cheap bike jerseys

Two hours into the ceremony, Alfonso Cuaron's box office hit and visual marvel "Gravity" had accrued six Oscars, winning for cinematography, editing, score, visual effects, sound mixing and sound editing. mlb jerseys You can't get that readily from canned pineapple. It has to come from a fresh pineapple. So when you first buy your pineapple, one of the things you want to do is take it and put it in something and turn it upside down. ALICE MONSAERT: This piece of equipment is called the BOSU, B O S U. It stands for "both sides up," and it evolved into the fitness industry from the stability ball. The stability ball is nice and round. Wine is a wonderful accompaniment to this dish. A chianti or zinfandel is a traditional wine paired with tomato sauce and pasta. The cannoli is a popular Italian desert that consists of a deep fried pastry with a sweet ricotta cream filling that is sprinkled with powdered sugar.. Many cereals contain refined grains that are sweetened with sugar. Although these cereals may taste good, they are high glycemic foods that can rapidly increase your blood sugar levels and soon lead to low blood sugar and more sugar cravings. Sugared cereals are especially dangerous and even life threatening foods for diabetics. Cooking (especially boiling) can zap up to 50 percent of the antioxidants in some vegetables, according to a 2009 study published in the Journal of Food Science.confirm what we suspected for some time: A positive outlook on life and laughter can actually help you to live longer, Harry says. For example, a Yale University study of older adults found that people with a positive outlook on the aging process lived more than seven years longer than those who did not, while a 2012 study published in Aging found that positivity and laughter are defining characteristics in people who celebrate their 100th birthday.Positive thinking increases the brain levels of the hormone Brain Derived Neurotropic Factor, which improves memory, helps to alleviate depression, and fights Alzheimer disease, Harry explains. What more, the simple act of laughing decreases levels of the stress hormone cortisol as well as inflammation, she says.Reach Your Target BMI: Add 3 YearsA barometer of body composition, body mass index (BMI) compares weight to height by dividing weight measurement (in kilograms) by squared height measurement (in meters). When we first started I said, 'I don't know. indianapoliscoltsjerseyspop Brad Pitt, left, and Steve McQueen pose in the press room with the award for best picture for "12 Years a Slave" during the Oscars at the Dolby Theatre on Sunday, March 2, 2014, in Los Angeles. It marks the first time a film directed by a black filmmaker has won best picture. The moptop prof communicates as if in the midst of a very jolly acid trip, all blissed out smiles and wide credulous eyes.

cheap nfl jersyes

And it's been an honor to be here for this first season.". cheap jerseys Singing his nominated "Happy" from "Despicable Me 2," Pharrell Williams had Streep and Leonardo DiCaprio dancing in the aisles.. She had pizza delivered, appealing to Harvey Weinstein to pitch in, and gathered stars to snap a selfie she hoped would be a record setter on Twitter, (1.4 million tweets in an hour and still counting). Sir David would have got a lot closer to those baboons, mind.. cheap jerseys One participant, Meryl Streep, giddily exclaimed: "I've never tweeted before!". Glowing backstage, she cradled her statuette: "I'm so happy to be holding this golden man.". Without recourse to naff CGI, he explained how the earth position in relation to the sun and moon induced climatic changes which somehow forced our forebears to think in order to survive, leading to an enlargement of cerebral capacity.. philadelphiaeaglesjerseyspop "Look, this was the first season for me," said Stern. cheapjerseys com To a standing ovation, Bono and U2 performed an acoustic version of "Ordinary Love," their Oscar nominated song from "Mandela: Long Walk to Freedom," a tune penned in tribute to the late South African leader Nelson Mandela. miamidolphinsjerseyspop Though the ceremony lacked a big opening number, it had a steady musical beat to it. cheap jersey wholesale review If the Mexican Cuaron wins best director for the lost in space drama, as he's expected to, he'll be the first Latino filmmaker to take the category.. wholesale nfl jerseys The story then cut to Kazakhstan where three inhabitants of the space station were coming in to land and Cox was on hand to get very excited about Euclid and Newton.. (Photo by Jordan Strauss/Invision/AP)(Photo: Jordan Strauss Jordan Strauss/Invision/AP)LOS ANGELES Perhaps atoning for past sins, Hollywood named the brutal, unshrinking historical drama "12 Years a Slave" best picture at the 86th annual Academy Awards..

Журнал вольнодумства

Боже, царя храни

Юрий Фадеев, 63 года, прозаик, поэт, литературный критик, журналист, автор цикла неопубликованных романов о начале христианства и книги стихов «Беседы с ветром». Пишет книги по корпоративной истории и статьи для «Улицы Московской».

Во втором выпуске «Парка Белинского» были опубликованы фрагменты романа Юрия Фадеева «Боже, царя храни», написанного в жанре альтернативной истории. Последний российский император Николай Второй представлен в романе как царь-реформатор.

В третьем выпуске «ПБ» знакомит вас с главами романа, в которых описана встреча царя с лидером русских революционеров Владимиром Ульяновым-Лениным.

Глава четвёртая

Шпионские страсти

– Пора, ваше величество, встретиться с Лениным.
– Вы полагаете, Владимир Николаевич? – царь был разочарован встречей с Плехановым. Может, и гениальный учёный, марксистам лучше знать, но путь, который он указывал в своих трудах, был неприемлем для России. И царь несколько охладел к встречам с лидерами крупнейших партий.
– Да, пора, – настаивал полковник.
– Ну что ж. И как это можно устроить?
– А вы напишете ему письмо.
– Я?
– А почему бы и нет? Плеханову вы написали.
– Действительно. Так и напишу: Господин Ульянов, я хотел бы поговорить с вами о судьбах России.
– Замечательно, государь. Коротко и ясно.
– Вы полагаете?
Царь обмакнул перо в чернила и, подумав немного, написал письмо аккуратным разборчивым почерком.

Париж. Улица Мари-Роз, дом 4.
На третьем этаже скромная двухкомнатная квартира. Здесь с 1909 года проживает товарищ Ленин с женой Надеждой Константиновной и тёщей.

В одной комнате разместился сам Владимир Ильич с женой, для чего комната делилась на рабочий кабинет и спальный уголок. Во второй комнате обосновалась тёща.

Звонок с улицы прозвучал уверенно, потому пожилая консьержка поспешила на зов. На пороге стоял важный господин, такие посетители никогда ещё не приходили в этот дом на окраине.
– К господину Ульянову, он дома?
– Да, на третьем этаже, – ответила консьержка, ворча, и, если перевести её французскую речь на язык родных осин, получилось бы такое: и шляются, и шляются, всякой твари по паре, спасу нет. И всё к этому Ленину.

