cheap bike jerseys

Two hours into the ceremony, Alfonso Cuaron's box office hit and visual marvel "Gravity" had accrued six Oscars, winning for cinematography, editing, score, visual effects, sound mixing and sound editing. mlb jerseys You can't get that readily from canned pineapple. It has to come from a fresh pineapple. So when you first buy your pineapple, one of the things you want to do is take it and put it in something and turn it upside down. ALICE MONSAERT: This piece of equipment is called the BOSU, B O S U. It stands for "both sides up," and it evolved into the fitness industry from the stability ball. The stability ball is nice and round. Wine is a wonderful accompaniment to this dish. A chianti or zinfandel is a traditional wine paired with tomato sauce and pasta. The cannoli is a popular Italian desert that consists of a deep fried pastry with a sweet ricotta cream filling that is sprinkled with powdered sugar.. Many cereals contain refined grains that are sweetened with sugar. Although these cereals may taste good, they are high glycemic foods that can rapidly increase your blood sugar levels and soon lead to low blood sugar and more sugar cravings. Sugared cereals are especially dangerous and even life threatening foods for diabetics. Cooking (especially boiling) can zap up to 50 percent of the antioxidants in some vegetables, according to a 2009 study published in the Journal of Food Science.confirm what we suspected for some time: A positive outlook on life and laughter can actually help you to live longer, Harry says. For example, a Yale University study of older adults found that people with a positive outlook on the aging process lived more than seven years longer than those who did not, while a 2012 study published in Aging found that positivity and laughter are defining characteristics in people who celebrate their 100th birthday.Positive thinking increases the brain levels of the hormone Brain Derived Neurotropic Factor, which improves memory, helps to alleviate depression, and fights Alzheimer disease, Harry explains. What more, the simple act of laughing decreases levels of the stress hormone cortisol as well as inflammation, she says.Reach Your Target BMI: Add 3 YearsA barometer of body composition, body mass index (BMI) compares weight to height by dividing weight measurement (in kilograms) by squared height measurement (in meters). When we first started I said, 'I don't know. indianapoliscoltsjerseyspop Brad Pitt, left, and Steve McQueen pose in the press room with the award for best picture for "12 Years a Slave" during the Oscars at the Dolby Theatre on Sunday, March 2, 2014, in Los Angeles. wholesalenfljerseyslan.com It marks the first time a film directed by a black filmmaker has won best picture. cheapnfljerseysband.com The moptop prof communicates as if in the midst of a very jolly acid trip, all blissed out smiles and wide credulous eyes.

cheap nfl jersyes

And it's been an honor to be here for this first season.". cheap jerseys Singing his nominated "Happy" from "Despicable Me 2," Pharrell Williams had Streep and Leonardo DiCaprio dancing in the aisles.. She had pizza delivered, appealing to Harvey Weinstein to pitch in, and gathered stars to snap a selfie she hoped would be a record setter on Twitter, (1.4 million tweets in an hour and still counting). Sir David would have got a lot closer to those baboons, mind.. cheap jerseys One participant, Meryl Streep, giddily exclaimed: "I've never tweeted before!". Glowing backstage, she cradled her statuette: "I'm so happy to be holding this golden man.". Without recourse to naff CGI, he explained how the earth position in relation to the sun and moon induced climatic changes which somehow forced our forebears to think in order to survive, leading to an enlargement of cerebral capacity.. philadelphiaeaglesjerseyspop "Look, this was the first season for me," said Stern. cheapjerseys com To a standing ovation, Bono and U2 performed an acoustic version of "Ordinary Love," their Oscar nominated song from "Mandela: Long Walk to Freedom," a tune penned in tribute to the late South African leader Nelson Mandela. wholesalejerseysgests.com miamidolphinsjerseyspop Though the ceremony lacked a big opening number, it had a steady musical beat to it. cheap jersey wholesale review If the Mexican Cuaron wins best director for the lost in space drama, as he's expected to, he'll be the first Latino filmmaker to take the category.. wholesale nfl jerseys The story then cut to Kazakhstan where three inhabitants of the space station were coming in to land and Cox was on hand to get very excited about Euclid and Newton.. (Photo by Jordan Strauss/Invision/AP)(Photo: Jordan Strauss Jordan Strauss/Invision/AP)LOS ANGELES Perhaps atoning for past sins, Hollywood named the brutal, unshrinking historical drama "12 Years a Slave" best picture at the 86th annual Academy Awards..

