cheap bike jerseys

Two hours into the ceremony, Alfonso Cuaron's box office hit and visual marvel "Gravity" had accrued six Oscars, winning for cinematography, editing, score, visual effects, sound mixing and sound editing. mlb jerseys You can't get that readily from canned pineapple. It has to come from a fresh pineapple. So when you first buy your pineapple, one of the things you want to do is take it and put it in something and turn it upside down. ALICE MONSAERT: This piece of equipment is called the BOSU, B O S U. It stands for "both sides up," and it evolved into the fitness industry from the stability ball. The stability ball is nice and round. Wine is a wonderful accompaniment to this dish. A chianti or zinfandel is a traditional wine paired with tomato sauce and pasta. The cannoli is a popular Italian desert that consists of a deep fried pastry with a sweet ricotta cream filling that is sprinkled with powdered sugar.. Many cereals contain refined grains that are sweetened with sugar. Although these cereals may taste good, they are high glycemic foods that can rapidly increase your blood sugar levels and soon lead to low blood sugar and more sugar cravings. Sugared cereals are especially dangerous and even life threatening foods for diabetics. Cooking (especially boiling) can zap up to 50 percent of the antioxidants in some vegetables, according to a 2009 study published in the Journal of Food Science.confirm what we suspected for some time: A positive outlook on life and laughter can actually help you to live longer, Harry says. For example, a Yale University study of older adults found that people with a positive outlook on the aging process lived more than seven years longer than those who did not, while a 2012 study published in Aging found that positivity and laughter are defining characteristics in people who celebrate their 100th birthday.Positive thinking increases the brain levels of the hormone Brain Derived Neurotropic Factor, which improves memory, helps to alleviate depression, and fights Alzheimer disease, Harry explains. What more, the simple act of laughing decreases levels of the stress hormone cortisol as well as inflammation, she says.Reach Your Target BMI: Add 3 YearsA barometer of body composition, body mass index (BMI) compares weight to height by dividing weight measurement (in kilograms) by squared height measurement (in meters). When we first started I said, 'I don't know. indianapoliscoltsjerseyspop Brad Pitt, left, and Steve McQueen pose in the press room with the award for best picture for "12 Years a Slave" during the Oscars at the Dolby Theatre on Sunday, March 2, 2014, in Los Angeles. It marks the first time a film directed by a black filmmaker has won best picture. The moptop prof communicates as if in the midst of a very jolly acid trip, all blissed out smiles and wide credulous eyes.

cheap nfl jersyes

And it's been an honor to be here for this first season.". cheap jerseys Singing his nominated "Happy" from "Despicable Me 2," Pharrell Williams had Streep and Leonardo DiCaprio dancing in the aisles.. She had pizza delivered, appealing to Harvey Weinstein to pitch in, and gathered stars to snap a selfie she hoped would be a record setter on Twitter, (1.4 million tweets in an hour and still counting). Sir David would have got a lot closer to those baboons, mind.. cheap jerseys One participant, Meryl Streep, giddily exclaimed: "I've never tweeted before!". Glowing backstage, she cradled her statuette: "I'm so happy to be holding this golden man.". Without recourse to naff CGI, he explained how the earth position in relation to the sun and moon induced climatic changes which somehow forced our forebears to think in order to survive, leading to an enlargement of cerebral capacity.. philadelphiaeaglesjerseyspop "Look, this was the first season for me," said Stern. cheapjerseys com To a standing ovation, Bono and U2 performed an acoustic version of "Ordinary Love," their Oscar nominated song from "Mandela: Long Walk to Freedom," a tune penned in tribute to the late South African leader Nelson Mandela. miamidolphinsjerseyspop Though the ceremony lacked a big opening number, it had a steady musical beat to it. cheap jersey wholesale review If the Mexican Cuaron wins best director for the lost in space drama, as he's expected to, he'll be the first Latino filmmaker to take the category.. wholesale nfl jerseys The story then cut to Kazakhstan where three inhabitants of the space station were coming in to land and Cox was on hand to get very excited about Euclid and Newton.. (Photo by Jordan Strauss/Invision/AP)(Photo: Jordan Strauss Jordan Strauss/Invision/AP)LOS ANGELES Perhaps atoning for past sins, Hollywood named the brutal, unshrinking historical drama "12 Years a Slave" best picture at the 86th annual Academy Awards..

Журнал вольнодумства

Боже, царя храни (фрагменты романа)

Юрий Фадеев, 63 года, прозаик, поэт, литературный критик, журналист, автор цикла неопубликованных романов о начале христианства и книги стихов «Беседы с ветром». Зарабатывает на жизнь статьями в газете «Улица Московская» и книгами по корпоративной истории.

Роман Юрия Фадеева «Боже, царя храни», фрагменты из которого можно прочесть в «Парке Белинского», написан в жанре альтернативной истории.

Сюжет прост: после смерти премьера Петра Столыпина, император Николай II очнулся и переменился: отправил в ссылку в Ливадию свою жену, императрицу, с неизлечимо больным сыном Алексеем – наследником престола, с Распутиным и с фрейлиной Вырубовой.

А сам вернулся в Санкт-Петербург, приблизил к себе полковника Николаева, и вдвоем они замыслили и начали реализовывать план реформ, т. е. переустройства России. Начали с промышленности и образования.
Царь пытался взять себе в союзники членов императорской семьи, но они отказались и составили против него заговор. Он сослал их на Соловки.