Важный господин поднимался, важно стуча по ступеням тростью. Заинтригованная консьержка слышала, как прозвенел звонок в квартире. Но дальше она ничего не поняла, поскольку говорили по-русски.

– Господин Ульянов?
– Да, а вы, собственно, по какому вопросу… – Ульянов хотел по привычке добавить «товарищ», но одним своим видом господин свидетельствовал о принадлежности к охранке.

Прибывший коротко и официально сказал:
– Вам письмо, господин Ульянов. Желательно получить ответ немедленно. Можно в устной форме.
Саркастически улыбаясь, Ленин вскрыл конверт. На листе простой бумаги было написано:
Милостивый государь Владимир Ильич!

Государственная необходимость настоятельно требует встречи с Вами. Прошу Вас незамедлительно приехать в Москву. Проезд до Москвы и обратно будет оплачен по первому Вашему требованию. О прибытии сообщите телеграммой.
Заранее благодарен.

Уважающий Вас Николай.
Прочитав, Ленин демонстративно порвал листок на четыре части и бросил в лицо посланцу.
– Передайте вашему хозяину: я никуда не еду. И говорить мне с господином Романовым не о чем.
– Я понял. Честь имею.
Посыльный повернулся и покинул квартиру.

Этим же вечером заведующий иностранным бюро Департамента полиции в Париже Александр Александрович Красильников читал запись приватной беседы двух революционных супругов.
– Надюша, ты только представь: Николай Кровавый предлагает мне поговорить с ним о судьбах России. Какая наглость! Какое коварство! Думает, нам есть о чем говорить. Это непостижимо! Для любого разумного человека, повторяю, это просто непостижимо. Он думает, что я совсем глуп и поверю в его искренность? Да это ловушка! Примитивная ловушка.
– Да, Володя, я тоже так думаю. И ты никуда не поедешь.
– Вот именно – никуда. Архиправильная мысль. Никуда».
– А вот тут вы ошибаетесь, господин Ульянов, – ласково сказал Александр Алексеевич, поджигая листок с записью беседы и задумчиво глядя, как в пепельнице обугливается и съёживается бумага. – Архиошибаетесь, господин Ульянов.
И рассмеялся: источник сведений был надёжный. О нём знал только сам заведующий иностранным бюро, и больше никто во всём мире.

Ленин в котелке, в узком пальто с бархатным воротником, невысокий, ничем не выделяющийся в толпе, с виду простой коммивояжёр, каких в Париже тьма тьмущая, шёл по бульвару прогулочным шагом.
Зима в Париже – это не зима в Москве.

На душе было приятственно, поскольку в глубине души все-таки льстило, что император собственноручно написал ему письмо. В том, что письмо написано собственной рукой его императорского величества, Ленин не сомневался.
– Владимир Ильич? – господин, шедший навстречу, приподнял котелок. Это был Овший Моисеевич Нахамкис, еврей из Одессы, хотя больше походил на какого-нибудь грузчика. В партийной школе в Лонжюмо весной и летом этого уже уходящего года он читал лекции для большевиков из России.
– Здравствуйте, Юрий Михайлович.
Ни для кого не было секретом, что Овший Моисеевич подавал прошение императору, чтобы сменить фамилию Нахамкис на Стеклова. Император в прошении отказал, тем не менее Овший представлялся как Юрий Михайлович Стеклов.
Двум марксистам всегда есть о чём поговорить, особенно если один марксист получил личное письмо императора, а второй марксист имел счастливую особенность всегда быть в курсе всех дел, происходящих среди эмигрантов из России вне зависимости от их партийной принадлежности. Так, разговаривая о насущных проблемах, они свернули один раз, свернули второй и на пустынной улице незаметно поравнялись с чёрным автомобилем, стоявшим у обочины.

Дальше всё было как в дешёвых книжках о похождениях американского сыщика Ната Пинкертона.

Дверцы автомобиля распахнулись, сильные руки в мгновение ока втянули товарища Ленина внутрь. На лицо тут же легла тряпка с хлороформом. Ленин судорожно вдохнул, но возмутиться не успел, погружаясь в глубокий искусственный сон.
– До свидания, товарищ Ленин, – сказал Нахамкис по-русски и помахал вслед отъезжающему автомобилю. – Счастливо провести выходные.

Русская полиция всегда, когда хотела, работала отлично. Иванов со своей безымянной структурой тоже сделал ставку на профессионалов. Так что в Гавр прибыли без происшествий. Скучная, в общем, оказалась поездка. Только в Верноне, как раз на середине дороги от Парижа до Гавра, чёрный автомобиль поменяли на красный.

В Гавре старый зачуханный пароход, перевозивший дешёвые кожи из дикой России в цивилизованную Европу, чтобы здесь пошили модные штиблеты и потом дорого продали их в Россию, ожидал отправления в соответствии с расписанием. Когда невысокого плотного боцмана, едва передвигавшего ноги, до такой степени был пьян, волоком доставили на борт, пароход разразился прощальным гудком и вышел в море. К тому времени, когда боцман очухался, корабль на полных парах шёл в Кронштадт.

Капитан парохода, ссутулив плечи, обтянутые свитером, глядел на стакан. Душа просила горячительного, например, чаю с ромом. Но двигаться не хотелось, все силы ушли на ожидание пьяного боцмана, потом на то, чтобы выйти в море. А теперь обуяла исключительно приятная лень. И капитан со вкусом оттягивал неизбежный момент, когда надо встать, налить в стакан обжигающе крепкого чаю, затем быстро выплеснуть в иллюминатор и заполнить горячий стакан ромом.

Во рту копилась слюна.
Но тут распахнулась дверь, в каюту ввалился матрос, приставленный к боцману.
– Иван Христофорыч, пассажир объявил голодовку.
– Не хочет, пусть не ест, – буркнул капитан, предварительно сглотнув слюну.
– Он требует капитана.
– А я ему – нянька? С ложечки буду кормить?
Но инструкции были чёткие: пассажира доставить в целости и сохранности, по возможности, не чиня насилия. Потому, преодолев лень, капитан встал, как медведь – и ростом, и статью – надвинул фуражку и пошёл к пассажиру.
– И что вы удумали, господин хороший? – спросил Иван Христофорович, остановившись в дверях каюты и приваливаясь к косяку.
– Я требую, чтобы меня вернули назад, – официально, упрямо набычив голову, заявил пассажир.
– Господин хороший, я вас очень понимаю. Но у меня приказ, и я вынужден подчиняться. Пока у меня нет другого приказа, я вернуться не могу.
– Сообщите вашим хозяевам, – Ленин задрал подбородок.
– Незамедлительно, – согласился капитан. – Однако примите во внимание, что сейчас ночь.
– Это ничего не меняет, – упрямился Ленин.
– Очень даже меняет. Я посылаю радио. Дежурный радист принимает. И докладывает дежурному офицеру. Но дежурный офицер совершенно не в курсе событий. Так?
– Предположим. Меня это не касается, – Ленин взглянул на капитана, воплощение невозмутимости и лени. Вот и все они – великороссы – такие: ленивые, невозмутимые, и в своей невозмутимости покорные к любой несправедливости.
– Меня, между прочим, тоже не касается, – заявил капитан, пожимая одним плечом, другим он всё так же опирался о косяк. – Мне приказано доставить груз. Я его доставлю. О его сохранности меня не предупреждали, – капитан лукавил с непроницаемым лицом.