Журнал вольнодумства

Валентин Мануйлов. Девушка с усталыми глазами

Я улыбаться перестала…
Одной надеждой меньше стало.
Анна Ахматова
Наташа сидела за кухонным столом. Рядом играла Мариша. Два с половиной месяца назад Наташа ушла от мужа и теперь думала: «Не вернуться ли?»
Наташа устала.
Оказалось, что жить без мужа, который тебя не понимает, но рядом с мамой, которая тебя тоже не понимает, ненамного лучше, чем с мужем, а в некотором отношении и хуже.
Оказалось, что если в тебе не видят личность, равную себе, то неважно, кто не видит: муж или мама. Одинаково обидно и тоскливо.
А иной раз ошущать такое отношение от мамы бывает и обиднее, чем от мужа. Все-таки мама. Оказалось, что маме неприятна не только она, но и ее дочь Мариша, мамина внучка.
Точнее, не сама Мариша, а то, что маме приходилось порой ухаживать за ней, оставаться и заниматься с ней в тех случаях, когда Наташе нужно было сходить в библиотеку.
Муж же в этом отношении даже выигрывал. Он стоически переносил все Наташины отлучки из дома, все ее хождения по библиотекам. Он считал, что раз он Маришин папа, на нем лежит святая обязанность заниматься по мере возможности ее воспитанием.
И если он занимался этим главным образом тогда, когда Наташи не бывало дома, то виноваты в этом были, естественно, обстоятельства.
Наташина жизнь складывалась несладко. Она складывалась не так, как ей хотелось. Она вообше никак не складывалась. Она уже дважды была замужем, но ни с одним из мужей не чувствовала себя истинно счастливой. Когда ее спросили однажды, любила ли она их, она ответила:
– Я сама в этом до конца не разобралась. Иногда кажется – да, иногда – нет. Разумом понимаю, что должна бы была их любить, но сердцем этого не чувствовала.
Второй муж был старше Наташи на десять лет. Для него она была неразумной девочкой, по отношению к которой он испытывал то чувство превосходства, то снисходительности. Испытывая чувство превосходства, он, случалось, бывал зол и сердит на нее, не мог побороть своего раздражения, видя ее житейскую неопытность и непрактичность.
Впрочем, он и не очень-то старался побороть это раздражение. Прежде чем решиться на Наташе жениться, он «прогнал» ее, как она впоследствии выражалась, по психологическим тестам, и ему казалось, что она выдержала испытание.
Он, видимо, решил, что известная общность интересов, одинаковое понимание жизненных проблем должны явиться условием хорошего и прочного брака.
Но в жизни все вышло иначе. Оказалось, что мало понимать проблемы одинаково, необходимо еще и решать их одинаково. Но вот тут-то вступило в противоборство различие характеров и стереотипов поведения, различие в эмоциональном мироощущении.
Он увидел, что не получил того, на что рассчитывал по тестам. И потому ему казалось, что раз уж ему досталась такая житейски бестолковая и беспомощная жена, то у него есть моральное право проявлять по отношению к ней свое раздражение, плохо скрываемую неприязнь. Ему казалось, что он имеет право на то, чтобы отомстить ей таким образом за ее неумелость и беспомощность, хотя, скажи ему кто об этом впрямую, он бы искренне оскорбился.
Испытывая же чувство снисходительности, он мог быть временами благороден, проявлять редкий раз
внимание и заботу, думая о себе при этом как о человеке, который сделал большое и важное дело, за которое Наташа должна быть ему крайне обязана и благо-
дарна.
Ему в таких случаях нравилось думать о себе как о человеке благородном, но недостаток времени, а больше всего любовь к себе не позволяли ему быть действительно благородным – человеком, который спешит делать добрые дела не для того, чтобы о нем думали лучше, чем он есть на самом деле, а просто потому, что иначе не может жить.
Наташина жизнь складывалась так, будто она вообще не властна над нею. Ее положение аспирантки предписывало ей одну социальную роль, а ее положение жены и матери – совершенно иную.