Партнерами Николая II по преобразованию России стали его дядя великий князь Александр Михайлович, его двоюродный брат великий князь Дмитрий Павлович и его дочери Татьяна и Ольга.

Царь женился на любимой женщине – фрейлине Арсентьевой, а наследницей престола назначил дочь Татьяну. Кроме того, в интересах России Николай II встречался со своими идейными противниками – революционерами Плехановым и Ульяновым.
Короче, роман в четырех частях затягивает: начинаешь читать и не замечаешь, что уже светает.
«Парк Белинского» знакомит читателей с теми главами первой части, где Николай II приступает к реформам.
«ПБ» известно, что роман был задуман еще в начале 90-х годов, порядка 10 лет автор изучал историческую и прочую литературу, собирал материалы. И еще порядка 10 лет писал текст романа.

И за то, что дописал его до конца, он благодарит свою дочь Татьяну, которая своими вопросами и ценными советами помогла ему завершить сей труд.

Глава 11

Дела гражданские

Царь отодвинул папку с докладом Николаева и погрузился в раздумья.
Он видел бесконечные ряды цифр. Как ни странно, за этими цифрами стояла реальная страна с её проблемами. И царь пока не мог ухватить главного: как маршировали эти цифры и что надо делать, чтобы они начали маршировать в строго предписанном порядке. Какую команду надо отдать? И главное – кому?

А статистика неумолимо показывала неуклонное разорение деревни. На самом деле это означало, что в деревне миллионы крестьян недовольны своей жизнью. Они бунтуют, пока ещё с кольями, вилами и прочим нехитрым крестьянским инвентарём. А если у них появится оружие?

Страшно представить.
Значит, нужно сделать так, чтобы разорение деревни сначала хотя бы остановилось. А затем жизнь начала улучшаться. Если этого в ближайшие год-два не произойдёт, страну захлестнёт крестьянский бунт.
От всех этих забот начинала болеть голова.

Хотелось поехать в офицерское собрание и напиться до чертиков. До того состояния, как в молодости, когда голыми выбегали на снег и лакали водку из корыта, как волки.
Но он знал – это самоубийство. Лучше сразу пустить пулю в лоб.

Между прочим, когда Николай чего-то очень сильно хотел, он мог этого добиться. По крайней мере, такое произошло однажды. Все были против его брака с Аликс: мать, отец, все великие князья, даже королева Виктория. Но Николай хотел жениться на Аликс – и он женился.

Теперь он так же страстно хотел, чтобы Россия стала процветающим государством.
Он понимал, что все будут против этого. Во-первых, против будут союзники по Антанте – Франция и Англия. Против будут Германия и САСШ, Япония и Турция. Все!

Но он добьется своего.
Придется резать по живому. Терапией, то есть медленными реформами, тут не обойдёшься – слишком мало времени оставалось.

Понимал он и другое: развернуть огромную страну на новый курс сразу не удастся. Нужно учитывать силу инерции. Тем более что сначала надо хотя бы затормозить падение в пропасть, неуклонное скатывание к революции. А страна стоит на пороге гражданской войны. В 1905 её удалось предотвратить. Но если будет война с Германией, а война будет обязательно, она с роковой неизбежностью перерастёт в гражданскую.
И кто останется цел – неизвестно.

Но ведь можно что-то делать уже сегодня, не дожидаясь, пока произойдёт непоправимое. И по видимости не нарушая сложившийся порядок. Чтобы противники преобразований не смогли ничего понять, а когда поймут – будет поздно.
Поздно для них.
Им придётся или подчиниться новым правилам, или…
Николай хотел обойтись без этого «или».