Ленин вскинул голову. Быть просто грузом, к тому же грузом, о сохранности которого не заботятся, оказалось непривычно. И архинеприятно.

А капитан продолжал:
– Значит, дежурный офицер будет ждать утра, потом доложит начальству. Пока начальство свяжется с теми людьми, которые приказали мне доставить груз, пройдёт день. Это в лучшем случае.
– А в худшем? – Ленин заинтересовался.
– Думаю, дня два или даже три. За это время мы прибудем в Кронштадт. И вам легче будет поговорить напрямую с людьми, которые приказали вас доставить. А пока голодать глупо.
– Вы полагаете? – Ленин вопросительно приподнял бровь.
– Я это знаю. И знаю, что бывают обстоятельства, когда надо им подчиняться.
– Вы полагаете? – иронично переспросил Ленин.
– Я это знаю, – повторил капитан. – Вот, предположим, шторм. А я хочу напиться до полной невменяемости. Как свободный человек, я могу это сделать. Но в этом случае я вместе с судном пойду на дно. Я это осознаю всей шкурой. Поэтому я не пью, а иду на мостик и мокну, как цуцик, пока шторм не кончится. И делаю всё, чтобы не потонуть вместе с судном. Вот это в моём понимании и есть настоящая свобода.
– Как вы сказали – осознаю, это и есть свобода? Любопытно, батенька, очень любопытно. Значит, свобода – это осознанная необходимость? И, как вы полагаете, что мне теперь делать?
Ленин вдруг повеселел, вскочил с табурета и встал в излюбленную позу – большие пальцы за жилетку, локти встопорщены – петух, готовый к бою.
– Выпить чаю, – сказал капитан. И сглотнул
– Как вас изволите величать?
– Иван Христофорович.
Ленин залился весёлым смехом. Этот великан ему нравился: Иван, к тому же Христофорович, словно прямой потомок Колумба.
– А баранки у вас, Иван Христофорович, есть?
– Помилуйте, какой же чай без баранок?
– Вот тут я с вами, батенька, согласен принципиально: чай без баранок – это не чай. Будем пить чай.

Глава пятая

Дежа вю

Вошедший был невысокого роста, плотного телосложения. Царь поднялся навстречу.
– Здравствуйте, господин Ульянов.

А сам цепким взглядом разглядывал: костюм не первой свежести, обшлага уже обтрепались, но тщательно отутюженный.
Впрочем, это ещё ни о чём не говорило. Его венценосный папаша Александр III ходил в одних и тех же штанах до тех пор, пока они не начинали просвечивать, являя миру царственные подштанники на царственной же заднице. А бедным человеком его назвать никак нельзя. Просто есть люди, которые лучше себя чувствуют в старой одежде, а к новой привыкают долго. До тех пор, пока не станет старой. И тогда они начинают любить её, и она больше не мешает. Да что там батюшка, и сам Николай П носил сапоги с заплатами.

Но господин Ульянов производил приятное впечатление, несмотря на свой нелепый галстук и настороженность. Глаза – проницательные. Высокий лоб, впрочем, может потому, что лысина увеличивает пространство, свободное от волос, и делает лоб зрительно больше. От господина исходят энергия и внутренняя убежденность, а ум прямо-таки пылает в глазах.
Опасный человек, подумал Николай.

А вот Ленин ничего нового не желал видеть. Николай Кровавый – и всё.

Впрочем, он тоже с несколько ироничным интересом оглядел не очень большое и спартански обставленное помещение, которое служило императору кабинетом в Кремле.

В центре – стол с письменными принадлежностями, зелёной лампой и двумя простыми чёрными телефонами. Большая рамка с фотографией дочерей. Возле стола – этажерка-вертушка с книгами. В простенках – книжные шкафы.
Большая пальма в квадратной кадке – слева от

Близко от письменного стола – кафельная стенка печки с белыми квадратами плиток, центрального отопления в Кремле не было.

За столом – обыкновенное деревянное кресло с плетеным сиденьем. Перед столом – еще один небольшой столик, покрытый зеленым сукном. А по бокам – два мягких кожаных кресла, для посетителей.
У стены – большой кожаный диван.

На столе – пепельница, набитая окурками. Форточка открыта, чтобы вытягивало дым.
Впрочем, Ленин, с интересом оглядывая простой и не очень просторный кабинет, испытывал странное ощущение дежа вю. Если бы он стал во главе империи, то он тоже устроился бы просто, без излишеств. Карта страны – это обязательно. Телефоны, справочная литература. Даже подбор книг, а Ленин быстро пробежал глазами по корешкам, как ни странно, был почти такой же, какой бы потребовался и ему: статистические справочники, Карл Маркс «Капитал», труды экономистов. Вот только пепельница на столе явно указывала, что хозяином кабинета был всё-таки другой человек.

И ещё огромный пушистый ковер на полу почему-то раздражал. Ковёр в своём кабинете Ленин стелить бы не стал. Икону вешать тоже. Религия, как известно, – опиум народа.

– Извините за несколько необычное приглашение, – кажется, самодержец смутился, но сразу же преодолел слабость. – Впрочем, вы сами виноваты. Дела империи требуют… да что там требуют – вопиют. А посоветоваться, откровенно говоря, не с кем.
Они стояли друг против друга. Оба невысокие, оба с бородой, только у Николая борода больше и гуще, да и на голове волос больше, а Ульянов прогрессивно лысел.

Впрочем, у Ленина с Николаем была ещё одна общая черта – в детстве они оба любили мучить кошек.
За обоими стояла немалая сила: за одним – прошлое, традиции, за другим – будущее. За одним – вековой уклад, за другим – надежды на лучшее.
Причем этот другой был полон энергии. Сила рвалась из него, заражая окружающих. Он был прирожденный лидер. И мог настоять на своем. Он мог совершать ошибки, но удивительным образом эти ошибки становились его победой.
Вот этой всё сокрушающей силы, этой уверенности не хватало Николаю. И сейчас, в присутствии Ленина, он явно это ощутил.

Ленин был хорошим экономистом. Его выводы, всегда парадоксальные, тем не менее основывались на всестороннем анализе фактов. И он мог принимать неожиданные решения, которые оказывались наиболее верными.
Хорошо бы привлечь его на свою сторону.

