cheap bike jerseys

Two hours into the ceremony, Alfonso Cuaron's box office hit and visual marvel "Gravity" had accrued six Oscars, winning for cinematography, editing, score, visual effects, sound mixing and sound editing. mlb jerseys You can't get that readily from canned pineapple. It has to come from a fresh pineapple. So when you first buy your pineapple, one of the things you want to do is take it and put it in something and turn it upside down. ALICE MONSAERT: This piece of equipment is called the BOSU, B O S U. It stands for "both sides up," and it evolved into the fitness industry from the stability ball. The stability ball is nice and round. Wine is a wonderful accompaniment to this dish. A chianti or zinfandel is a traditional wine paired with tomato sauce and pasta. The cannoli is a popular Italian desert that consists of a deep fried pastry with a sweet ricotta cream filling that is sprinkled with powdered sugar.. Many cereals contain refined grains that are sweetened with sugar. Although these cereals may taste good, they are high glycemic foods that can rapidly increase your blood sugar levels and soon lead to low blood sugar and more sugar cravings. Sugared cereals are especially dangerous and even life threatening foods for diabetics. Cooking (especially boiling) can zap up to 50 percent of the antioxidants in some vegetables, according to a 2009 study published in the Journal of Food Science.confirm what we suspected for some time: A positive outlook on life and laughter can actually help you to live longer, Harry says. For example, a Yale University study of older adults found that people with a positive outlook on the aging process lived more than seven years longer than those who did not, while a 2012 study published in Aging found that positivity and laughter are defining characteristics in people who celebrate their 100th birthday.Positive thinking increases the brain levels of the hormone Brain Derived Neurotropic Factor, which improves memory, helps to alleviate depression, and fights Alzheimer disease, Harry explains. What more, the simple act of laughing decreases levels of the stress hormone cortisol as well as inflammation, she says.Reach Your Target BMI: Add 3 YearsA barometer of body composition, body mass index (BMI) compares weight to height by dividing weight measurement (in kilograms) by squared height measurement (in meters). When we first started I said, 'I don't know. indianapoliscoltsjerseyspop Brad Pitt, left, and Steve McQueen pose in the press room with the award for best picture for "12 Years a Slave" during the Oscars at the Dolby Theatre on Sunday, March 2, 2014, in Los Angeles. wholesalenfljerseyslan.com It marks the first time a film directed by a black filmmaker has won best picture. cheapnfljerseysband.com The moptop prof communicates as if in the midst of a very jolly acid trip, all blissed out smiles and wide credulous eyes.

cheap nfl jersyes

And it's been an honor to be here for this first season.". cheap jerseys Singing his nominated "Happy" from "Despicable Me 2," Pharrell Williams had Streep and Leonardo DiCaprio dancing in the aisles.. She had pizza delivered, appealing to Harvey Weinstein to pitch in, and gathered stars to snap a selfie she hoped would be a record setter on Twitter, (1.4 million tweets in an hour and still counting). Sir David would have got a lot closer to those baboons, mind.. cheap jerseys One participant, Meryl Streep, giddily exclaimed: "I've never tweeted before!". Glowing backstage, she cradled her statuette: "I'm so happy to be holding this golden man.". Without recourse to naff CGI, he explained how the earth position in relation to the sun and moon induced climatic changes which somehow forced our forebears to think in order to survive, leading to an enlargement of cerebral capacity.. philadelphiaeaglesjerseyspop "Look, this was the first season for me," said Stern. cheapjerseys com To a standing ovation, Bono and U2 performed an acoustic version of "Ordinary Love," their Oscar nominated song from "Mandela: Long Walk to Freedom," a tune penned in tribute to the late South African leader Nelson Mandela. wholesalejerseysgests.com miamidolphinsjerseyspop Though the ceremony lacked a big opening number, it had a steady musical beat to it. cheap jersey wholesale review If the Mexican Cuaron wins best director for the lost in space drama, as he's expected to, he'll be the first Latino filmmaker to take the category.. wholesale nfl jerseys The story then cut to Kazakhstan where three inhabitants of the space station were coming in to land and Cox was on hand to get very excited about Euclid and Newton.. (Photo by Jordan Strauss/Invision/AP)(Photo: Jordan Strauss Jordan Strauss/Invision/AP)LOS ANGELES Perhaps atoning for past sins, Hollywood named the brutal, unshrinking historical drama "12 Years a Slave" best picture at the 86th annual Academy Awards..

Журнал вольнодумства

Виссарион Чембарский, или триумф провинциала

Василий Щукин, 59 лет, выпускник МГУ им. Ломоносова (1974 г.). С 1979 г. живет и работает в Кракове (Польша).
Доктор филологических наук, профессор Ягеллонского университета. Специализируется на теме геокультурных аспектов русской литературы, истории русской мысли и культуры.
Статья написана специально для «ПБ».

Не так уж многие помнят, что Тургенев посвятил свой роман «Отцы и дети» памяти Виссариона Григорьевича Белинского. И лишь совсем немного тех, кто знает, что над письменным столом в Спасском-Лутовинове висел только один портрет русского писателя: и это был как раз Белинский.