И тут приехал пензенский губернатор.
Анатолий Павлович фон Лилиенфельд-Тоаль, закончив доклад о состоянии дел в губернии и не дождавшись вопросов царя, осмелился спросить:
– Ваше величество, разрешите построить церкви в губернском городе. На вокзале Сызранско-Вяземской дороги мы хотим построить часовню в память Императора Александра II. И в пригороде, чрезвычайно живописном месте, служащем для отдыха чиновников, в Ахунах, – церковь Серафима Саровского.
– Уважаемый Анатолий Павлович, – мягко начал царь, – сколько у вас церквей уже существует в Пензе?
– Пятьдесят пять, ваше величество.
– А сколько населения в Пензе?
– 80 тысяч жителей.
– Таким образом, если мы вычтем иноверцев, то получается – по церкви на каждую тысячу жителей, включая грудных младенцев и немощных стариков. А теперь скажите, Анатолий Павлович, как церковь помогла во время бунтов 1905 года? Она усмирила паству? Она внушила уважение к престолу?
– Но я тогда ещё не был губернатором, ваше величество.
– Не важно. Вы были вице-губернатором Санкт-Петербурга, а значит, обстановку в целом по стране представляете. Итак, помогла нам в те революционные годы церковь? Или губернаторы больше полагались на казаков?
– На казаков и войска, – вынужден был признаться губернатор под пристальным взглядом царя. В этот момент глаза императора отнюдь не напоминали глаза испуганной лани. Скорее, это был взгляд удава, готового проглотить свою жертву.
– Вам не кажется это странным?
– Я об этом не задумывался, ваше величество.
– Вашей вины тут нет, милый Анатолий Павлович. Мы все над этим не задумывались, воздвигая бесчисленные храмы. А может быть, народу нашему уже недостаточно храмов?
Может быть, ему нужны заводы и фабрики? Жильё? Земля, в конце концов. Скажите, сколько заводов и фабрик в губернии?
Фон Лилиенфельд-Тоаль подобрался, голосом, дрожащим от почтения перед императором и от гордости за общее положение дел в Пензе, о которых он весьма и весьма осведомлён, сказал:
– Я счастлив доложить вашему величеству, что во вверенной мне губернии насчитывается 6746 предприятий.
Цифра вызывала почтение. Но царь уже научился обращаться с цифрами. И потому он спросил:
– Может быть, вы помните и сколько человек работает на этих предприятиях?
– Безусловно, – в голосе губернатора обозначилась даже гордость. – 24806 человек, ваше величество.
– Замечательно.
Царь на листке записал обе цифры, а затем начал делить. Процедура заняла некоторое время, губернатор почтительно ждал, слегка потея от неизвестности.
– Итого, милый Анатолий Павлович, получается, что в среднем на одном предприятии вашей губернии работает три с половиной человека, – объявил царь, закончив деление. – А поскольку имеются и крупные предприятия…
– А как же, ваше величество, – поспешил губернатор с радостной вестью. – Именно. И очень крупные. На бумажной фабрике трудятся 952 рабочих, на четырёх чугунолитейных – 370, на трёх лесопильных – 118, – губернатор так и сыпал цифрами, радуясь, что вызубрил статистические показатели. – На механическом заводе Кракка – 156, на механическом заводе Воронцова – 102, на спичечной фабрике Файдша – 150. Даже в кондитерском заведении торгового дома Кузьмина и Чикирева работают 60 человек.
– Похвально. Значит, более половины ваших предприятий обслуживает один человек. Не считая, естественно, приказчика.
Лицо губернатора вытянулось.
– Так вот, я не о таких заводах говорю. Я говорю о заводах, где работали бы 500 человек, тысяча. И даже больше. И чтобы их продукцию можно было продавать по всему миру. России срочно нужны крупные заводы по производству часов, оптики, автомобилей, самолетов, консервов. Стыдно, что все это мы вынуждены закупать за границей. И для этого вывозить хлеб, в то время, когда свои крестьяне голодают. Ведь голодают?
– Такой народ, ваше величество, сам не съест, а на базар повезёт. Подлые людишки, ваше величество.
Царь дёрнул щекой.
– Выбирайте, какой завод будете строить: часовой? Оптики? Консервный? Автомобильный?
– Часовой, ваше величество, у нас имеется рядом – в Саратовской губернии, в городе, извольте видеть, Сердобске.
– И какие часы там делают?
– Ходики! Весьма популярны…
– А я говорю о наручных часах. Для армии, для обывателей. Недорого. И лучше, чем в Швейцарии. Ступайте, милый Анатолий Павлович. Через полгода жду обстоятельного доклада о построенных заводах с приложением образцов продукции.
– А как насчёт церквей, ваше величество? В рассуждении благолепия? – всё-таки осмелился напомнить губернатор.
Так и хотелось крикнуть: запрещаю. И топнуть ногой, а может, и вдарить в ухо дураку. Но ведь не успеет губернатор доехать до своей Пензы, все священно-служители поднимут вой – рушатся устои православия. И пойдут с этими речами в народ. А такое допустить нельзя ни в коем случае. Император помолчал, соображая, как извернуться.
– Я вот что думаю, милый Анатолий Павлович. Дело это очень важное. Согласитесь, что ещё одна или две церкви ничего не решают. Тем более строить вы их будете абы как, лишь бы построить. А что если нам построить новый Иерусалим? В смысле, чтобы от края империи до её края пронизать её единым замыслом? Чтобы из единого центра как лучи или невидимые нити благолепия пронизывали Россию? Вы согласны?
– Г-грандиозно, ваше величество, – губернатор от восторга даже стал заикаться. – Какой размах! Истинно – государственный подход.
– Вот и хорошо. Вы подготовьте свои соображения по этому поводу. Но пока, прошу вас, никому ни слова. Это будет наш с вами маленький секрет.
Губернатор задохнулся от монаршего доверия, а сам уже прикидывал: сколько можно взять под это дело из казны, да при верном подрядчике… Взглянул на императора и вдруг понял: ни копейки не прилипнет к рукам. А если прилипнет, каторга на Сахалине покажется райским местом. Уж очень нехороший взгляд был у императора.
– Ваше величество, как бог свят, – перекрестился на образа, – вот как бог свят…
– Но о заводах не забывайте: через полгода – отчитаетесь. И непременно с приложением образцов.

Феликс ещё не бывал в кабинете царя. И хотя головой не вертел, но глазами косил. Правду сказать, кабинет не впечатлял. Вот только большой письменный стол, который явно служил не для украшения, а для работы. Столько бумаг Феликс ещё не видел. И труды венценосной особы представлял по-другому, во всяком случае, без этих монбланов докладных, отчётов и прочего, что стекалось со всей империи в ожидании царской резолюции. Феликс думал, что для этого существуют министры. Хотя, если честно, у министров на столе чисто.

А ещё Феликс с удивлением заметил «Капитал» немецкого экономиста Карла Маркса. Книга известная, о ней много говорили, вот только читать её невообразимо скучно.