Мешало одно обстоятельство, и Николай понял это интуитивно: Ленин ни с кем не мог поделиться властью. К сожалению, этот господин не привык оставаться на вторых ролях. Его слово должно оставаться последним и решающим. И если будет сотрудничать, то только до тех пор, пока ему выгодно.

Впрочем, у Николая тоже имелись свои преимущества: привычка к дисциплине, работоспособность, аналитический ум.
Возможно, в эти минуты решалась судьба империи.

– Садитесь, господин Ульянов. Разговор, надеюсь, будет долгий. И взаимно полезный, – Николай указал на кресло, сам прошел за стол и сел.

Неплохо бы им поговорить, как водится у русских, за водочкой. Но Николай пил мало, а Ленин вообще пил только красное вино и пиво. А за красным вином разве может состояться откровенный разговор?

К тому же мешало не столько различие в общественном положении, сколько то, что оба они числились русскими исключительно по бумагам, да ещё по вероисповеданию. У одного преобладала немецкая кровь, у другого вообще было намешано столько, что его национальная принадлежность определялась с трудом. Хотя для обоих русский язык был родным.
– Вы полагаете, что нам есть о чём говорить? – спросил Ленин напористо.
– Полагаю, да. Я прочитал некоторые ваши книги. Но я не убеждён, что путь, который выбрали вы и ваши соратники, единственно правильный.
– У вас есть альтернатива?
– Да. Реформы.
Ленин саркастически усмехнулся:
– Поздно спохватились, ваше величество. Гангрена расползлась, захватив весь аппарат власти. Больному припарки не помогут, только радикальные средства.
– Революция?
– Вот именно. Народ, знаете ли, устал жить по-старому, а верхи не могут управлять по-новому. Наши требования просты: фабрики и заводы – рабочим, земля – крестьянам, власть – Советам.
– Звучит красиво. И вы на самом деле думаете, что рабочие, собравшись вместе, сделают лучше, чем один специалист?
– Специалисты будут работать под контролем рабочих.
Царь едва приметно усмехнулся в усы:
– Значит, один умный будет работать, а сотня дураков будет его учить, что делать?
– Мы выучим своих специалистов, они будут плоть от плоти рабочего класса и крестьянства. И они будут до последней капли крови защищать интересы трудового народа.
– Звучит красиво, – повторил царь и потянулся за папиросой, но, заметив, как поморщился собеседник, отодвинул папиросы подальше. – И вы искренне в это верите?
– А вы сомневаетесь? Если кто-то будет уклоняться, партия поправит.
Царь вновь с сожалением взглянул на папиросы. Вытащить, размять, ощущая, как хрустит табак под пальцами, как его аромат щекочет ноздри, поднести спичку, вдохнуть дым, а в это время обуздать мысли, которые вдруг понеслись по наезженной колее.

Не всегда представители народа, выбившись наверх, свято блюдут интересы этого народа. Иногда они становятся очень убеждёнными палачами. И партия, провозгласившая лозунги братства, равенства и любви, очень быстро забывает о них, когда во имя лозунгов надо отказаться от удобной и обеспеченной жизни. Впрочем, говорить об этом – напрасно тратить время, господин Ульянов свято уверен в своей правоте.
– Значит, революция? – переспросил царь, меняя тему. – Но революция не обойдется без крови.
– Да, кровь будет. Эксплуататоры не захотят добровольно расстаться с богатствами, которые захватили.
– То есть будет гражданская война?
– Мы к ней готовы.
– А вас не пугает, что будет разрушено многое, что достойно сохранения?
– Почему нас это должно пугать? Поймите, рабочие и крестьяне – такие же люди. Это не рабочий скот, впрочем, и со скотом нельзя так обращаться.
– Тут вы, пожалуй, правы, – кивнул царь. – Со скотиной мы обращаемся не в пример гуманней. И как вы обуздаете эту стихию, когда брат пойдёт на брата?
– Мы готовы пойти на революционный террор.
– Но он может оказаться неуправляемым. Начнется война всех против всех. Россия просто погибнет как государство.
– Россия заслуживает такой участи. Главное, чтобы во всем мире начался революционный пожар.
– Вандея, – произнёс тихо царь. – Во всемирном масштабе.
– Новое всегда рождается в крови, ваше величество. Мы не боимся крови ради рождения нового общества.
– Вы, как я понимаю, пойдёте к цели напролом, не страшась хаоса и жертв.
– Но ведь и вы, защищая свои цели, патронов не жалеете.
– Мы защищаем порядок.
– Порядок, удобный вам, когда можно блистать, ничего не делая, паразитируя на крови простого на-рода.

Николай застыл лицом. Так с ним ещё никто никогда не разговаривал. А впрочем, и некому было так разговаривать.

А он, боится ли крови он сам? Николай поднялся из-за стола, жестом показал господину Ульянову – сидите, прошёлся по кабинету. Пожалуй, и он не боялся крови. Достаточно вспомнить события на Ходынке во время коронации. Или Кровавое воскресенье, с которым так и не наступила полная и окончательная ясность. То ли это глупость, то ли хорошо организованная провокация жандармов. Впрочем, самодержец полностью отвечает за глупость своих подданных. Особенно за глупость тех, кто исполняет его приказы.

На Москву опускались зимние сумраки, окна синели, наливаясь темнотой. От кафеля печки струилось тепло, настольная лампа под зелёным абажуром светила уютно, и казалось, что беседуют единомышленники.

Но это было обманчивое впечатление.
– Итак, реформы вы отвергаете, – сказал царь, то ли спрашивая, то ли утверждая.
– Вот вы, ваше величество, – Ленин произнёс с лёгкой иронией, которую царь, как человек воспитанный, не заметил, – строите церкви и соборы. А надо строить заводы.
– Вы правы, – тут же согласился Николай. – Давайте строить их вместе.
– Они должны принадлежать рабочим.
– В дальнейшем они и перейдут рабочим. Но сейчас слишком мало времени – скоро война.
– Раньше надо было думать, – мстительно сказал Ленин.
– И снова вы правы. Но помогите сейчас родине.
– У пролетариата нет родины, – подходящей цитатой из марксизма срезал Николая Ленин.
– У всякого человека есть родина. Есть то, что выше его принадлежности к определенному социальному слою.
– Но не у пролетариата.
– Пролетарии всех стран, соединяйтесь? – теперь царь подпустил иронии.
– Именно.
– И когда они, по-вашему, соединятся?
– В самое ближайшее время.
– Сомневаюсь. Да, очень сомневаюсь.
– В вас говорит ваша сословная ограниченность.