Не Гоголь, не Толстой и даже не боготворимый Тургеневым Станкевич, а именно Висяша Белинский: неуклюжий, угловатый провинциал, дурно говоривший по-французски и так никогда и не смогший одолеть немецкий.
Так почему же выдающийся русский европеец, приятель Флобера и братьев Гонкуров, вдохновенный певец дворянских гнезд так высоко ценил этого разночинца из пензенских степей, которого он называл «подлинным отрицателем»?(1)

Да, наверное, потому, что тургеневский Базаров,
который, подобно критику, был сыном провинциального врача и тоже мечтал о том, чтобы личная воля человека, помноженная на разум, могла бы подчинить себе силы природы и превратить Россию в цивилизованное государство, в отличие от Белинского, недооценил силу идеального – красоты и любви, а потому и проиграл в борьбе с природой и общественными стихиями.

Белинский же, сын образованного неудачника-пьяницы и малограмотной женщины, внук сельского священника и шкипера (родом из того же духовного сословия), такой же русак «из простых» и такой же верный кандидат в безвременные покойники, оказался в этой борьбе победителем.

Образованному дворянину, с детства привыкшему к комфорту, не так уж трудно научиться ценить красоту и гуманитарную образованность. Путь от Псалтыря до Гегеля и Гёте, как правило, он проходит легко, без ощущения трагического разрыва с привычными с детства критериями истины и добра, но и без неповторимой радости открытия тех красот, которые предназначены для избранных.

И потому пример Белинского, которого в детстве учили и воспитывали сообразно с уровнем семинарского или в лучшем случае провинциального гимназического знания и который, благодаря необычайному упорству и силе воли, стал одним из немногих в России аристократов духа, был для Тургенева живым доказательством огромных возможностей, которые кроются в русском национальном характере.

Пензенский попович, ставший непревзойденным критиком Пушкина, главой натуральной школы в литературе и, что было так важно для Тургенева, признанным вождем русского западничества и главным оппонентом славянофилов.
Разве не был он похож на Базарова, но на такого, который не потерял голову и которому всё самое важное в его благородной миссии всё-таки удалось – во многом потому, что он никогда не считал прекрасное и возвышенное чем-то неважным и ненужным.

Полвека назад, в далекие шестидесятые годы, нас, тогдашних школьников, явно перекармливали Белинским. И чем-то занудно-казенным несло от таких его определений, как «великий русский критик», «революционер-демократ», «борец за счастье народа».

Его длинные статьи о Пушкине читать не хотелось: казалось, что они были «такие, как надо». И школьники, что были поумнее, прятали под партой задорного Писарева – совсем как испорченные гимназисты в «Братьях Карамазовых».
Но спустя годы я случайно услышал от кого-то из студентов филфака МГУ, где я учился, что мой любимый профессор, у которого я хотел писать дипломную, очень любит Белинского. Любит сам, а не потому, что так велят.

«А можно ли в самом деле его любить?» – подумал я и стал читать не те статьи, которые без конца перепечатывали в дешевых сборниках из серии «Школьная библиотека», а другие: про деяния Петра Великого, про народную поэзию, про «Тарантас» Соллогуба.

Стало ясно, что их автор совсем не такой, каким его изображали в учебниках и скучных толстых монографиях. А кто-то, кого можно было бы назвать прогрессивным нереволюционером, который страстно любит свое отечество не за «народность», не за «говор пьяных мужичков», а за дерзновенное стремление к разумности и цивилизованности.
Я бросился читать его письма, и, говоря его же словами, «новый мир нам открылся»(2) . Я влюбился в этого угловатого, кое-как воспитанного чембарского интеллигента на всю жизнь.

На Белинского можно смотреть по-разному. Каждому, кому пришлись по душе его восторженные, но в то же время глубоко рациональные идеи, помноженные на непримиримый нрав, в «неистовом Виссарионе»(3) нравятся совершенно разные вещи.
Одни любят его неподдельный демократизм, понятый по-русски как плебейская непосредственность и приверженность более к равенству, чем к свободе. Иные ценят его почти безукоризненный эстетический вкус, непонятно откуда взявшийся инстинкт красоты.

Третьим больше всего может прийтись по нраву то, что он был защитником имперского статуса России и непримиримо относился к любым проявлениям национальной исключительности.

Четвертые, наконец, справедливо видят в нем вдохновенного русского западника, каковым его в первую очередь и считали его современники.

Я же попросту увидел в нем родственную душу. Какое-то особенное чутьё подсказало, что он такой же излишне откровенный, прямолинейный, что он так же близко к сердцу принимает то, что иные считают чепухой, что он застенчив, что он, как мой любимый князь Мышкин, боготворит женщин и застенчиво конфузится перед ними.