В первом случае от нее требовался максимум самоотдачи при проявлении творческих способностей. Во втором – требовалась самоотдача иного рода: умение наладить семейный быт.
Но если первому Наташу в университете хоть как-то обучили, то второго она не умела и не знала. В первом случае перед ней стояла возможность профессиональной самореализации. Во втором – самореализации в области семейной жизни.
Сердцем она чувствовала, что второе не менее важно, чем первое. Но как этого достичь, если не знаешь? Вполне естественно, больше внимания Наташа уделяла тому, что умела, чему научили, что легче получалось.
Она с удивительным упорством работала над диссертацией и к назначенному руководителем сроку закончила ее. Отношения в семье к этому времени уже совершенно разладились.
Выполняя эти социальные роли, Наташа, задумавшись иной раз, и сама не понимала, где она – настоящая: в роли ли добросовестной аспирантки или в роли неумелой жены и матери, или же и там, и там.
Она вообще не понимала, где она – настоящая: в этих ли ролях или в чем-то еще, ибо порой она казалась себе как бы отделенной от этих ролей и поместившейся с ними в соседней комнате.
И от этого непонимания самой себя ей было ужасно жалко и себя, и свою незадавшуюся, как ей казалось, судьбу, свою несложившуюся семейную жизнь. Хотелось кому-нибудь пожаловаться, хотелось, чтобы ей посочувствовали.
Но выходило так, что пожаловаться Наташе особенно и некому было. Не будешь жаловаться мужу на него самого, а маме – на нее же. Ей это казалось невозможным. И так это было в действительности.
Наташа понимала, что если где-то у кого-то и есть муж и мама, которым можно пожаловаться на них же самих, и тем вызвать у них сочувствие, то это «где-то», «у кого-то» к ней не относится.
Да что там пожаловаться. В последние годы получалось так, что Наташе и поговорить-то задушевно, искренно не с кем было. У мужа были свои дела, у нее – свои. Общего дела у них не было.
Была, конечно, Мариша. Ее воспитание и должно было бы стать их общим делом. Но выходило так, что воспитывали они ее по-отдельности.
Поначалу, когда за делами не находилось времени на то, чтобы пообщаться с мужем, поговорить с ним о каких-то семейных делах, просто поболтать о чем угодно, Наташа переживала.
Со временем она привыкла. Переживания притупились, а затем, как ей показалось, и вовсе исчезли. Иногда, правда, она вспоминала об этом как о чем-то несостоявшемся, хотя и очень нужном, и детская обида пронзала все ее существо, к горлу подкатывал комок. Хотелось плакать.
Плакала Наташа часто. Плакала всякий раз, когда, устав от обилия дел, видела свою беспомощность перед ними, невозможность все их переделать. Плакала, когда приходил муж, точнее плакала после его ухода, когда он, забежав на часок поиграть с Маришей, уходил, не выпив предложенного Наташей чая, не сказав слов прощания.
Но, даже если бы он пил чай и, уходя, говорил ей до свидания, Наташа все равно плакала бы. Главное было в ином. Когда приходил муж, она начинала думать о своем замужестве как о том, что не удалось, не состоялось. Ей становилось больно.
Наташе хотелось высокой, чистой, истинно романтической любви, когда бы на нее смотрели с обожанием и не замечали вслух ее недостатков, которые
она видела сама и от которых страдала едва ли не больше, чем окружающие. Она с удовольствием избави-
лась бы от всех своих недостатков сразу, одним махом.
Но сформированные годами привычки одним махом не исчезали. Наташа старалась, как могла и видела, что становится лучше, но муж этого не замечал. Он вообще мало что замечал в своей жизни, кроме себя и своих интересов. Наташа в этот круг не входила. Она была словно престижной деталью его жизни.
Ведь всякий претендующий на значительность мужчина должен иметь, помимо квартиры, дачи, профессионального реноме, еще и жену. Факт наличия жены свидетельствует об истинно мужских способностях мужчины. Мужчина, имеющий жену, – это полноценный мужчина. Женившись же, как и всякий не слишком самостоятельный мужчина, по совету матери, Наташин муж больше, пожалуй, боялся потерять мать, нежели Наташу.