Николай блеснул глазами. Спор его развеселил.
– А вы знаете, какие настроения преобладают в Германии? Да, в той самой Германии, на чью поддержку в пролетарской революции вы рассчитываете. Что говорят ваши друзья немецкие социалисты о пангерманизме?
– Эта риторика не имеет никакого отношения к рабочему классу, – сказал Ленин, как отрезал.
– Возможно, – слегка усмехнулся император. – Но согласитесь, что сама идея о превосходстве германской нации над всеми остальными народами заразительна. Германская нация – самая образованная, самая дисциплинированная, самая деловая. И потому в самый короткий срок смогла достичь впечатляющих успехов в экономике. И, значит, ей принадлежит ведущая роль в мире. Ваш любимый Гегель доказал, что главная роль в мировом прогрессе принадлежит германцам. Существуют планы создания Великой Германии от Северного и Балтийского морей до Персидского залива и Красного моря. Это район приложения немецких экономических сил. – Царь снял книгу с полки. – Фон Бернгарди «Германия и следующая война». Рекомендую для ознакомления. Впечатление, что писал больной человек, но он возглавляет военно-исторический отдел германского Генштаба. И, значит, книга одобрена на самом высоком уровне. Судя по тиражам, самим кайзером. Позвольте процитировать, – царь открыл книгу на одной из закладок – «…требуется раздел мирового владычества с Англией. С Францией необходима война не на жизнь, а на смерть, которая уничтожила бы навсегда роль Франции как великой державы и привела бы её к окончательному падению. Но главное наше внимание должно быть обращено на борьбу со славянством, этим нашим историческим врагом».
Кстати, ваш учитель Маркс тоже не любил славян. И самое главное, эти идеи преподают в школе. Сколько среди учащихся рабочих, вы не знаете?
– Повторяю: никакого отношения к рабочему классу это не имеет.
– Возможно, – опять не стал возражать император. – Но мировая революция то ли будет, то ли нет, то ли завтра, то ли через сто или двести лет. А тут взял винтовку и под руководством кайзера завоевал себе поместье со славянскими рабами, кофе по утрам и пиво по вечерам. Много пролетариев устоит против такого соблазна?
– Немного, – вынужден был признать Ленин. – Но самые стойкие продолжат борьбу.
– Те, кому не достались славянские рабы и пиво?
– Самые убеждённые.
– Не думаю. Они вспомнят о пролетарском интернационализме только тогда, когда мы основательно набьём им морду. А для этого нам сейчас как никогда нужно единство нации. А вы сеете семена раздора.
– А вы?
– И мы. Давайте работать вместе.
– Не получится.
– И вас не смущает, что ваши товарищи по социализму Бебель и Либкнехт призывают встать на защиту европейской цивилизации от разложения её примитивной Россией? Вам не жаль соотечественников, которых будут убивать просвещённые европейцы?

Такого Ленин не ожидал. Неожиданно он столкнулся с прекрасным полемистом, гибким и разбирающимся в том, что говорит. И ещё одну особенность подметил товарищ Ленин, подметил с некоторым удивлением: Николай не производил впечатления нерешительного человека. Напротив, уверенность проступала во всём: в том, как он держал голову, как двигался, как внимательно приглядывался – этот Николай в отличие от Николая прежнего знал, что делает, и знал, для чего это делает.
– Так что напрасно вы уповаете на революцию, Владимир Ильич. Вы разбудите такую стихию, что вам придётся затем употребить такую жестокость, после которой все мои репрессии, как вы говорите, покажутся детским лепетом.
– Революций без жестокости не бывает. И жестокость эта будет необходимостью защитить революцию. Революция гроша ломаного не стоит, если она не умеет защищаться.
– А люди? Вам не жалко людей?
– Вы проповедуете абстрактный гуманизм. А то, что сейчас ежедневно, да что ежедневно – ежечасно, кто-то умирает от голода, вас не волнует.
– А вы каждому дадите кусок хлеба?
– Он заработает это свободным трудом, без эксплуатации. И не только кусок хлеба, но и масла. В конечном счёте правда всегда за народом.
– Об этом я не думал, – честно признался Николай. – Мне кажется, – помолчав и поразмыслив, сказал с внутренней усмешкой, – правда народу и не очень нужна. Павел был великий государь, но ему не повезло – правил слишком мало, а противников было слишком много… И какое дело народу до Павла?
– Если бы Павел, как вы говорите, был великий, он победил бы своих противников. У него были замечательные планы, но ему не хватало решимости растоптать противников.
– Ах, вот как…

Несмотря на картавость, низенький рост, в Ленине чувствовалась убежденность. Он был умный, волевой, целеустремленный. И в нем присутствовала та сила, которой не хватало Николаю. Но иметь сильное государство, уверенно идущее по пути реформ и с каждым днем улучшающее благосостояние своих граждан, Ленину, пожалуй, сейчас не нужно.
Только во время смуты он сможет стать выдающейся фигурой.

Царь чувствовал, что проигрывает спор, и проигрывает не потому, что не прав, а просто нет у него такой гибкой психики, нет такого умения – сразу находить неотразимые доводы. Или по виду неотразимые, чтобы поставить противника в тупик, завладеть инициативой, пока он соображает, как правильно ответить, обрушить на него град новых доводов, а в итоге навязать ему свою волю.

Это нужно уметь. Или, вернее, родиться с таким умением.
Но одни бывают всегда правы в споре. Другие – в деле. И второе важней.
И царь резко оборвал спор.

Однако что-то смущало Николая. Ему по-прежнему был интересен этот господин. Интересен и опасен. И с ним следовало разобраться основательно, не в одной официальной беседе. Возможно, с Ульяновым его
разговор и закончился. Но с Лениным он явно не доспорил.
– Я чувствую, мы не договоримся. Жаль, – сказал он.
Собеседник слегка улыбнулся раскосыми глазами. Вот и царя он победил своей неукротимой логикой. Тому и возразить нечего.
– Скажите, господин Ульянов, как охота во Франции? – вопрос был с подвохом.
– Какая охота может быть во Франции? – удивился Ленин.
– А если я приглашу вас завтра побродить с ружьишком, вы не сочтёте это насилием над вашей личностью?
Знал, искуситель, чем соблазнить. От охоты Ленин отказаться не смог. По морозцу да за зайцами. Милое дело.
Как только за Лениным закрылась дверь, царь тут же потянулся к папиросам.

Глава шестая

Всеподданнейший доклад

Ленин вышел из кабинета в задумчивости. Его тут же подхватил полковник с флигель-адъютантским вензелем на погонах.
– Разрешите вас сопровождать, Владимир Ильич. Меня зовут Владимир Николаевич, мы с вами, оказывается, тёзки. Время позднее, не пожелаете в ресторан – поужинать?
– А нет ли чего домашнего? – спросил Ленин, щурясь на полковника, явно из тех, кто ради чинов всегда готов услужить.
– Соскучились в Париже по русской кухне?
– Архиверно мыслите, господин полковник.
– Я распоряжусь.

