумя помощниками: Беликов Юрий Николаевич и Маккавеев Валерий Степанович, его любимые ученики. Они стали начальниками отделов, помощниками и друзьями. Ходило много разговоров, как он был направлен в Пензу. С ним хотел ехать весь отдел СКБ, но отпустили только двух. И младший персонал.

Рамеев был вникающий в дела человек. Поражал всегда подтянутостью,  даже какой-то военной. Среднего роста, довольно плотный. Видимо, занимался спортом. С ним приехала жена Вера Ивановна.

Носил костюм. Всегда белая рубашка, а вот галстуки надевал не всегда. Выходные костюмы – тонкого сукна, а на работе – обычные, черные и серые.

В первый раз к Рамееву в кабинет я попал после сдачи модели машины ЭИ-С. Видимо, он присматривался ко мне. Небольшой кабинет, скромный. Кроме стола и приставного, ничего нет. Окно сбоку. На столе ничего, кроме телефона и бумаг стопочкой. Иностранные журналы. Он сам не читал, но мог отметить, что ему надо перевести.

Рамеев очень вежливо сказал, что мне нужно выехать в Дубну рассказать о модели Эи-С. Мне было 29 лет, шел 1957 год. Я сходу отказался: есть начальник лаборатории, он лучше знает машину.

– Мало ли, что лучше. Им нельзя – они не допущены к секретным работам. А сам я не поеду, потому что вы лучше знаете эту модель.

Рамеев провел со мной беседу, как надо себя вести. Обязательно нужно было сказать, что «Уралы» поставлены на поток. И за ними будущее.

Я съездил, вернулся, доложил Рамееву.  Беседа шла непринуждённо. И невольно я начал представлять не только свой участок работы, а всю ее в целом. Через месяц меня назначили начальником лаборатории и руководителем разработки машины «Коралл». Она была закрытой. Я обратился к Рамееву с вопросом:

– А вы, Башир Искандерович, к таким работам допущены? А то мне больше советоваться не с кем.

– Допущен.

За кадрами Рамеев следил очень четко. Он добивался, чтобы вокруг него были талантливые энергичные ребята. Приглашал преподавателей политехнического института, они читали лекции по дисциплинам, близким к нашей тематике. В общем, он непрерывно обучал своих сотрудников и воспитывал.

При этом к мужчинам у него было суровое отношение. Если ты пошел на вычислительную технику – у тебя нет ни личного времени, ни семьи. Мог вызвать в три часа ночи, если с машиной был какой-то непорядок. И сам был на работе.

А вот к женщинам относился в высшей степени уважительно, более внимательно. Никогда им не приказывал.

– Ну, Людмила Анатольевна, сегодня надо немножко остаться. Как вы – сможете?

Когда шли разработки внешних устройств машины, он вызвал меня и начальника лаборатории ночью. А в ночь мы назначили дежурить ведущего инженера. Когда мы пришли, машина молчала. Мы стали искать инженера. Его не было. Но в стойку кто-то залез и что-то делает внизу, выступает только обтянутая брюками часть тела.

Евгений Николаевич Павлов ладонью и припечатал по ней:

– Что же ты не мог тут справиться, Коля!

И вдруг из стойки появляются очки. Рамеев.

– Озорник вы, Павлов.

А я в эту минуту очень серьёзно говорю:

– Проведем с ним беседу, Башир Искандерович.

Всё обошлось. Никаких обид.

Рамеев был очень доступен: надо было только позвонить, и он назначал время. Но он был натурой увлекающейся.

Иногда придешь, а он что-то увлеченно обсуждает с предыдущим посетителем. Мы с начальником отдела однажды обиделись. Сидели-сидели, ждали-ждали. Потом встали и сказали:

– Башир Искандерович, когда у вас будет время, тогда и вызывайте.

И ушли.

Он ничего не сказал, но понял, что мы правы. И в последующем откладывал текущие дела.

В Пензе раскрылся его талант организатора, руководителя.

Рамеев очень внимательно следил за тем, чтобы все сотрудники были загружены. Обходил с директором отделы и смотрел, как используется младший персонал. Требовал, чтобы инженер не делал того, что может сделать техник.

И вот была подготовлена лаборатория, чтобы разрабатывать тесты для машины. Собрали всех подготовленных специалистов. Надо было начинать разработку, но это можно было сделать после того, как Рамеев утвердит систему команд. А он не укладывался в график. Шумов видел это и решил деликатно поправить своего главного инженера. На совещании говорит:

– Башир Искандерович, я вчера без вас ходил по третьему этажу. А в лаборатории девочки, молодые специалисты, от безделья ногами болтают.