Однажды в поле зрения Наташи попал молодой человек, который сразу же привлек ее внимание. Внешне, особенно прической, он напоминал ей первого мужа. Интуитивно она чувствовала, что в нем есть что-то такое, чего не хватало ни ее первому мужу, ни второму. Ей казалось, что обрати он на нее внимание и позови замуж, она бы, не раздумывая, согласилась. Она даже набралась смелости и, не боясь показаться нескромной, спросила о нем одну из сотрудниц.
Визуально они были знакомы с ним более полутора лет, прежде чем у них получился неформальный, не касавшийся профессиональных дел, понравившийся им обоим разговор. Ей запомнились его слова о том, что нужно развивать у детей способности к ролевой игре, ибо именно через это и происходит формирование личности ребенка, приобщение его к миру взрослых. Ей это понравилось потому, что ее-то как раз воспитывали не так.
Она испытывала немалые затруднения в общении с людьми, в умении войти в ту или иную социальную роль. Ей хотелось, чтобы ее Мариша была воспитана иначе, лучше, чтобы ей не пришлось в жизни столь же трудно, сколь трудно пришлось Наташе.
Он изредка стал заходить к ней домой. Наташа привыкла к его голосу, манере говорить, к тому, как он улыбается, что-то делает, к его умению делать мелкие радости. Она привыкла к тому, что с ним не надо было держать себя напряженно, играть роль радостной и гостеприимной хозяйки, делать вид, будто хорошо себя чувствуешь, хотя на самом деле настроение отвратительное и хочется плакать. Она привыкла к тому, что эмоциональный контакт с ним помогает ей снять психологическое напряжение, хоть временно почувствовать себя легко и свободно.
Наташе нравилось с ним встречаться, ходить куда-либо вместе. Однажды он специально заехал за ней в институт, и они отправились за Маришей. Садик располагался далеко, и ехать пришлось на метро.
Всю дорогу Наташа жизнерадостно улыбалась, ничего не замечая вокруг. Ей было хорошо оттого, что она не одна, что рядом с ней человек, которому ее личность как будто небезразлична.
В тот вечер он изложил ей свою теорию возникновения в возрасте 28-32 лет романтической любви.
– Понимаешь, – говорит он, – в этом возрасте происходит так называемый кризис взрослости. Это период критических оценок своих прежних жизненных притязаний и степени их удовлетворения. Это и время, когда человек впервые испытывает серьезную усталость от жизни.
Многие годы он гнался за ней, стремился занять в ней достойное место. Ему приходилось преодолевать массу препятствий, ограничивать себя в удовлетворении многих желаний, делать не то, что хотелось, а то, что виделось нужным.
И вот к 28-32 годам оказывается, что предельно устал, что растерял многих друзей, что вообще и поговорить задушевно, искренно не с кем. Оказывается, что, погнавшись за благами жизни, забыл, что главная жизненная ценность – это человеческое общение. Оказалось, что дефицит положительного эмоционального контакта менее восполним, чем дефицит каких-либо вещей.
Что в действительности именно положительный эмоциональный контакт – общение с приятным, а лучше с любящим тебя человеком – и является главным в быстротекущей жизни, когда и себя-то порой не успеваешь понять, не то что другого человека.
Вот на этом-то фоне усталости и дефицита положительного эмоционального контакта и возникает потребность в человеке, который бы, по сравнению с другими, имел единственное преимущество – способность понять и, главное, принять таким или такой, каковым на самом деле, со всеми недостатками, ты есть. А это, пожалуй, и значит, что возникает потребность в легкой романтической влюбленности, а порой даже и в любви.
Он уже высказывал эту теорию некоторым знакомым, и они в основном соглашались с ним. Наташа же сказала:
– Меня такое объяснение возникновения в этом возрасте романтической любви не устраивает. Оно принижает романтическую любовь.