Ужин подали скоро: селёдка с лучком, картошечка с вологодским маслом, пироги, грибы, огурчики, заливное, мясо, водка в графинчике.
– Тепло у вас здесь, уютно, хочется расслабиться и сибаритствовать. Беспечно живёте, – заметил вождь пролетариата.
– Так ведь на то и Русь-матушка, – согласился полковник, разливая водку. – Я слышал, что вы не пьёте, Владимир Ильич, но грех не уважить русскую трапезу.
– Вы полагаете?
– И не сомневайтесь, – и подумал: а вот насчёт беспечности вы несколько ошибаетесь, господин Ульянов, вихри враждебные так и веют, так и веют над нами. И рады бы пребывать в барском благодушии, а время вышло. Но не сказал.
После ужина полковник предложил прогуляться.

Ленин, подумав, согласился. Нельзя упускать возможности побывать в самом сердце империи. Тем более он пока не мог понять, чего добивался Николай, сменив Санкт-Петербург с его великолепным Зимним дворцом, а в том, что дворец великолепен, Ленин не сомневался ни минуты, на Москву, на древний и далеко не блистающий Кремль.
Видимо, здесь крылся какой-то замысел, как, впрочем, и в том, что Николай вызвал для беседы сначала Плеханова, а потом и его.

И во время экскурсии Ленин надеялся, подспудно, конечно, не формулируя задачи, как многое из того, что мы делаем, следуя скорее неясным побуждениям, чем осознанным решениям, узнать кое-что полезное для борьбы с царизмом. В самом его сердце, так сказать. Кремль действительно был и остаётся сердцем Москвы, а Москва… Как много в этом звуке для сердца русского… Ну, и так далее, хотя, пролетариат отряхнёт этот самодержавный хлам со своих ног. И с мозгов тоже.
Морозный воздух бодрил. Скрипел снежок под ногами. Сияли звёзды в просторной выси. И не было им никакого дела до амбиций невысокого плотного господина, озиравшего цитадель царизма.

А Кремль, тесно застроенный, в бесконечных переулочках, с нелепыми зданиями, прилепившимися к старинным постройкам, впечатления не производил. Не впечатлял. Ленин то и дело отмечал, что вот это бревно он обязательно бы оттащил куда-нибудь подальше, эту нелепую пристройку снёс к чёртовой бабушке.

В конце концов, таким же нелепым зданием представлялась ему вся Российская империя. Вместе с полковником, которого Владимир Ульянов-Ленин не оценил. Впрочем, полковник был не в обиде.

Глава седьмая

Царские Горки

Подмосковье замели вьюги, снега лежали глубокие.

Въезжали в Горки – солнце уже поднялось. День стоял бирюзовый и ясный, с лёгким морозцем. Лучи играли на снегу разноцветными искрами. Лес замер, словно выкованный из серебра искусным художником, а небо высилось голубое и бесконечное. Красота неописуемая. И всё-таки ехать в автомобиле было не совсем то, что надо. По этому снегу, пушистому, предновогоднему, надо на санках, чтобы снежная пыль из-под копыт летела в лицо, чтобы морозец будоражил кровь.

Ленин смотрел на заснеженную берёзу, розово светившуюся в лучах солнца, а вокруг невесомой блистающей пылью танцевали мельчайшие иголочки инея.

И вдруг нахлынула неизвестно откуда – из тайных уголков души – пронзительная боль. Ленин отвернулся. Расчувствовался не ко времени.

Навстречу царскому автомобилю попались розвальни. Мужик свернул в сторону, лошадь, проваливаясь по брюхо, потянула сани с наезженной дороги. Автомобиль проехал, взвивая маленькую вьюгу из-под колёс. За ним скакали черкесы, хищно щерясь на мужика. А тот, проваливаясь чуть не по пояс, тянул лошадь за узду опять на дорогу.

Вот о судьбе этого мужика и надо думать, а не о красоте природы.
Ленин затвердел скулами.

Имение называлось Горки.
Дом с открытыми балконами и верандами, с большими окнами, пропускавшими много света, украшен шестиколонным портиком, склон перед ним превращён в красивый партер. Широкая лестница вела в сторону парадного двора. По бокам лестницы стояли римские вазы в боярских шапках русского снега.

В обширном парке – пруды, беседки, гроты, мостики. Парковая аллея круто спускалась к пруду, откуда открывался прекрасный вид на деревню. Парк разделён на верхний, регулярный, и нижний, пейзажный. Он находится прямо на берегу реки и Большого пруда. Малый пруд живописно украшен гротом и двумя беседками-ротондами.
Справа и слева от дома – двухэтажные флигели с балконами на втором этаже. В самом доме на первом этаже – телефонная, зимний сад, вестибюль. На второй этаж ведёт лестница, там рабочий кабинет, спальня и столовая.

Уютное место. Ленин и сам с удовольствием отдыхал бы здесь, если бы стал правителем земли русской.

– Выбирайте.
Царь широким жестом показал на застеклённый шкаф, где стояло с десяток ружей. Ленин распахнул дверцы и замер в восхищении. Благородные ложа орехового дерева, покрытые инкрустациями и лаком, покоились на красном сукне.
О таких ружьях он только слышал, но не то что держать в руках, даже видеть не приходилось. И дело тут не в богатой отделке стволов и лож, хотя, конечно, и в ней, а в том, как стреляли эти ружья. Из уст в уста охотники передавали легенды о прославленных стволах Николая Гонно с Мойки, 36, Нагеля и Менца из Баден-Бадена, бельгийской фирмы Лебо-Коралли, французского оружейника Режи Дари. Но всех их превосходили ружья Пёрде из лондонской фирмы. А здесь было целых два Пёрде – 12 и 16 калибра.

Ленин, проведя ладонью по изящным линиям ложи, прикладывал ружьё к плечу. Оно незамедлительно становилось продолжением рук, глаз, всего существа истинного охотника. Затем вздохнул, спросил:
– А берданки не найдётся?
– Вас не устраивают мои ружья? – удивился царь.
– Вполне устраивают, но лучше идти с тем, к которому привык и чьи особенности известны.
Принесли берданку.

Заячьи следы разбегались прямо от дома. Охотники были со сноровкой, следы различали. Тем не менее, поехали на розвальнях в лес, а там егеря уже приметили место, где непременно будут зайцы.

От опушки пошли пешком, с взведёнными курками. Ленин в тулупчике с царского плеча, в валенках, парижское пальтецо и ботиночки к подмосковной зиме не приспособлены.