А поскольку тогда, 30 лет назад, моим сознанием управляли московские стереотипы, а весь нестоличный мир делился на секторы сообразно уходившим во все стороны железным дорогам, то мне было невдомек, каким образом такой светлый человек как Белинский мог появиться не в Москве, не в Петербурге и не в другом «приличном» месте – по Ленинградской, Киевской, на худой конец по Курской дороге, как Тургенев, Толстой или Бунин, а по Казанской, по которой образованные люди по собственной воле не ездят.

В моем воображении рисовалась голая восточная степь, изрытая глубокими оврагами, дикие степные помещики с их крепостными гаремами, пьяные мужики в лужах вместе со свиньями(4) меж двух рядов унылых серых изб без травы и палисадников. Увы! Такие деревни я видел собственными глазами на Рязанщине. Да и бабушка, старомосковская мещанка, пугала меня в детстве Казанским вокзалом, вовсю расхваливая Ленинградский…

Тем более восхищение мое всё возрастало. Ведь стоит только вообразить себе, как трудно было Белинскому, каким непростым был его духовный путь из Чембара в Москву, Петербург и Париж. Как легко можно было споткнуться: жениться на красивой дурочке, преподавать русскую словесность где-нибудь в уездном училище, спиться с кругу, да и пропасть в каком-нибудь другом Чембаре.

Но не таким был этот болезненный юноша с горящими глазами – редкий самородок, гордость России, честь и слава русской провинции. Упрется, но добьется. Победит годами тяготившее его ощущение отсталости и социальной неполноценности.
Достигнет интеллектуального уровня Станкевича, Герцена, Бакунина, а во многом и превысит его. Едва ли не первым откроет талант Тургенева, Гончарова, Достоевского. Навеки войдет в историю русской мысли как достойный оппонент трансцентальных идеалистов, теистов, анархистов, правых консерваторов.

Память о нем никому в мире не позволит при слове Россия воображать себе только лишь церковную главу, похожую на луковицу, икону с темным и понурым ликом и бандитское лицо какого-нибудь Гришки Распутина в малахае с красной звездою. А ведь именно такая символика появляется на обложках карманных изданий детективных романов и сенсационных репортажей на западных и восточных языках.

Такие авторитеты западной гуманитарной науки, как Томаш Масарик, Исайя Берлин, Мартин Малия или Анджей Валицкий, отзовутся о нем с большим уважением как об блестящем мыслителе, который «перетащил на себе» столько личных страданий, что рожденные в борьбе с ними идеи и ныне актуальны для всех, кому дороги идеалы материализма, секуляризма и левого демократического движения.

А ведь он из, казалось бы, безнадежной пензенской глуши. Да и не из самой Пензы, где имеется парк имени Белинского и журнал с подобным названием, а из Чембара, что затерялся где-то в степи между Кирсановом и Нижним Ломовом!
Как много раз, думая о Белинском, я удивлялся тому, как удалось ему, в отличие от позднейших поколений поповских детей – Добролюбова, Антоновича, народовольцев – уберечь драгоценное зерно таланта, сокрытое глубоко в душе русской провинции. Уберечь и не запятнать его ни экстремистским «грудь в крестах или голова в кустах», ни поклонением перед мифическим «народом», ни пошлым семинарским юмором.

Да, ему очень повезло: он встретил на своем пути очень хороших и умных людей. Когда ему было всего 12 лет, он понравился известному писателю И. И. Лажечникову, который был директором Пензенской гимназии и народных училищ, в том числе и открытого по его инициативе Чембарского училища. Лажечников выступил в роли его благодетеля и в последующие годы, когда он жил в Пензе и ходил в гимназию на углу Троицкой улицы.

В трудные минуты в Москве ему, исключенному из университета, помог благороднейший Н. И. Надеждин, в доме которого, в Большом Афанасьевском переулке, собирался кружок Станкевича, значение которого в истории русской интеллигенции трудно переоценить.

Кто только там ни появлялся! Мишель Бакунин, чьи портреты и поныне красуются в ячейках анархистов по всему миру. «Передовой боец славянофильства» Константин Аксаков. Добрейший Василий Боткин – едва ли не первый русский апологет капитализма, человек тончайшего эстетического вкуса и любимый друг Белинского.

И, наконец, сам Станкевич – беспримерный образец честности и душевной красоты, обладавший редким даром делиться свои благородством со всеми, кому посчастливилось с ним общаться. Сам выходец из провинции, но питомец одного из оскудевших «дворянских гнезд»(5) , он как магнит привлекал к себе провинциалов-разночинцев, которых было немало в его кружке: вспомнить хотя бы поэта А. В. Кольцова, сына воронежского торговца скотом.

Но Станкевичу, к великому счастью всех его друзей и соратников, никогда не приходило в голову выступать в роли «кающегося дворянина». А ведь в самом деле, нет ничего позорного в том, что твой дед, как говорил тургеневский Базаров, «землю пахал», а сам ты учился читать по Псалтырю или Часослову. Но нет ничего предосудительного и в том, что твои предки покупали картины итальянских мастеров, а твоим первым языком, как у Пушкина, был французский.
«Аристократы» в кружке Станкевича сидели за одним столом с «демократами» и пили чай с баранками, а не бордо или мадеру. Но разговоры о Шеллинге и Фихте, о Гёте и Шиллере, в глубину мысли и образов которых «демократам» приходилось погрузиться, чтобы не отстать от «аристократов», которые волей-неволей задавали тон, были для первых благодатнейшим средством для развития их природных талантов.