Царь, заметив взгляд Юсупова, усмехнулся в усы:
– Очень познавательная книга. Я узнал очень много нового и интересного. Советую и тебе прочитать.
– Зачем, ваше величество? – дерзко спросил Феликс.
– Об этом я и хочу с тобой поговорить, – улыбнулся царь, с удовольствием разглядывая красивого молодого человека. – Садись, – царь показал на стул, сам сел напротив. – Как поживает матушка?
– Спасибо, она здорова.
– Все так же обольстительно красива?
– Да, годы её не берут.
– И все так же миллионы жертвует на благотворительность?
– Да, государь.
– А ты не думаешь, Феликс, что эти деньги уходят в никуда? Нужна не благотворительность, нужно дело, чтобы не возникала нужда в благотворительности.
Феликс не понял: жертвовать деньги на нужды сирых и убогих – это истинно христианское поведение. Царь убеждать не стал, Феликс пока не поймёт то, что и сам царь понял только недавно.
Поторопился, подумал царь, увидев недоумение Феликса. Вернулся к неспешному разговору о семейных делах.
– Что делает отец? Не надумал ехать в Москву?
– Пока нет.
– Жаль. Мне нужен дельный глава города. Передай ему, что я жду его приезда. А ты чем занимаешься? Не надоела праздная жизнь? Не хочешь послужить империи? Ведь у тебя прекрасное образование. Я слышал, ты любишь машины?
– Только ездить, государь.
– Неважно. Любишь кататься, научишься и возить.
– Не понял, ваше величество.
– Я хочу, чтобы ты создал автомобильную промышленность в России. Я хочу, чтобы ты стал русским Фордом. Ты ведь хочешь стать русским Фордом?
– Ваше величество, «форд» уже есть, а вот «юсупов» – не очень хорошее название для автомобиля, – пошутил Феликс.
– Назовем автомобиль «Феликсом», – тут же ответил царь.
– Тогда лучше – железным Феликсом.
– Я рад, что ты склонен шутить, а не впадать в панику.
– Но, государь, я имею склонность к литературе, к искусству.
– Чепуха. Скажу тебе по секрету, Феликс, что я тоже больше склонен колоть дрова и охотиться. Даже Александр I не хотел царствовать. Но похоронил величайшую армию мира и дошёл до Парижа. Вот и я, как умею, тащу воз под названием Россия. И я прошу тебя – помоги. Нам нужны автомобили. Нам нужна современная промышленность. Хватит жить только за счет свечных заводиков.
– У нас есть Руссо-Балт.
– Русско-Балтийский вагонный завод, – тут же подхватил царь. – 50 цехов, 553 станка, около четырёх тысяч рабочих. Основная продукция – выгоны. Пригоден к выпуску 300 автомобилей в год. Между тем во Франции в 1904 году – извини, других данных под рукой не оказалось – собрали 17100 автомобилей. Если говорить о Североамериканских Штатах, там фирмы выпускают сотни тысяч автомобилей в год. И получается, что Россия только за этот год ввезла около трёх тысяч автомобилей из-за границы. Это несправедливо. Тебе, Феликс, не обидно за нашу державу?
– Я не знаю, государь, я об этом не думал.
– А ты подумай.
– Хорошо, – кисло пообещал Феликс.
– Обязательно нужно привлечь специалистов. И всё-таки главным в этом деле будешь ты.
– Хорошо, я построю завод. Тысяча автомобилей вас устроит, ваше величество?
– Вполне.
– Вот и хорошо.
– Ты не понял, Феликс. Тысяча – в день.
– Сколько? – растерялся Феликс.
– Ну, хотя бы пятьсот, – повторил царь. – Для начала. Я же сказал: нам нужна промышленность. В том числе и автомобильная. Ты должен переплюнуть Форда. Мы, Феликс, должны заполнить Европу нашими автомобилями. Самыми лучшими и самыми дешевыми. А для этого ты должен выпускать 500 штук в день. А лучше всё-таки тысячу. Без выходных и праздников, как часы, изо дня в день.
– Ваше величество… – Феликс развел руками.
– И учти: из казны ты не получишь ни копейки.
– Ваше величество…
– Понимаю, трудно. А кому легко, Феликс? Посоветуйся с матушкой. Она умная женщина. И скажи ей, чтобы она помогла тебе с деньгами. Сирые и убогие пусть подождут. Создай акционерное общество. Но желательно, без огласки. Пока держи это в секрете. И, наверное, лучше будет строить завод не в окрестностях Москвы или Петербурга. Где-нибудь подальше. И строй проще: стены и крыша. Без колонн и прочих украшений. Строишь не на века. Вскоре придется улучшать, расширять.
– Ваше величество, я в этом ничего не понимаю.
– Я думаю, что в России сейчас никто ничего не понимает, – печально сказал царь. – Но я в тебя верю. И вот что, Феликс. Поговори с полковником… – царь запнулся. Вешать на Николаева ещё и контрразведку будет неразумно. А кто, если не он? – с полковником Николаевым о твоих связях с британской разведкой.
– Ваше величество! – воскликнул ошеломлённый Юсупов.
– Ничего страшного. Твои связи могут принести пользу отечеству. А вот о поездках в Париж и Лондон, боюсь, тебе придётся забыть.
– Почему?
– Некогда будет, милый Феликс. Просто некогда. Ты думаешь, так просто стать русским Фордом? В лучшем случае – две недели в твоём имении в Крыму. Но я в тебя верю, Феликс, – повторил царь с нажимом.

Скорее ошеломленный, чем вдохновлённый, Феликс вышел из кабинета.
Царь слегка усмехнулся. Несмотря на растерянность, в глубине глаз Феликса зажегся огонек азарта.