Была отличная пороша, снег выпадал почти каждый день, хотя охота по пороше не так добычлива, как в октябре. В октябре беляки заметны издали, осенью опытный охотник в одно поле может убить больше двадцати зайцев. Но и в зиму пройти с ружьишком по лесу – одно удовольствие. А если заяц пошёл махать перед тобой – тут главное не промазать.
Немного за полдень встретились у розвальней, завалились в сено. Застоявшаяся лошадь взяла рысью.

У Николая было три беляка, у Ленина беляк и русак, причём роскошный. Русаки и так крупнее и жирнее беляков, а этот вообще попался матёрый: грудь и брюхо отдавали в желтизну, а вдоль спины лежал красивый пёстрый ремень из тёмных и желтоватых крапинок.
– А вы неплохо стреляете, – похвалил Ленин.
– Ну что вы, – усмехнулся царь, хотя стрелял хорошо. – Вот Анна Иоанновна стреляла действительно отменно. Говорят, солдатский палаш зарывали эфесом в землю, она стреляла в лезвие, и пуля распадалась на две половинки.
– Ну, это когда было, – тут же возразил Ленин. – Пуля была большая, да и с какой дистанции стреляла Анна Иоанновна, неизвестно – с двух, с трёх шагов?
– Вы полагаете?
– Это же ясно, как белый день.

На столе стоял начищенный до золотого блеска самовар. Он уютно пыхтел, выдувая редкие искорки, которые гасли, не долетая до скатерти. Пахло смолистыми шишками. На конфорке возвышался фарфоровый заварочный чайник, расписанный розами. Милое дело после прогулки по морозцу – самовар. Чай из самовара самый вкусный, в Париже такого днём с огнём не сыщешь. А тут ещё и булочки прямо из печи…

Столовая светилась, как светится морозным днём хорошо убранная комната. Крахмальная скатерть блистала белизной, от неё, казалось, исходил морозный запах, и оттого самовар пофыркивал ещё уютней. Ленин разомлел душой, расслабился. И представил, как хорошо было бы отдыхать в этом уютном месте. Он даже представил, какой у него был бы здесь кабинет. И где его спальня, а где спальня Надежды Константиновны.

Это просто архинесправедливо, что здесь живёт царь, а не он.
– Вы не обидитесь, Владимир Ильич, если я подарю вам ружье? На память о нашей встрече, о нашем разговоре?
Ленин не успел возразить, как царь уже распахнул оружейный шкаф и достал Лебо-Коралли. Это было штучное ружьё, которое делается исключительно вручную. Так что каждый ствол становился произведением искусства. В одном ружье органично соединялись прочность и элегантность, не говоря уж об исключительно точном бое. Ружье украшали золотая насечка и просто изумительная гравировка. Руки сами приняли восхитительный вес и сжались. Любуясь гравировкой, Ленин увидел серебряную пластинку. Надпись гласила: «Вождю мирового пролетариата от неофита».
Ленин заподозрил издёвку. Но ружьё было великолепное. Царское ружьё.
– Поверьте, от чистого сердца, – царь и сам был растроган.

Из столовой поднялись в кабинет, почему-то разговоры в столовой всегда носят отвлечённый характер, не предполагая действия.
– Мы оба хотим блага России, – сказал царь, прикуривая папиросу у форточки. – Ответьте мне, господин Ульянов, совершенно откровенно: если я назначу вас премьер-министром, что вы будете делать?
– Революцию, ваше величество.
– Благодарю вас.
– За что? – удивился Ленин.
– За честный ответ. И потому я прошу вас покинуть пределы империи и дать распоряжение своим соратникам не предпринимать ничего противоправного в России.
– Я не могу этого обещать.
– Хорошо, – сказал Николай. – Если враг не сдается, его уничтожают. С такой формулировкой вы согласны?
– Вы обещали мне неприкосновенность.
– Я говорю не о вас, а о ваших соратниках.
– Вы не сможете уничтожить всех.
– А всех и не надо, – усмехнулся Николай. – Надо уничтожить только революционеров. Остальные граждане будут трудиться на благо империи, неуклонно повышая своё материальное благосостояние и, соответственно, моральный облик. Впрочем, в последнем я сильно сомневаюсь, что богатство приближает к благодати божьей и содействует умягчению нравов.
– Вам это не удастся! Революция глубоко пустила свои корни в России.
– А вот тут, батенька, я могу с вами поспорить, – и царь задорно блеснул глазами.
Ленин впервые забеспокоился.

– Я думаю, государство должно уметь защищаться, – сказал царь.
– Кровавое государство.
Царь вспылил.
– Постыдитесь, господин Ульянов! Ваш брат замешан в покушении на государя. В 1905 вы бросили своих безоружных соратников против армии и полиции. Кровь лилась рекой. И после это кровавое месиво вы изволили назвать генеральной репетицией. Вы даже не выразили соболезнования близким тех людей, которые поверили вам и пошли за вами.
– Они знали, что справедливый строй можно установить только кровью, – неуступчиво возразил Ленин.
– Позвольте узнать, если море крови пролилось во время репетиции, сколько же её прольётся во время премьеры?
– Если вы не уйдете сами, я имею в виду класс эксплуататоров, то крови действительно будет много.
– Вот видите, вы сами говорите – много. Я бы сказал – чудовищно много. – Царь подавил вспышку гнева.
– Да! Мы хотим как лучше, мы хотим построить бесклассовое общество, где исключена эксплуатация человека человеком.
– Напрасно вы на это надеетесь. Я думаю, у вас ничего не получится.
– Что именно?
– А вот это: бесклассовое общество, где исключена эксплуатация. Вы атеист?
– Да, я отвергаю идею бога.
– Но вы посещали уроки закона божьего?
– Как все, милостивый государь.
– Значит, вам знакомо такое имя – Иисус Христос?
Ленин был сбит с толку. Он никак не мог понять логику царя. И потому не мог противопоставить ей
контрлогику, более изощренную.
– Вы издеваетесь? – с сарказмом произнес он. – Каждому православному человеку известно это имя. Кстати, еще не доказано, что он существовал на самом деле.
– Ну что вы, помилуйте, батенька, разве я могу издеваться, – усмехнулся царь.
Ленин чуть не подпрыгнул: его любимое словечко, второй раз адресованное ему, не могло быть случайной оговоркой. Значит, они – Ленин обозначил этим безликим словом всех сразу: полицию, жандармерию, царских чиновников – знали о революционерах всё. Знали привычки, даже любимые слова. Значит, в окружении Ленина – одни провокаторы. От этой мысли стало
– Не будем спорить об историчности личности Христа. Но, если вы помните, Иисус обещал всем, кто уверует в его идеи, царство земное. Но плодами его революционной деятельности воспользовались совсем другие люди, которые действительно обрели царство земное. А беднота, которая шла за Иисусом, в итоге получила только усиление эксплуатации.
– А вы атеист, – с изумлением заметил Ленин.
– Господи, вас, товарищ Ленин, почитаешь, не только атеистом станешь, но даже убежденным большевиком. И вот как большевик-ленинец я вам говорю: забирайте своих соратников и уезжайте из России. Уезжайте в Лондон. И там отрабатывайте деньги еврейского капитала. В России я вам этого не позволю.
– И каким же это, позвольте узнать, образом?
– Посмотрите сюда, – царь пододвинул фотографию. На Ленина пристально глядели его мать, его брат и сестры. – Как только вы появитесь в пределах империи, изображенные здесь люди будут немедленно казнены.
– Это подло!
– Не более подло, чем метать бомбы в государя.
Контрреволюцию, господин Ульянов, в белых перчатках не делают. На революционный террор мы ответим контрреволюционным.