Как верно заметил Юрий Лотман, повторяя одну из любимейших мыслей Белинского, «та великая русская культура, которая стала национальной культурой и дала Фонвизина и Державина, Радищева и Новикова, Пушкина и декабристов, Лермонтова и Чаадаева и которая составила базу для Гоголя, Герцена, славянофилов, Толстого и Тютчева, была дворянской культурой»(6) .
Но вернемся к самому Белинскому, которому повезло. Одного везения мало. Надо родиться способным, а главное – хотеть развивать свои способности.

Чембарский родственник и однoкашник будущего критика, Дмитрий Петрович Иванов, вспоминает: «В Чембаре Белинский слыл за ученика даровитого и прилежного. Я очень хорошо помню, с какою любовью относился к нему наш законоучитель, соборный священник Василий Чембарский: он называл обыкновенно Белинского ласковым «Висяша, умница, душенька», восхищенный его ответами»(7) .

А когда Белинский ехал в Москву поступать в университет, цыганка в почтовой кибитке предложила ему поворожить. Его удивили следующие ее слова: «Люди почитают и уважают тебя за разум, только языком не сшибайся. Ты едешь получить и получишь, хотя и сверх чаяния» (XI, 26)(8) .

Поистине вещие слова! Пресловутая неистовость и многочисленные перегибы Виссариона Чембарского были следствием не столько его убеждений, сколько привычки к поспешным и очень резким словесным излияниям. Но он был в самом деле умен – умен более, чем образован или воспитан.

Впрочем, трудно было быть высокообразованным после окончания пензенской гимназии, которая являла в 1820-е годы весьма печальное зрелище, а самообразованию мешало плохое знание иностранных языков, которые всю жизнь Белинскому давались с огромным трудом.

Что же касается воспитания, то в одном из писем он иронически говорит о том, что матушка воспитывала его в буквальном смысле слова – то есть упитывала, кормила его жирной гусятиной, парным молоком и сдобными булками со сливочным маслом, но на том воспитание и заканчивалось.

Что ж, Мария Ивановна Белынская, урожденная Иванова, дочь шкипера, была, как вспоминает Д. П. Иванов, «женщина чрезвычайно добрая, радушная, но вместе с тем крайне восприимчивая, раздражительная. Образование ее ограничивалось посредственным знанием русской грамоты(9) . Вся заботливость ее, как и большей части провинциальных матерей, сосредоточивалась в том, чтобы прилично одеть и особенно накормить детей Страсть к жирной, неудобоваримой пище, перешедшая к детям, усиливала в них золотушные начала и расположила к худосочию…»(10) .

Своим талантом Белинский, без всякого сомнения, обязан отцу – Григорию Никифоровичу Белынскому, сыну Никифора Трифонова, священника из села Белыни(11) , «родом из великороссиан». Присущие критику критический взгляд на вещи, антиклерикализм, внимание к нравственной и эстетической стороне религии при полном равнодушии к ее трансцендентным аспектам, паруссии и эсхатологии – результат отцовского воспитания и раннего пристрастия к сочинениям Вольтера, которого отец очень любил.

Впрочем, отдавая должное способностям и просвещенности отца, Белинский никогда его не идеализировал и защищал мать, когда Григорий Никифорович бранил и бил ее, обвиняя в бескультурье и глупости(12) . В одном же из своих длинных писем-диссертаций 1 ноября 1837 года он с горечью писал М.А. Бакунину:
«У тебя, например, темперамент гармонический – а отчего? оттого, что твой отец, женившийся сорока лет, не имел до женитьбы женщины, не был онанистом, не предавался сладострастным мечтам, не был пьяницею, обжорою, не был злым, глупым, подлым человеком. Твоя ли это заслуга, или дело случая? А мой отец пил, вел жизнь дурную, хотя от природы был прекраснейший человек, и оттого я получил темперамент нервический, вследствие которого я столько же дух, сколько и тело, столько же способен к жизни абсолютной, сколько наклонен к чувственности, сладострастию, нравственному онанизму; я родился с завалами в желудке восьми или девяти лет, прежде нежели я понял физическое отношение женщины к мужчине, вид женщины уже производил во мне страстные чувственные движения, я a priori понимал то, что дитя может узнать только a posteriori…» (XI, 196; курсив В. Г. Белинского – В. Щ.)