Следующим был великий князь Дмитрий Павлович.
Единственный сын великого князя Павла Александровича и его первой супруги греческой принцессы Александры Георгиевны, сейчас ему едва исполнился 21 год.

Получил домашнее образование. Вышел корнетом лейб-гвардии. Красивый статный юноша. Он очень нравился царю. Он даже помышлял выдать за него замуж свою старшую дочь Ольгу.
– Садись, Дмитрий. Разговор предстоит непростой.
– Я слушаю, ваше величество, – с вызовом ответил Дмитрий, присаживаясь к столу, на котором лежали горы бумаг, и с любопытством рассматривая императора. Что-то изменилось в Ники. В нем меньше просматривалась нерешительность, словно он поставил перед собой определенную цель. И шёл к ней, не заботясь о том, как выглядит, поскольку главное теперь – цель.
– Я хочу назначить тебя министром, – сказал император.
– Что? – Дмитрий едва не подпрыгнул на стуле.
– Причем такого министерства пока нет, – продолжал император, делая вид, что не заметил замешательства собеседника. – Но оно должно быть, и я хочу, чтобы ты возглавил его.
– Что за министерство?
– Промышленности.
– Ники, ты забыл: такое министерство есть. Министерство промышленности и торговли.
– Министерство есть. И даже торговля есть. А промышленности нет. Вот ты этим и займёшься. У тебя будет автомобилестроение, самолетостроение, тракторостроение. Пока. Возможно, что-то еще. Но все остальное ты определишь сам, что нам требуется. Кстати, портфеля министра у тебя не будет. И соответственно, не будет чиновников, канцелярии.
– Но, Ники! А как же…
– Просто ты найдёшь нужных людей, и пусть они строят заводы, привлекают специалистов. А ты будешь направлять их, чтобы не распылялись. Силы надо пробовать смолоду, Дмитрий. Мне тоже было не так много лет, когда я принял империю. И по молодости наделал много глупостей. А тебе глупости я делать не позволю. Обрати внимание на Юсупова и великого князя Александра Михайловича. Великий князь нечист на руку. Тебе придется его очень жестко контролировать. Но он человек умный, любит авиацию. И я хочу, чтобы он этим занялся вплотную. Нам нужна авиация. Самая лучшая в мире. Придется тебе присмотреться к нашим учёным, инженерам. Не обязательно, чтобы они имели громкие родословные. Лучше если у них будут разумные головы.
Император говорил, словно размышлял вслух. И говорил не столько Дмитрию, сколько себе.
– И вот что, Дмитрий, строй заводы здесь, – царь провёл рукой по карте, отсекая самые западные части империи вместе с Польшей и Украиной. – И здесь, – растопыренная ладонь легла на Сибирь.
– Почему? – спросил Дмитрий, чтобы обозначить, что он следил за размышлениями императора.
– Потом поймёшь, – усмехнулся царь.
Дмитрий Павлович вышел, едва ли не придерживаясь рукой за стенку. От ноши, которую неожиданно взвалил император на его плечи, слегка шатало. Но если бы он представлял, что нужно делать и в какие сроки, шатало бы сильнее.

Глава 12

Дела государственные и семейные

На всё требовались деньги. Ладно, автомобили он целиком спихнул на Феликса. Выдержит, состояние Юсуповых громадное. А тракторы? А пока неведомая машина для защиты солдат от пулемётов?
Это всё заводы, заводы и снова заводы. А значит, деньги.

Явился на доклад премьер-министр Коковцов.
Царь выслушал Владимира Николаевича с большим вниманием, не перебивая. Но в уме всё время держал доклад, подготовленный полковником Николаевым. И счёл разговор с премьер-министром удобным моментом, чтобы проверить выводы, содержащиеся в документе.
– Давайте поговорим, Владимир Николаевич.
– Я слушаю, ваше величество.
– Присаживайтесь. Не скрою, что мне этот разговор крайне неприятен, однако я вынужден к нему приступить.
Царь закурил, встревоженный Коковцов сел в предложенное кресло.
– Сколько у нас монополий?
На высокий лоб премьер-министра набежала туча.

Законодательство против монополизации существовало, но его легко обходили: для управления предприятиями, входившими в монополии, использовались акционерные общества, различные управления и советы. И хотя все об этом знали, но за руку не ловили, ибо кто же будет ловить, если рука регулярно расточала весомые дары.
– В сорока пяти отраслях промышленности насчитывается около 140 монополистических объединений, – сказал премьер-министр.
– И они устанавливают цену?
– Для того и существуют монополии, ваше величество.
– Мы их можем каким-то образом прижать?
– Трудно. Они тут же прекратят работать. Возникнет нехватка товаров.
– Откровенно. А банки в свою очередь добавят хаоса?
– Непременно. Финансовые магнаты, к коим относятся Нобель, Кнон, Бобринский, Вышеградский, Манташов, Каминка, Утин, Елисеев, Солодовников и другие воспользуются ситуацией. И правительство вынуждено будет пойти на уступки. А в результате они вздуют цены.
– Эти господа хуже революционеров.
– Они поддерживают промышленность империи, – не согласился Коковцов.
Да, не союзник, подумал царь о своём премьер-министре.