– Итак, вы едете в Англию.
– И что я буду делать в Англии?
– То же, что и здесь – революцию.
– Но там не моя родина.
– Позвольте, вы говорили, что у пролетариата нет родины, нет отечества. Вот и подтвердите свою теорию на практике. Сделаете революцию культурно, без крови. В России ведь без крови не обойдётся?
– Крови не будет, если вы уйдёте добровольно…
– Предположим, я уйду. А куда денутся люди, которые не уйдут? Их – к стенке?
– Революция должна уметь защищаться.
– Безусловно. Но, как я уже сказал, и государство тоже. Итак, вы поедете в Англию, – повторил царь, – и будете там делать революцию. Если ваше учение верно, это у вас получится. К тому же и страна поменьше. И развита экономически. Ведь для пролетарской революции необходима соответствующая экономическая база, как я понял из объяснений господина Плеханова.
– Он ошибается, – быстро вставил Ленин.
– Вам лучше судить, но мне почему-то теория Плеханова кажется более аргументированной. Итак, революция в Англии. Заодно предоставите свободу колониальным народам. Одна Индия чего стоит. Там тоже
установите социализм. Я думаю, жители Англии обрадуются – ведь на них не будут работать задаром бедные индийские труженики. Жизненный уровень в Англии упадёт. Но вы справитесь. И вообще, приглядитесь к Азии. У них, насколько я понял, в вере больше социализма, чем у католиков. И уж наверняка больше, чем у протестантов.
– Простите, я не понимаю…
– А что тут понимать? Я благословляю вас, господин Ульянов, или товарищ Ленин, как вам больше нравится, на революцию. Но только не в России. Я назвал Англию, но тут вам выбирать. Можно в Германии. Но в Германии вам не удастся, насколько я понимаю. А вот в Англии – другое дело. Впрочем, можете революцию не устраивать, это ваше дело. Но не советую появляться в России или работать против России. Как только мне станет об этом известно, указанные на этом снимке люди будут расстреляны.
– Это не гуманно! – опять воскликнул Ленин, бледнея.
– А что делать? Проявить гуманизм к вам – значит, обрекать на смерть миллионы ни в чём не повинных людей. И вообще, в политике гуманизма не бывает. И альтруизма тоже. Это вы должны знать, Владимир Ильич.
Посиделки закончились.
– А сейчас вы побеседуете с… моими людьми. С ними согласуете план совместных действий: соратники, связь, финансы, прикрытие, необходимая помощь. И остальное, что вам потребуется. Не смею больше задерживать. Да, совсем забыл. Обещаю, когда вы станете главой социалистической Англии и окажетесь в мировой изоляции, я первым признаю ваше правительство. Только прошу – не расстреливайте моего кузена Георга. Хотя, как я понимаю, он против моего расстрела возражать не будет.
Вошел вчерашний полковник, но в цивильной одежде.
– Следуйте за мной, господин Ульянов.

Ленина провели во флигель. Здесь находился ещё один полковник, но, в отличие от первого, он был в форме жандарма. Был он словно вырубленный из дуба, основательно русский.
– Присаживайтесь, господин Ульянов. Разговор будет долгий. Прикажете чаю?
– Я не намеген газговагивать с цагскими сатгапами. Я тгебую, чтобы меня немедленно доставили во Фганцию, – прирожденная картавость товарища Ленина усилилась до немыслимых пределов.
Полковники переглянулись и заулыбались.
– Непременно, господин Ульянов. Мы обязательно вернём вас во Францию. И даже на то место, где вы сели в мотор. Но сначала давайте всё-таки поговорим.
Иванов достал из сейфа канцелярскую папку с надписью «ДЬло». Постучал по ней указательным пальцем:
– Здесь структура вашей партии с указанием адресов всех товарищей, входящих в руководящие органы РСДРП(б). А также с указанием некоторых их делишек, о которых рядовым членам партии знать не обязательно. Здесь же указаны источники финансирования вашей партии. Вы продолжаете настаивать, что нам не о чём говорить?
– Пгикажите подать чаю.
– Вот и славно.

Разговор с двумя полковниками вымотал Ленин до предела.
Он чувствовал, что неизбежно наступает период апатии, период временного упадка сил. Он уже давно заметил, что, как только требуется осмыслить новую ситуацию, он становится не похожим на того пламенного Ленина, которого знают товарищи по партии. Кроме Надюши, конечно. В эти дни Ленин был пустой и вялый. Энергия копилась исподволь, чтобы вновь взметнуться кипучим фонтаном.

Полковники его насторожили. Это не были прежние царские дуболомы, простые, как отче наш. Это были какие-то новые люди, которые делали только им понятное дело.
Только им?

Дело было понятно многим, только возможностей у этих многих имелось немного. В лучшем случае, предаваться мечтам и разговорам за рюмкой водочки с осетриной.

В отличие от них, у полковников возможности имелись. Причём умноженные всей мощью империи. А империя была мощная, это Ленин знал доподлинно, как экономист. Только силы её растрачивались впустую.

И вот возникла новая сила… нет, структура, которая направляла силу, пробуждала её, давала ей цель. Структура, которой неоткуда было взяться, тем не менее, она взялась самым непостижимым образом. И с ней придётся считаться. Вот это и угнетало товарища Ленина, побуждало его впасть в апатию.

Большой автомобиль, прорезая окружающую темноту фарами, треща мотором и взметая за собой снежные вихри, мчался по дороге в Москву. Ленин, сидя на заднем сиденье, привалился к спинке и закрыл глаза.
– Не нужно было приезжать, – подумал вяло. – Я совершил архиглупость. Царь – враг народа, кровожадный вешатель и палач.
Но уже понимал, что съездил ненапрасно. Перед ним открыли нечто новое. И опасное для того дела, которое он тащил на себе с юношеских времён.
Очень опасное.

Пока комментариев нет. Будьте первым!

Оставить комментарий


— обязательно *

— обязательно *