Сколько поразительной правды можно прочитать в подобного рода письмах! Правды не только о самом Белинском, который действительно был очень страстным по натуре человеком, но и нравах людей, не имевших ни сил, ни желания, ни возможности подняться выше той отвратительной, кондовой, калиновско-окуровской «среды», которая была едва ли не единственным уделом всех обитателей русской глубинки, кроме (если говорить о Пензенщине) Лермонтовых и Огаревых, но они жили в своих усадьбах по иным, элитарным законам – в мире столичной и европейской образованности.
Виссарион Чембарский вырвался из этой среды, потому что, привожу его слова из письма к невесте,
«с детства считал за приятнейшую жертву для бога истины и разума – плевать в рожу общественному мнению» (XII, 231).
Не столько дерзкое, сколько спокойное, но последовательное отрицание провинциально-плебейской родственности и общинности позволило ему не только стать наравне со светлейшими представителями русской интеллектуальной элиты, но и привнести в сокровищницу отечественной культуры нечто глубоко личное и в то же время глубоко провинциальное, но такое, чем можно только гордиться.

Виссарион Чембарский… Я нарочно выбрал для него это имя, чтобы оно напоминало о мудрецах древности. Виссарион Чембарский звучит так же величественно, как Гераклит Эфесский, Франциск Ассизский или Эразм Роттердамский. Все эти люди происходили из той ли иной «глубинки».

Чтобы стать фигурой «центральной» (а именно так называли Белинского Тургенев и Анненков), провинциалу необходимо избавиться от комплекса провинции, который неотвратимо входит в плоть и кровь каждого ее уроженца. Провинциалы невольно, зачастую подсознательно убеждены в том, что столичные снобы будут смеяться над ними и что нужно во что бы то ни стало доказать всему миру, что это не так и что они «не хуже других».

Но вместо того, чтобы просто быть самими собою и не думать о том, как они должны выглядеть в глазах москвичей, петербуржцев и иностранцев, они стараются обратить на себя внимание и, как следствие, совершают множество типично провинциальных глупостей и ошибок. Их одежда бросается в глаза, они носят экстравагантные прически, вставляют золотые зубы, ведут себя слишком наигранно и вызывающе, громко говорят, неуместно шутят. Им очень часто кажется, что достопримечательности и традиции их родных мест интересны всему миру, и они готовы часами рассказывать собеседникам о том, что «а у нас вот принято…».

Впрочем, существует также провинциальное антиповедение: провинциалы могут вести себя подчеркнуто скромно, смиряться паче чаяния, прибедняться. А ведь в трудной, лишенной столичного блеска и комфорта провинциальной жизни есть своя прелесть, свои достоинства: «деревенская свобода» (Пушкин), «тишина» (Некрасов), естественность и простота человеческих отношений, неожиданность и оригинальность талантов.

В провинции у всех больше времени, а потому и больше радушия, благожелательности, чем в столицах, где все торопятся, все нервные или хуже того – ведут себя нахально и агрессивно.

Повторю еще раз: чтобы провинциал мог выйти в люди и внести в общечеловеческую лепту нечто новое, важное, а может быть, и нечто особенное, местное, он должен, во-первых, не стремиться во что бы то ни стало быть «не хуже других», а во-вторых, он должен обладать не групповым («мы славяне», «мы русаки», «мы пскопские»), а личным достоинством.
Белинский всю жизнь отстаивал права своей личности. Чтобы подчеркнуть свою индивидуальность, он символически отмежевался от собственного рода, еще в гимназии демонстративно поменяв фамилию с Белынского на благородно, как ему казалось, и по-западному звучащее «Белинский»(13) . Когда он поехал учиться в Москву, мать велела ему в письмах больше ходить по-церквам, как делают все благочестивые люди. На это он отвечал:
«Шататься мне по оным некогда, ибо чрезвычайно много других, гораздо важнейших дел, которыми должно заниматься. Вы меня еще в прежнем письме упрекали в том, что я был в театре, а не был во всех соборных и приходских церквах. Театр мне необходимо должно посещать для образования своего вкуса и для того, чтобы, видя игру великих артистов, иметь толк в этом божественном искусстве И потому я прошу Вас уволить меня от нравоучений такого рода: уверяю Вас, что они будут бесполезны» (XI, 35; курсив В. Г. Белинского – В. Щ.).

«Вселенная не храм, а мастерская, и человек в ней работник», – говорил герой «Отцов и детей». Белинский был не только благороднее, но и умнее Базарова.

В 1837 году, в период обуревавшего его религиозного восторга (многим ли известно, что в 1834–1839 гг. этот якобы «революционный демократ» был глубоко верующим христианином?) он писал Д. П. Иванову: «Бог не есть нечто отдельное от мира, но Бог в мире, потому что Он везде Мир, или вселенная, есть Его храм, а душа и сердце человека, или, лучше сказать, внутреннее Я человека, есть Его алтарь, престол, Его святая святых. Итак, ищи Бога не в храмах, созданных людьми, но ищи в сердце своем, ищи Его в любви своей» (XI, 145; курсив В. Г. Белинского – В. Щ.)(14) .
Но, взяв на себя смелость провозгласить божественность собственного «Я», чембарский интеллигент – не только повторяя идеи европейского Просвещения XVIII века, но и в полном соответствии с духом современного персонализма – потребовал любви и уважения к личному достоинству другого человека. Не скрывая, что этим другим может быть не счастливый обладатель белой косточки, а тот, кого называли «подлым» – дурно говоривший по-французски разночинец, лекарский сынок, провинциал из какой-то Пензы, хуже того – из Чембара.