На вопрос же о том, как бы она сама обосновала рождение романтической любви, Наташа ответила, что романтическая любовь в обосновании не нуждается.
В другой раз он ждал их с Маришей, возвращавшихся вечером из садика, около газетного киоска по их улице. Она была приятно удивлена и обрадована, ей захотелось зайти вместе с ним в магазин, чтобы купить кое-каких продуктов к ужину. Причем непременно вместе с ним, хотя она и не отдавала себе ясного отчета в этом.
Ей казалось, что она чувствует себя как-то иначе, не так, как обычно, когда она заходит в магазин одна или с Маришей. Она ощущала в себе нечто такое, что позволяло не чувствовать себя лишь матерью-одиночкой, брошенной всеми на произвол судьбы.
Однажды он сказал ей, что удалось достать билеты в театр.
– В какой? – спросила Наташа и, услышав ответ, обрадовалась и удивилась. Удивилась, ибо в этот театр билетов почти не продавали. Ей, во всяком случае, ни разу не удалось в него попасть, хотя на Таганке она бывала. Обрадовалась потому, что появлялась возможность хоть на один вечер ощутить себя свободной от повседневных будничных забот.
Возникала, правда, проблема: с кем оставить Маришу? К тому времени должна была вернуться из дома отдыха Наташина мама. Но у Наташи с ней сложные отношения.
Мама никак не хотела обременять себя Наташиными заботами. Она всячески старалась дать Наташе понять, что Наташа здесь, в ее квартире, не хозяйка, а вроде как квартирантка, что это вовсе не Наташина квартира, не Наташин дом, хотя Наташа именно здесь выросла. Она, уезжая в дом отдыха, даже закрыла свою комнату на ключ.
Наташу это страшно обижало. Она могла буквально часами думать о своих обидах на маму. Ей от этого было больно, но она никак не могла избавиться от этих и мыслей, и чувств.
Напротив, порой она словно специально заводила себя, старалась думать о маме как можно хуже, а себя видела несчастной, заброшенной, покинутой, жертвой, которую некому пожалеть.
Но, когда приехала мама и буквально вскоре подошел день спектакля, оказалось, что заболела Мариша, и Наташа пойти в театр не смогла. В этот раз маму просить не пришлось. Следующий спектакль должен был состояться через месяц.
Все вышло как нельзя удачно. Согласилась посидеть с Маришей мама. Была относительно неплохая погода. Вот только добираться пришлось поврозь, не так, как рассчитывала Наташа. Он забыл перевести часы на летнее время и не смог вовремя зайти за ней домой. Встретились прямо в фойе. Оказалось, что можно было не торопиться: начало спектакля задержалось на пятнадцать минут.
Они сидели в последнем ряду. Ряд был тринадцатым. Для Большого это было бы здорово. Здесь же это был последний ряд. Театр располагался в полуподвальном помещении, зрительный зал вмещал не более двухсот мест, но известностью театр пользовался широкой.
В тот вечер шли «Братья Карамазовы». Все билеты были распроданы для участников какого-то симпозиума.
Спектакль смотрели молча, ни разу не перемолвившись, не обменявшись впечатлениями.
Вечер этот показался бы Наташе совсем хорошим, если бы тот, с кем она пошла, познакомил ее со своим товарищем, игравшим одного из братьев, и если бы знакомая его, встретившаяся им случайно после спектакля, не рассматривала Наташу в упор, пока он записывал ее телефон. Она так и сказала ему, когда они шли к метро:
– Теперь настроение у меня испортилось. Ты не познакомил меня с этим мальчиком. И знакомая твоя столь пристально рассматривала меня, что мне было не по себе. Она словно раздела меня своим взглядом.
Он начал оправдываться в ответ, и Наташа сказала, что пошутила и все в порядке.
Но вечер действительно был слегка испорчен. Она же просто решила не подавать виду. Решила держать себя так, словно ей очень хорошо. Ей это удалось. Она не один уже год тренировала в себе эту способность: делать вид, что настроение хорошее, даже если оно отвратительное.