Рамеев понял намек. И очень серьезно ответил:

– Виктор Алексеевич, вы еще недельку-другую в эту лабораторию не заходите.

Рамеев придерживался принципа, который заключается в разделении ответственности. Это значит максимальная свобода, но и максимальная ответственность. Это нужно, чтобы оставалось время самому заниматься разработками.

Раз меня вызвал Шумов и начал ругать: вы это не сделали, это упустили. Я сначала помалкивал, потом вижу, что дело принимает серьезный оборот и может кончиться выговором или лишением премии, начал потихоньку огрызаться.

Шумов был неумолим, но окончательное решение он принимал вместе с главным инженером. Нажал кнопку, вызвал Рамеева. Тот спрашивает:

– А что у вас делает Рассказов?

– Воспитываю. Он же не понимает общую политику института.

Рамеев поглядел на меня, выдержал паузу и спросил Шумова:

– А разве мы ее поручали Рассказову?

– Нет, не поручали. А вы знаете, что он хочет?

– Знаю. Он хочет, чтобы весь институт работал на систему «Банк». И правильно, что он так хочет. Иначе нам не надо было назначать его Главным конструктором системы.

Рамеев требовал очень внимательного отношения к проведению наладочных работ. Это так и называлось – сто мелочей. И тут произошла заминка с разработкой считывающего устройства с перфокарт.

Рамеев вызывает меня:

– Евгений Борисович, кто у вас назначается в первую смену?

– Самые лучшие разработчики.

– А во вторую?

– Там нагрузка меньше, назначили Жогову, только что окончила  институт.

– Позовите сюда Жогову.


– Как Вы думаете, почему в Вашу смену устройство работает лучше, чем когда его обслуживают разработчики?

– Башир Искандерович, это просто: я не умею паять, поэтому в схему никогда не лезу паяльником. Я сначала проверяю перфокарты – по ГОСТу они или не по ГОСТу. А разработчики сразу лезут паяльником.

Тут же был написан приказ, чтобы инженеры после сдачи документации в устройства паяльниками не лазили: только с письменного разрешения начальника лаборатории или начальника отдела».

В феврале 1958 года началась разработка ЭВМ «Урал-2». Цель – повысить скорость вычисления в 100 раз. На ее разработку и запуск в серию ушел 1 год. «Урал-2» в декабре 1958 года выполняла тест-программы со скоростью в 50-100 раз больше, чем «Урал-1». В начале 1959 года она решала задачу о движении тела в пространстве за 8 минут вместо 8 часов на «Урале-1».

Филиал СКБ преобразуется в НИИ управляющих вычислительных машин. Директор – В. А. Шумов, главный инженер – Рамеев. Он выдвигает идею создания ЭВМ «Урал-3» и «Урал-4».

К 1965 года выпущено 375 «Уралов». Малая универсальная ЭВМ «Урал-1» стала настоящей учебной партой для сотен математиков.

Вскоре появились «Урал-3» и «Урал-4». Пенза в те годы стала ведущим центром по разработке и производству универсальных цифровых электронных машин.

Рамеев ставил все новые и новые задачи.

В январе 1958 года отдел В. С. Маккавеева работал над проектированием памяти. Все работали с большим энтузиазмом. И с чувством гордости пригласили Рамеева посмотреть на первое решение задачи. Рамеев посмотрел на мигающие лампочки панели сигнализации, подошел к одному из шкафов и стукнул кулаком. Машина тут же перестала считать. Пришлось лечить «контактную болезнь».

Впрочем, не всегда работа шла как по маслу, без сучка и задоринки.

При разработке «Урала-11» в 1963 году столкнулись с проблемами. Время уходило. Главк торопил. Рамеев оправдывался. В какой-то момент высказал А. Н. Невскому недовольство в резких выражениях, совершенно ему несвойственных.

Затем принес директору проект приказа о наложении взысканий на начальников отделов, ответственных за разработку, – А. Н. Невского и Е. Б. Рассказова. Директор объяснил, что без согласия партбюро наложить взыскание на парторга НИИ Е. Б. Рассказова не может.

Беспартийный Рамеев порвал проект приказа.

К началу 1965 года на пензенском заводе САМ завершили выпуск ЭВМ первого поколения.