Счастливыми обладателями белой косточки были Бакунины: Мишель, его отец и три его сестры. Мишель был человеком умным, начитанным, дерзновенным. Но внутренне холодным. И к тому же вообразившим себя мерилом гениальности и смотревшим на таких, как дикий, неотесанный и к тому же безнадежно влюбленный в его сестру Александру Висяша Белинский, с менторской снисходительностью.

В Прямухине, родовом имении Бакуниных, где он прожил несколько месяцев в 1836 году, ему посчастливилось погрузиться в атмосферу не только интенсивных философских поисков и дискуссий, но и в ауру благородства, образованности, высокого искусства и, что, наверное, было важнее всего, женской нежности и красоты. И это после многолетних унижений, отцовских побоев, скитаний по мерзким квартирам в Пензе, а потом в Москве, после визитов в московские публичные дома…

Ну как было не влюбиться в одну из прелестных обитательниц прямухинского дома? Мучительное желание прижаться к женской груди мучило Белинского долгие годы. И это тоже было следствием того огромного социального скачка, который пришлось совершить Виссариону из Чембара: в его семье, в его среде никто и не слыхал о подобного рода «телячьих нежностях».

«Одно меня ужасно терзает, – писал он В. П. Боткину в апреле 1840 года, – робость моя и конфузливость не ослабевают, а возрастают в чудовищной прогрессии. Нельзя в люди показаться: рожа так и вспыхивает, голос дрожит, руки и ноги трясутся, я боюсь упасть. Истинное Божие наказание! Вспомнил я рассказ матери моей. Она была охотница рыскать по кумушкам, чтобы чесать язычок; я, грудной ребенок, оставался с нянькою, нанятою девкою: чтоб я не беспокоил ее своим криком, она меня душила и била. Может быть – вот причина. Впрочем, я не был грудным: родился я больным при смерти, груди не брал и не знал ее (зато теперь люблю ее вдвое), сосал я рожок, и то, если молоко было прокислое и гнилое – свежего не мог брать. Потом: отец меня терпеть не мог, ругал, унижал, придирался, бил нещадно и площадно – вечная ему память! Я в семействе был чужой. Может быть – в этом разгадка дикого явления. Я просто боюсь людей; общество ужасает меня. Но если я вижу хорошее женское лицо: я умираю – на глаза падает туман, нервы опадают, как при виде удава или гремучей змеи, дыхание прерывается, я в огне. Я испытываю тут всё, что испытывает человек, долго волочившийся за женщиною, возбудившею в нем страсть, и делающий последнюю атаку на нее. Если бы я очутился (предположим это хоть для шутки) в подобном положении, мне кажется – у меня хлынула бы кровь изо рту, из носу и из ушей, и, как труп, упал бы я на ее грудь. Если при мне называют по имени не только знакомую мне женщину, но и такую, имя которой я слышу в первый раз в жизни и которая живет за тридевять земель в тридесятом царстве, мне уж кажется, что я люблю ее и что все, смотрящие на меня, как сквозь щели, видят мою тайну, и я краснею, дрожу, изнемогаю… Адское состояние!.. Мне кажется, я влюблен страстно во всё, что носит юбку (XI, 512).

Эти и подобные им отчаянные строки, кроме всего прочего, следствие несчастной любви Белинского к Александре Бакуниной(15) .

Но Виссарион Чембарский не был бы самим собой, если бы не сумел, как всегда в трудных ситуациях, поступить достойно и благородно. В данном случае мужественно принять удар судьбы и следовать далее, только вперед и только выше.
Неудача с Александриной, а впоследствии переезд из радушно-идеалистической Москвы в деловой и беспощадный Петербург заставили его развить в себе нечто такое, чем пренебрегала тогдашняя, всё время оглядывавшаяся на романтизм дворянская культура. Это нечто было не что иное, как реализм.

В своих статьях Виссарион называл его очень красиво – «поэзия действительности». Инстинкт действительности, хотя бы в наиболее простых своих формах, таких как здравый разум или практическая сметка, свободно витал в чембарском и пензенском воздухе, где-то между черными бревенчатыми домами и высокими заборами. Его там было больше, чем в Москве или в Прямухине.

Высокий идеализм кружка Станкевича и «прямухинская гармония» были огромным шагом вперед. Без них Висяша Белынский никогда бы не стал Виссарионом Белинским – великим русским интеллигентом, оригинальным теоретиком, лидером западничества.

Но лишь преодолев в себе бескритичное восхищение идеалистами и идеалистками, лишь отдав себе отчет в том, что безукоризненно воспитанные Бакунины относятся к нему, как существа высшего рода к бедному недоучившемуся провинциалу с дурными манерами и плохим французским прононсом, он сумел перековать оскорбленное подобной снисходительностью самолюбие в колоссальную, откуда ни возьмись взявшуюся энергию новаторской мысли и высокого творчества.