На работе Наташи все уже привыкли видеть ее улыбающейся. Одна лишь она, да еще кое-кто из приятельниц, знали, что обыкновенно все это видимость. Наташа создавала ее для того, чтобы хоть другим не казаться хуже них. Это как-то облегчало ей жизнь. Она была будто бы как все. Ее так и воспринимали: как всех, то есть обыкновенно.
По дороге они говорили про спектакль. Наташа уже смотрела однажды «Братьев», но в другом театре. По ее мнению, если бы свести обе труппы вместе, получилось бы исключительно. А так выходило не очень: ни там, ни там.
– Да и музыка, – заметила она, – не везде мне понравилась.
И про товарища его она сказала, что играл он не так, как Наташа видит этого персонажа.
– Уж какой-то скованный он был.
Выходило, что спектакль ее не очень-то удовлетворил.
Наташа говорила искренне, не обращая внимания на то, какое впечатление производят ее слова. Она всегда говорила так: то, что думала. И никогда не задумывалась, а надо ли так говорить всякий раз? Или, может быть, лучше что-то скрыть, не сказать или даже слегка покривить душой, сказав, что все понравилось, чтобы доставить приятное тому человеку, который старался сделать приятное тебе?
Конечно, он проводил ее до дома. Конечно, они еще поговорили, стоя под аркой, ведущей во двор. Ей было радостно и приятно, и одновременно тоскливо. Нужно было идти домой.
Наташа думала о том, что этот человек ей здорово помог. В сущности, при всех ее знакомствах и контактах она была глубоко одинока. Знакомства и контакты относились в основном к работе и были на уровне:
– Привет.
– Привет.
– Как дела?
– Да ничего. (А что ничего – хорошего или плохого, – неясно.)
– А твои?
– Тоже нормально.
– А когда там…?
– А ты бы не смог…?
Как подметил тот, с кем она ходила в театр, контакты ее были поверхностны и неглубоки. Они не касались Наташи как личности. Они относились к ней как к лицу, исполняющему определенную, заданную ей профессиональной квалификацией роль.
И, действительно, в этом она была с ним согласна, большинство разговоров носило такой ролевой характер. Это была своего рода игра, где выигрывал тот, кто мог показать себя более преуспевающим, ибо к нему относятся как к человеку, который чем-то (никто не знал чем) лучше других. А разве не это самое главное в жизни – быть человеком, который лучше других? Или, на худой конец, если не можешь им быть, то хотя бы казаться таковым.
И вот в пелену этого серого одиночества вошел он. Он помог ей разговорами и советами. И того, и другого, правда, было, на ее же взгляд, мало. Но она уже привыкла довольствоваться тем, что имеет, и не требовать от судьбы невозможного, хотя в мечтах и надеялась на это невозможное. К такому невозможному относилось ее желание, чтобы муж лежал у ее ног.
И все-таки при всей редкости их встреч они многое ей давали. Часа за два до его прихода у Наташи резко поднималось настроение. Во время разговоров, происходивших обыкновенно во время чаепития за кухонным столом, Наташа чувствовала себя легко и свободно. Ей казалось, что именно в такие часы она бывает самой собой, в другое же время ей приходится играть какую-то роль.
И это была правда. Наташа была воспитана так, что, хотя она многое умела делать, но делала все это без всякого или без особого, нужного для этого желания и настроения. Получалось, на любое дело ей нужно было себя поднять, заставить себя сделать его. Это было противно ее натуре: заставлять себя.
Единственное, что Наташа могла делать легко и спокойно, для чего ей не нужно было себя заставлять – это поговорить. Поговорить о чем угодно. Поговорить с кем угодно. Лучше всего с молодыми мужчинами. Наташа любила и умела нравиться им.
Наташе помогали не только разговоры с ним,
как нечто совершающееся во времени и пространстве, когда он рядом, напротив, когда его видно, разговоры как факт ее жизни. Наташе помогали и его советы, данные во время разговоров и применяемые в его отсутствие.