Один только Русско-Азиатский банк распространил своё влияние на предприятия военной промышленности, вагоностроительные заводы, железные дороги, Табачный трест, Русскую Генеральную нефтяную компанию… Ну, ещё и так – по мелочи. И Бог бы с ними, что прибрали. Но ведь они – союзники и младшие партнёры зарубежных монополистов. А значит…
Об этом даже не хотелось думать. Поскольку это означало, что Россия своим трудом обогащает иностранцев, сама оставаясь нищей. Просто-напросто это значило, что иностранные монополии обдирают русский народ, как липку. Оттого народ бунтует. Но усмирять бунты все эти Морганы, Дюпоны и Рокфеллеры любезно предоставляют русскому царю. А тот поднимает казаков, казаки машут нагайками, а где и сабельками. Отчего ситуация в России всё ухудшается.

Да, не союзник господин Коковцов. Но, в то же время, человек решительный и предусмотрительный. Не побоялся снять полки с царского смотра и двинул в Киев, когда почувствовал угрозу еврейских погромов.
– А сколько мы платим по заграничным займам? – спросил царь.
– В 1900 году платежи по процентам составили 267 миллионов рублей, а сейчас приближаются к 400 миллионам. За 20 лет, с 1891 по 1910, выплаты составили 2 миллиарда 760 миллионов рублей.
– Так ведь это сущий грабёж, – не выдержал император.
– Так точно, ваше величество.
– И что мы можем сделать?
– Ничего, – развёл руками премьер-министр. – Таковы мировые правила. Не мы их устанавливали, не нам их менять.
– М-да. А следовало бы, – пробурчал царь.
– Должен сказать, государь, что внешний долг составляет более 8 миллиардов рублей.
У царя дёрнулся ус, через некоторое время царь спросил:
– В сельском хозяйстве, надеюсь, дела обстоят лучше?
– В сельском хозяйстве занято три четверти населения, оно даёт в казну половину всех доходов. При этом крестьянство составляет 84 процента всего населения, мещан – 10,6, купцов – 0,6, а дворян и чиновников – полтора процента.

Цифры были сухие, голос премьера – бесстрастен. Но в душе государя началась буря. Оказывается, императором он был только для полутора процентов населения. Ради них писались законы, ради них существовала полиция, ради них казачки упражнялись с нагайками. Однако Коковцов не сказал главного – о реформах, предложенных Столыпиным. Пришлось напомнить.
– Если и есть положительные перемены, государь, то они касаются частных владений, обеспеченных машинами. Крестьянская община беднеет, меньше стало скота, меньше собирают зерна. Участились случаи, когда крестьяне выступают против новых богатеев, так называемых кулаков: поджигают дома и хозяйственные постройки, портят посевы. Имеются убийства.
Невольно Коковцов повторял то, что содержалось в докладе полковника. Только в смягчённом варианте.
– Получается, что у нас нет ничего? – в растерянности сказал император.
– Кое-что есть, но легче сказать, что у нас имеется в избытке?
– И что же это?

Царь взглянул на премьер-министра, Коковцев слегка смутился от пристального взора.
– У нас в избытке земля и людишки, – и сам почувствовал – прозвучало пренебрежительно по отношению и к стране, и к людям, её населяющим и, между прочим, составляющим её главное богатство, потому что без людишек ничего бы не было.
– Итак, у нас 85 процентов крестьян, у которых нет земли. Вы представляете, что будет, если вся эта масса всколыхнётся разом?
Премьер-министр представлял. Но что он мог сделать? А вопрос требовал быстрого и решительного действия. От этого зависела судьба империи. Между тем 61 процент всей земельной собственности приходился на 2 процента владельцев. И они будут против, чтобы их собственность делили между крестьянами.
– Представьте ваши соображения, Владимир Николаевич. И я прошу вас: вы должны быть дальновиднее меня, предусмотрительней, осторожней. Но запомните: у нас мало времени, поэтому надо делать всё как можно быстрее.
– Государь, у нас нет денег, и главное – у нас нет людей для необходимых реформ.
– Да, я понимаю, – сказал царь задумчиво. И вдруг вспомнилось, что коронация в 1896 году обошлась казне в 100 миллионов рублей. Вот сейчас бы эти деньги… – Но вы поищете, милый Владимир Николаевич, я на вас надеюсь.
А что искать, не уточнил.

Глава 15

Бриллианты для империи

Зимний дворец светился всеми окнами, оживляя заснеженную пустынную площадь. Кареты и автомобили подъезжали к подъездам бесконечной вереницей, но, хотя приглашено было 3 тысячи гостей, толкотни не возникало.
Все великие князья с женами входили через Салтыковский подъезд.

Состоявшие в штате двора входили через подъезд их величеств.
Гражданские лица шли через Иорданский подъезд, а военные – через Комендантский.
Несмотря на холодную погоду, подчиняясь придворному этикету, все дамы были без головных уборов, причём замужние женщины с диадемами на головах, а незамужние девицы – с живыми цветами в волосах.

Поскольку своих лакеев в Зимний дворец приводить было нельзя, верхнюю одежду сдавали слугам с прикрепленными визитными карточками.
Поднимались по широкой белого мрамора лестнице, шаги глохли в толстом ковре. В простенках стояли пальмы и корзины с цветами. Огромные зеркала отражали придворных в черных с золотым шитьем мундирах, генералов с множеством орденов, гусарских офицеров в парадных мундирах. И дам в бесчисленных драгоценностях, каждая как созвездие. Драгоценности были на голове, на шее, в ушах, на запястьях, на пальцах, на груди, на талии.

Вдоль лестницы при входе и в коридорах стояли кавалергарды в белых мундирах с посеребрёнными кирасами, сияя начищенным императорским орлом. Стояли казаки собственного его величества конвоя в красных черкесках. В общем, всё необычайно красиво.