Реализм уже давно существовал в русской литературе, но как-то незаметно, под чужими именами и масками. Белинский первым поднял его знамя так высоко, что его увидела вся Россия. Тем самым он привнес в сокровищницу отечественной культуры нечто личное и в то же время глубоко «почвенное», плебейское и провинциальное.

Реализм стал нашей гордостью и нашей национальной философией культуры, как ренессанс в Италии, классицизм во Франции или романтизм в Германии, во многом именно благодаря Белинскому, который отважился поднять чембарский здравый смысл на уровень экзистенциального кредо и эстетического идеала. Любовные страдания и снисходительные взгляды Бакуниных немало помогли этому процессу.

Завершив в себе мучительную перемену, критик написал Боткину, что он не видел для себя выхода в потустороннем, в мистицизме, что не мог он и спиться, как спиваются на святой Руси «все умные, по общественному мнению, люди», и что ему оставалось только одно – «сделаться действительным» (XI, 416).

Жизнь Виссариона Чембарского – превосходный пример для любого честолюбивого и от природы талантливого человека, чье социальное или национальное происхождение составляют серьезное препятствие на пути к карьере. Белинский с детства желал быть не как все, а лучше всех.

Он понимал, что у сына лекаря, родившегося в Свеаборгской крепости, выросшего в Чембаре и с грехом пополам кончившего дурную гимназию в Пензе, нет иного пути, кроме как путь вперед, и притом обгоняя тех, кому довелось родиться удачнее его. Так поступают все разумные существа, не желающие быть «как все» и влачить растительное существование.
Потому-то евреи стараются быть талантливее и удачливее русских в России, немцев в Германии или британских потомков в Америке. Потому же самому русские за границей работают гораздо лучше, чем у себя дома, зная, что если придется выбирать между иностранцем и туземцем, а оба одинаково хороши, то местные всегда выберут своего. И русаку не остается ничего иного, как постараться быть лучше его.

И потому же провинциалы во что бы то ни стало старались заткнуть за пояс столичных баловней, снобов и лоботрясов, весьма часто достигая головокружительных успехов.

Жизнь Виссариона Белинского, выдающегося русского демократа – это состоявшийся триумф человека, обладавшего особым чувством личного достоинства и готового решительно за него сражаться. Он стал превосходным литературным критиком, навсегда вошедшим в историю. Он произнес новое слово мировой философии и эстетике, творчески развив учение Гегеля о разумной действительности.

В конце концов он нашел свою любовь и создал хорошую, дружную семью.
Но кроме того – это последнее, но не менее важное (или, как говорят англичане, last but not least) – жизненный путь Виссариона Чембарского оказался триумфом таланта, порожденного глубинной Россией. Русской провинцией, в темном, во многом еще непознанном лоне которой хранятся реальные, действительные сокровища.
Подумайте об этом, гуляя по парку Белинского или читая одноименный «журнал вольнодумства».