Как-то, когда они шли по Ломоносовскому и она с тревогой говорила о том, что через несколько дней вернется мама и придется с ней конфликтовать, как это было прежде, он посоветовал ей применить метод так называемой имаготерапии.
– Имаго, – объяснил он, – от английского imagine, то есть образ.
Имаготерапия – значит терапия образами. Если мама ассоциируется у тебя с отрицательным образом, ибо приносит тебе отрицательные эмоции, то надо вызвать из глубин памяти какой-нибудь положительный образ и добиться того, чтобы он вытеснил отрицательный. Нужно, чтобы положительный образ заместил отрицательный. Тогда на смену отрицательным эмоциям должны прийти положительные. В этом смысл имаготерапии, – заключил он.
– Я пыталась уже, но у меня ничего не получается, – ответила Наташа.
– Тогда, – предложил он, – в тех случаях, когда очень обижена или раздражена, начни вспоминать какое-либо событие или день, которые тебе были чем-либо приятны. Это поможет отвлечься…
– Я не запоминаю событий, – быстро, прервав его, сказала Наташа, – обыкновенно я запоминаю не само событие, а настроение, связанное с ним.
– Ну что же, попробуй вспоминать настроение, – мягко проговорил он, – может, хоть это тебе поможет.
Увидев, что он замолчал и уже не пытается ее убеждать, Наташа сказала:
– Я попробую, как ты это советуешь, но сомневаюсь, что у меня выйдет что-либо…
Вообще, Наташе казалось, что он лучше нее самой понимает ее, чувствует ее состояние и настроения и мог бы… Но…
Наташа по этому поводу грустно шутила, что те, от кого мы хотели бы получить конструктивные предложения, их не делают, делают же те, от кого они нам не нужны.
К ней с такими предложениями уже несколько раз приходил один молодой человек. Звали его Олег. Собственно говоря, приходил он не несколько раз, а каждый день, просто не каждый день он говорил вслух о своих намерениях, хотя поведением своим выражал их довольно ясно.
Олег был простой, хороший и милый парень. У него тоже не заладилась семейная жизнь: он тоже развёлся. В отличие от Наташи, один раз. Впрочем, и Наташа-то официально развелась лишь один. Со вторым мужем она просто разъехалась. Она жила у своей мамы. Он – у своей. Комната их в коммуналке в это время пустовала.
Олег, можно сказать (Наташа так считала), спас Наташу. После того как она ушла от мужа, ей не хотелось жить. Олег вернул ее к жизни: своими ежедневными многочасовыми посещениями он занимал и отвлекал ее. Наташа забывала о своих проблемах. Ей казалось, что их в это время нет.
Наташе было ясно, что Олег влюблен в нее и хочет видеть ее своей женой. Но она-то не могла сказать того же о себе. Она-то понимала, что не любит его настолько, чтобы выходить за него немедленно замуж. А насколько она любит его?
Наташе было ясно: она привязала Олега к себе и теперь ответственна за него. Потому она и не могла отказать ему, хотя и не давала согласия. Где-то в душе теплилась надежда: а может, и выйдет что-нибудь. Она чувствовала, что ей трудно будет в жизни без мужчины. Она так и говорила:
– Я не могу жить без того, чтобы рядом не было мужчины.
В этой полушутливой, сказанной однажды с грустной улыбкой фразе была и доля истины. Наташа привыкла к мужскому вниманию и без него ощущала душевный дискомфорт.
А кто рискнет прожить жизнь в состоянии душевного разлада? Для этого нужно иметь слишком много мужества. У Наташи столько мужества пока не было.
Наташа сидела за кухонным столом. Рядом играла Мариша. Два с половиной месяца назад Наташа ушла от мужа и теперь думала: «Не вернуться ли?» Наташа устала.
Апрель 1986 года.

Выписки: подражание М. Л. Гаспарову
«Его несостоятельность заключалась в том, что он не считал возможным грех. Генри знал, что грех – это вызов жизни; не безрассудство, а акт мужества и воображения. Он грешил по необходимости и в силу инстинкта; Дэвид же не согрешил из страха».
Джон Фаулз. Башня из черного дерева. «Иностранная литература», 1979, № 3, стр. 181.



Пока комментариев нет. Будьте первым!

Оставить комментарий

 

— обязательно *

— обязательно *


Яндекс.Метрика