Институт переехал в новое, пристроенное с запасом здание.  Только забор разделял НИИ и завод. Но в заборе оставалась калитка. Естественно, там стоял вахтер. Это значит, что в охране было 4 человека, чтобы охранять калитку, которой не каждый день и пользовались. Много раз эту калитку пытались закрыть, но руководство такой самодеятельности не допускало. И эта калитка без преувеличения очень способствовала научному прогрессу.

Свой метод руководства Рамеев обобщил в письме к Б. Н. Малиновскому: «В процессе проектирования обсуждал с разработчиками основные решение и ход работы. В остальном ведущие разработчики и руководители подразделений имели полную свободу».

Причем, предпочитал обсуждать технические вопросы с каждым в индивидуальном порядке. Более общие вопросы обсуждались на совещаниях.

Уже в 1959 году у Рамеева стало созревать предложение, предусматривающее разработку полупроводникового совместимого ряда ЭВМ различной производительности. Он часто закрывался в своем кабинете и долгими вечерами сидел за кульманом рядом с письменным столом. Он  моделировал состав семейства машин, их структуру, архитектуру, интерфейсы.

В 1962 году Рамееву без защиты была присвоена учёная степень доктора технических наук. А могли бы избрать и академиком, но у Рамеева было мало печатных работ, только машины.

Стараниями Рамеева Пенза стала колыбелью мощной научной школы в области универсальной цифровой электронно-вычислительной техники. Сам Рамеев скромно называл ее пензенской.

Для своих соратников Рамеев был не просто учителем. Или даже так – Учителем. Сейчас бы сказали, что он был гуру, то есть авторитетом непререкаемым и даже абсолютным. Когда Рамеев уехал, ученики и соратники обиделись. Им казалось, что он их предал.

Блок четвертый. Серенада силиконовой долины

На самом деле, это было, конечно, не так.

В СССР уже существовали десятки заводов и НИИ по вычислительной технике. Координировать их деятельность из Пензы становилось все труднее. И в августе 1968 года Рамеев уезжает в Москву. Его назначают заместителем Генерального конструктора разрабатываемой Единой Системы ЭВМ. Главным инженером НИИММ стал А. Н. Невский.

А для Рамеева, как и для всей вычислительной техники в СССР, началась тихая драма, которая еще ждет своего Шекспира. Кому-то в голову пришла идея отказаться от отечественных разработок и перейти на систему IBM. Посчитали, что самим разрабатывать слишком дорого. Накал страстей был запредельный, но все проходило тихо – на заседаниях, конференция, дискуссиях. И в циркулярных указаниях ЦК КПСС и Совета Министров. Никита Хрущев вместе с кукурузой импортировал в страну и электронику.

Конструкторы разделились на два лагеря: одни утверждали, что надо развивать свою электронику, другие доказывали, что не сможем. Что IBM может привлечь для решения своих задач до 30 тыс. математиков, а мы – в лучшем случае только 100.

Дело в том, что центры разработки ЭВМ оказались разбросанными по необъятной стране – Москва, Минск, Киев, Ереван, Прибалтика. Причем, при нулевой отдаче Прибалтика финансировалась на порядок выше. Скажем, Пензе – 400 тыс. руб., а Прибалтике – 4 млн.

А ведь Пенза могла бы стать советской силиконовой долиной, научные разработки не уступали американским, а в чем-то и превосходили. Академик В. С. Семенихин сказал так: «С точки зрения систем и системного подхода ПНИИММ – самый сильный».

В декабре 1969 года в Минрадиопроме состоялось представительное совещание. Решался вопрос о переходе на систему IBM. Через несколько месяцев на коллегии министерства этот вопрос был решен окончательно. Накал страстей был так высок, что прямо на коллегии заместитель министра М. К. Сулим подал в отставку. Поступок небывалый для советского чиновника подобного ранга.

Рамеев тоже подал заявление об освобождении его от должности заместителя Генерального конструктора ЕС ЭВМ. Министр заявление подмахнул не глядя.

Рамееву предложили должность начальника главного управления вычислительной техники Государственного комитета по науке и технике при СМ СССР. Но, поскольку Рамеев так и не стал членом КПСС, его утвердили только на должность заместителя.

Он сделал еще много полезного для развития науки в стране. Но он лишился главного в своей жизни – конструирования ЭВМ. Он резко сдал. Глаза потухли.

Пензу Рамеев не забывал. Когда появлялся в НИИ, ему освобождали кабинет главного инженера.

А 16 мая 1994 года Рамеев скончался. Ушел из жизни последний из замечательной плеяды основоположников вычислительной техники в СССР.

Пока комментариев нет. Будьте первым!

Оставить комментарий


— обязательно *

— обязательно *