Примечания

1. Наряду с Герценом, Бакуниным, Спешневым и Добролюбовым.
2. Белинский В. Г. Полн. собр. соч. М.: Изд. АН СССР, 1953–1959. Т. XI. С. 386 (письмо к Н. В. Станкевичу от 29 сентября – 8 октября 1839 г.). В дальнейшем все ссылки на произведения Белинского приводятся по этому изданию с указанием тома и страницы в тексте статьи.
3. В кружке Станкевича Белинского называли неистовым Виссарионом по имени героя поэмы Лодовико Ариосто «Неистовый Роланд» («Orlando Furioso»). Автором сочетания «неистовый Виссарион» был, по всей вероятности, поэт Иван Клюшников (1811–1895).
4. Ср.: «Что такое Россия? С одной стороны, богатырь, которому море по колено, а с другой – пьяный мужик, который валяется в луже» (XI, 241–242; письмо к М. А. Бакунину от 20–21 июня 1838 г.).
5. Николай Владимирович Станкевич родился в усадьбе своих родителей Удеревке Острогожского уезда Воронежской губернии.
6. Лотман Ю.М. Беседы о русской культуре: Быт и традиции русского дворянства (XVIII – начало XIX века). СПб.: Искусство – Санкт-Петербург, 1994. С. 15. Курсив Ю. М. Лотмана – В. Щ.
7. Сообщения Д. П. Иванова при чтении биографии В. Г. Белинского А. Н. Пыпина (ноябрь 1875) // Белинский В. Г. Письма. Т. I–III / Ред. и примеч. Е. А. Ляцкого. СПб., 1914. Т. III. С. 417. Цит. по: Нечаева В. С. В. Г. Белинский. Начало жизненного пути и литературной деятельности, 1811–1830. М.: Изд-во АН СССР, 1949. С. 101.
8. Письмо к А. П. и Е. П. Ивановым 21- 31 декабря 1829 г.
9. Ее дочь Александра, младшая сестра Белинского, всю жизнь оставалась неграмотной. См.: Нечаева В. С. В. Г. Белинский… С. 74.
10. Сообщения Д. П. Иванова… С. 401.
11. Село Белынь расположено в 135 верстах от
Пензы и в 37 верстах от Нижнего Ломова. В конце XVIII в. его населяли государственные (по-местному, «ясашные») крестьяне.
12. См., напр., письма Белинского-студента к отцу и брату Константину в Чембар (XI, 76–78, 87–97).
13. Подробнее см.: Нечаева В. С. В. Г. Белинский… С. 40, 415. Мне ежегодно приходится разочаровывать моих польских студентов, которые спрашивают, не было ли у Белинского польских предков. Белиньский (Bielinski) – распространенная в Польше шляхетская фамилия.
14. Подобных слов в защиту личного достоинства в письмах и статьях Белинского немало. Эта тема – одна из доминант его духовного наследия. Приведу красноречивый пример из письма к В. П. Боткину от 10-11 декабря 1840 г.: «Идея либерализма в высшей степени разумная и христианская, ибо его задача – возвращение прав личного человека, восстановление человеческого достоинства, и сам Спаситель сходил на землю и страдал на кресте за личного человека» (XI, 577; курсив В. Г. Белинского – В. Щ.).
15. А вот и другие примеры. Осенью 1837 года В. П. Боткин, также влюбленный в Александру, сказал Белинскому, чтобы он не надеялся на любовь этой девушки. Спустя некоторое время, Белинский написал в письме к М. А. Бакунину: «…слова Боткина болезненно потрясли меня. Дня три я был сосредоточен, грустен, носил в душе своей страдание и вместе с ним веру, силу, мощь какую-то, а на четвертый почувствовал припадок чувственности, дни два бледнел, дрожал, трясся в жгучей лихорадке сладострастия и кончил тем, что поехал к Никитским воротам. Хорош – не правда ли?» (XI, 215). У Никитских ворот в то время находился публичный дом, услугами которого часто пользовались студенты университета. Позднее, когда его популярность в читательских кругах возросла, нищий и одинокий Белинский стал мечтать о том, чтобы некая читательница полюбила его не только как блестящего критика, но и просто как человека, мужчину: «…читатель скажет – сколько души, сколько любви в этом человеке! Лестная награда! Может быть, и прекрасная читательница мне скажет то же, да еще со вздохом прибавит: какое счастие любить такого человека; а поставь перед нею этого человека рядом с каким-нибудь молодцом-офицером и заставь, под условием смертной казни, непременно выбрать одного из двух, она скажет: не хочу ни того, ни другого, но если уж нельзя иначе, то вот этого – и подаст руку г-ну офицеру, а меня попросит написать еще что-нибудь с душою… пойдешь же к блядям – к Эмилии, к Шарлотте, Амалии… но вот беда – денег нету, штаны того гляди спадут, а новых и не предвидится скоро (XI, 427; курсив Белинского – В. Щ.).

Выписки: подражание Гаспарову

«Мы много говорим о спорах. «Надо спорить, спорное утверждение, пьеса, книга» – встречается  на каждом ходу. Но как-то забывают, что словесный спор – это всего лишь схоластика, не более. Единственный серьезный и реальный спор – делом, не словом. Спорный опыт – поставьте другой, спорная книга – напишите другую, с других позиций, спорная теория – создайте другую. Причем по тем же самым вопросам и предметам, не иначе».

Иван Ефремов. Лезвие бритвы. М.: Издательство «Молодая гвардия», 1965, стр. 155.

* * *

«В России все те, кто читают, ненавидят власть; все те, кто любит ее, не читают вовсе или читают только французские пустячки».

А. И. Герцен. О развитии революционных идей в России. Сочинения в девяти томах. Том 3. М.: Государственное издательство художественной литературы. 1956, стр. 467.

* * *

«Люди по большей части самолюбивы, беспонятны, легкомысленны, невежественны, упрямы; старая истина, которую всё-таки не худо повторить.  Они редко терпят противуречие, никогда не прощают неуважения; они легко увлекаются пышными словами, охотно повторяют всякую новость; и, к ней привыкнув, уже не могут с нею расстаться».

А. С. Пушкин. Полное собрание сочинений в десяти томах. Т.10. Письма. М.: Издательство «Наука», 1966, стр. 98.

* * *

«Всегда все знать, всегда быть правым – в одном этом нет величия. Ошибаться и вопреки этому все же продолжать верить в себя – вот человек, говорит один из моих «Трех стариков», и по ту сторону победы и поражения начинается его слава. Честь взять на себя отмеренную каждому долю того, что назначено мойрами или, если угодно, волею случая или обстоятельств».

Готфрид Бенн. Двойная жизнь. Главы из книги. «Иностранная литература», 2000, № 2, стр. 229.



Пока комментариев нет. Будьте первым!

Оставить комментарий

 

— обязательно *

— обязательно *


Яндекс.Метрика