Большой Николаевский зал украшали живые цветы из царских оранжерей. Щедро залитый электрическим светом, он сиял от блеска эполет, переливов бриллиантов на дамах и золотого шитья на мундирах.

Играла музыка. Голоса сливались под высокими сводами, и казалось, что гудит золотой улей. Только флигель-адъютант Николаев во всём этом великолепии чувствовал себя не в своей тарелке. А ещё он услышал, как кто-то, проходя, обронил:
– Последний раз в Зимнем мы собирались в январе 1903 года – на большой костюмированный бал.
– Аликс – известная жадина, – колокольчиком рассыпался женский смех.

Ровно в 20.30 распорядитель трижды ударил жезлом из чёрного дерева с золотым двуглавым орлом наверху. Знака ожидали, и сразу установилась тишина. Два негра в белых чалмах распахнули большие из красного дерева двери гербового зала. Церемониймейстер громоподобным голосом возвестил:
– Их императорские величества!

Вошел Николай II, ведя под руку Ольгу в белом платье. Она была необыкновенно хороша и очень похожа на отца. За ним шла вдовствующая императрица в черном платье, которое она носила после смерти мужа, со знаменитой бриллиантовой диадемой в черных тронутых сединой волосах. За императрицей следовали члены императорской фамилии и свита.
Дамы зашуршали юбками, склоняясь в реверансе. Император кивал, по обыкновению несколько смущённо. Вдовствующая императрица улыбалась и оглядывала собравшееся общество живыми черными глазами.

Оркестр заиграл полонез. Император – по этикету – начал первый танец с женой главы дипломатического корпуса. Великие князья танцевали с женами послов, а послы – с великими княгинями. При этом обергофмаршал в окружении церемониймейстеров прокладывал танцующим дорогу среди гостей.

Николай смотрел на всё с особым чувством – это было в последний раз. Никто об этом ещё не знал, но он твёрдо решил, что Зимний дворец ему больше не нужен.
Слишком много обслуги. Слишком много трат. А деньги ему теперь требовались во всё возрастающем количестве для более важных дел.

Тем временем начались общие танцы. Открывали их именинница с великим князем Дмитрием. По залу закружились сотни пар, а к флигель-адъютанту Николаеву подошёл специально посланный человек:
– Её императорское величество Мария Фёдоровна спрашивает, свободны ли вы, господин полковник, на следующий танец.
Отказывать императрице не полагалось.
– Смелее, Владимир Николаевич, – улыбнулась Мария Фёдоровна, когда полковник осторожно, словно к фарфоровой вазе, прикоснулся к её талии, чтобы вести в танце. – Я вполне живая женщина. А сейчас все в зале гадают, кто вы такой. И делают вывод, что вы – мой новый любовник.

Николаев чуть не сбился с очередной фигуры танца, императрица смеялась. Происходящее явно доставляло ей удовольствие.
– Завтра о вас будут знать всё, даже то, что вы никогда не знали о себе. А послезавтра не будет отбоя от невест. И не нужно меня благодарить, Владимир Николаевич.
Бал продолжался.

Но полковник заметил, что на него глядят всё чаще, женщины перешёптываются, а некоторые из мужчин кривят губы.
– Минуй нас пуще всех печалей… – пробормотал он, приготовившись нести крест до конца.

Вдруг оркестр заиграл бодрый марш, и в зал с сияющими клинками на плечах вошли два негра – в белых шароварах, в белых чалмах, с обнажёнными торсами.

За ними два лакея внесли столик. Третий лакей поставил на столик хрустальную вазу. Четвёртый лакей положил золотые ножницы.

Пятый поставил сбоку от стола небольшое кресло, в него уселся старый Фредерикс.
– Что это? Что будет? – загудела сдержанно толпа, стали толкаться, чтобы увидеть.

Николай протянул руку, Ольга положила на неё свою, затянутую в перчатку выше локтя. Царь провёл дочь к столу, взял золотые ножницы и срезал сияющий бриллиант с платья.

Сияющая капелька упала в вазу и потерялась. Фредерикс в списке против царя поставил галочку.
Мария Фёдоровна улыбнулась, протянула руку своему кавалеру и тоже подошла к вазе. Указала кавалеру на средней величины бриллиант в своих украшениях. В зале вдруг установилась гробовая тишина, в которой ещё один камень стеклянно упал в вазу.

Император обвёл глазами свою семью.
Под этим властным взглядом одна за другой подходили великие княгини и срезали камни со своих нарядов. А Фредерикс ставил соответствующую галочку в бесконечном списке.

Присутствующие поняли, что избежать жертвоприношения не удастся. Кто-то нервно всхлипывал. Но ослушаться не смел никто. К вазе установилась очередь. Бриллианты падали один за другим, покрывая дно вазы.
Вдруг кто-то сказал негромко:
– Бриллианты на строительство Нового Иерусалима. Кто не работает да не ест.
Догадка тут же облетела всех присутствующих.

И Фредерикс вместо одной галочки против фамилий теперь ставил иногда две и даже три. Бриллианты посыпались дождём, напряжённость на лицах исчезла: жертвовать на богоугодное дело – привычная обязанность.

У императора оставалось бесстрастное лицо, которое полагалось ему по должности, но внутри дрожали какие-то струночки. Значит, Иерусалим? Ну-ну…
– Благодарю вас, дамы и господа, – сказал царь. – Прошу на ужин.
Но присутствующие заворожено смотрели, как лакей взял вазу и понёс в сопровождении невозмутимых негров.
А царь думал: Бог с ним, с Иерусалимом, всё равно для Иерусалима, наверное, мало, а вот на строительство тракторного – одновременно танкового – завода бриллиантов должно хватить. И не забыть про вдову Толстого. Имение надо всё-таки выкупить, чёрт бы побрал этих гениев, которые учат весь мир, как надо жить, а своё имение доводят до банкротства. И желательно к весне уже выпустить первые трактора. Обязательно выпустить, хотя бы тысячу к посевной.

Глава 17

Дела семейные – II

Начальника охраны царской семьи полковника Спиридовича и дворцового коменданта Дедюлина выдернули из постели рано утром, рассвет ещё не занимался.
– Господа, обстоятельства чрезвычайные. Я требую немедленного и точного исполнения.
Видно было, что император в эту ночь спать не ложился. Пепельница полна окурков, в кабинете дым, так что першит в горле. Глаза красные, но голос твёрд. И лица Спиридовича и Дедюлина вытягивались всё больше, по мере того, как император говорил, что нужно сделать.

Из кабинета они вылетели пулей.

Предстояло сделать много, даже очень много, а времени оставалось в обрез. Скороходы уже отправились по столице, разнося членам императорской фамилии приглашения прибыть в Зимний дворец.

Спиридович поднял на ноги весь личный состав охраны. Дедюлин на моторе помчался к командиру Преображенского полка, решать такие вопросы по телефону он не решился.
И всё-таки к обеду они управились.

Когда члены императорской фамилии один за другим поднимались по лестнице, их вежливо приглашали то в кабинет, то в одну гостиную, то в другую. А там объявляли царскую волю: ваше высочество, вы арестованы. Всё благопристойно и по-семейному тихо.

В дело незамедлительно вступали люди полковника Иванова, производя допросы. Срок у них был весьма ограничен – до утра. И потому Зимний дворец в эту ночь превратился в самую благоустроенную тюрьму Российской империи.

К обеду следующего дня семью опять собрали.
Присутствовали не все, только заговорщики, и вместо Малахитового зала был продуваемый ветром огромный пакгауз. У дальней стены громоздились ящики, тюки, мешки – всё, что может остаться на складе, который спешно освободили для государственного дела.

Женщины в мехах, только без драгоценностей – изъяли: не понадобятся, сказали следователи с простонародными лицами. Мужчины в шинелях без эполет: разжалованы, сказали следователи. Да как ты смеешь, хам, я великий князь, я неподсуден законам империи. А вас, ваше высочество, никто не судит и судить не будет, такова воля императора. Просто вы теперь разжалованы.

Женщины входили, боязливо оглядывались, послышались истеричные голоса:
– Куда нас привели? Что это значит?
Мужчины, храня озабоченный вид, пытались иронически улыбаться: скоро эта неуместная шутка закончится. Ники никогда не решится, всё ж таки мы – опора трона.

Стремительно, пиная коленками длинную серую шинель с полковничьими погонами, вошел Николай. За ним – казаки с обнажёнными шашками, бородатые и невозмутимые.
– Ники, что это значит? – бросились к нему дяди, тёти, двоюродные братья. И отпрянули, остановленные штыками гвардейской роты.
Император огляделся. Он совершенно терялся среди высоких родственников. Кивнул, указывая на стену и топая нетерпеливой ногой:
– Ящик. Сюда.

Два гвардейца притащили большой ящик.
Император взобрался, снял фуражку, размашисто перекрестился.
– Видит Бог, я не хотел этого. Я думал, вы станете опорой государю в годину испытаний. Но этого не произошло. К моей великой печали. Бог вам судья. Но как государь, я терпеть этого не намерен. Вы сами избрали себе свою судьбу. И я отправляю вас на Соловки, дабы вы замаливали свои грехи.
На близких путях за стеной пакгауза мощно загудел паровоз. Когда он замолк, стали слышны возгласы:
– Ники, ты нас пугаешь.
– Ники, ты рехнулся.
– Сифилитик! – крикнула какая-то великая княгиня. То ли Милица, то ли ещё кто-то, в толпе не разберешь. Одни лезли к царю, другие бросились к дверям.
– Я прошу вас хотя бы сейчас блюсти человеческое достоинство, – сказал царь, неожиданно легко перекрывая крики и шум.
– Мы тебе это припомним, – мстительно крикнул кто-то.
– Припомним, – зловеще повторил другой.
– Не сомневаюсь, – печально усмехнулся царь и повернулся к начальнику конвойной команды. – С Богом. Начинайте погрузку.

Выписки: подражание Гаспарову

«А тот, кому не важна цель, не спрашивает, куда он едет!»

Милан Кундера. Книга смеха и забвения. «Иностранная литература», 2003, № 8, стр. 50.


«…существует единственная реальность, и эта реальность – я сам, моя жизнь, этот хрупкий, врученный мне на неопределенное время подарок, который чужие неведомые силы присвоили, национализировали, детерминировали и проштамповали, но я должен отобрать его у так называемой истории, у этого жуткого Молоха, ибо дар этот принадлежит только мне и распоряжаться им я должен по собственному усмотрению».

Имре Кертес. Эврика! Стокгольмская речь. «Иностранная литература», 2003, № 5, стр. 180.

Пока комментариев нет. Будьте первым!

Оставить комментарий


— обязательно *

— обязательно *