cheap bike jerseys

Two hours into the ceremony, Alfonso Cuaron's box office hit and visual marvel "Gravity" had accrued six Oscars, winning for cinematography, editing, score, visual effects, sound mixing and sound editing. mlb jerseys You can't get that readily from canned pineapple. It has to come from a fresh pineapple. So when you first buy your pineapple, one of the things you want to do is take it and put it in something and turn it upside down. ALICE MONSAERT: This piece of equipment is called the BOSU, B O S U. It stands for "both sides up," and it evolved into the fitness industry from the stability ball. The stability ball is nice and round. Wine is a wonderful accompaniment to this dish. A chianti or zinfandel is a traditional wine paired with tomato sauce and pasta. The cannoli is a popular Italian desert that consists of a deep fried pastry with a sweet ricotta cream filling that is sprinkled with powdered sugar.. Many cereals contain refined grains that are sweetened with sugar. Although these cereals may taste good, they are high glycemic foods that can rapidly increase your blood sugar levels and soon lead to low blood sugar and more sugar cravings. Sugared cereals are especially dangerous and even life threatening foods for diabetics. Cooking (especially boiling) can zap up to 50 percent of the antioxidants in some vegetables, according to a 2009 study published in the Journal of Food Science.confirm what we suspected for some time: A positive outlook on life and laughter can actually help you to live longer, Harry says. For example, a Yale University study of older adults found that people with a positive outlook on the aging process lived more than seven years longer than those who did not, while a 2012 study published in Aging found that positivity and laughter are defining characteristics in people who celebrate their 100th birthday.Positive thinking increases the brain levels of the hormone Brain Derived Neurotropic Factor, which improves memory, helps to alleviate depression, and fights Alzheimer disease, Harry explains. What more, the simple act of laughing decreases levels of the stress hormone cortisol as well as inflammation, she says.Reach Your Target BMI: Add 3 YearsA barometer of body composition, body mass index (BMI) compares weight to height by dividing weight measurement (in kilograms) by squared height measurement (in meters). When we first started I said, 'I don't know. indianapoliscoltsjerseyspop Brad Pitt, left, and Steve McQueen pose in the press room with the award for best picture for "12 Years a Slave" during the Oscars at the Dolby Theatre on Sunday, March 2, 2014, in Los Angeles. It marks the first time a film directed by a black filmmaker has won best picture. The moptop prof communicates as if in the midst of a very jolly acid trip, all blissed out smiles and wide credulous eyes.

cheap nfl jersyes

And it's been an honor to be here for this first season.". cheap jerseys Singing his nominated "Happy" from "Despicable Me 2," Pharrell Williams had Streep and Leonardo DiCaprio dancing in the aisles.. She had pizza delivered, appealing to Harvey Weinstein to pitch in, and gathered stars to snap a selfie she hoped would be a record setter on Twitter, (1.4 million tweets in an hour and still counting). Sir David would have got a lot closer to those baboons, mind.. cheap jerseys One participant, Meryl Streep, giddily exclaimed: "I've never tweeted before!". Glowing backstage, she cradled her statuette: "I'm so happy to be holding this golden man.". Without recourse to naff CGI, he explained how the earth position in relation to the sun and moon induced climatic changes which somehow forced our forebears to think in order to survive, leading to an enlargement of cerebral capacity.. philadelphiaeaglesjerseyspop "Look, this was the first season for me," said Stern. cheapjerseys com To a standing ovation, Bono and U2 performed an acoustic version of "Ordinary Love," their Oscar nominated song from "Mandela: Long Walk to Freedom," a tune penned in tribute to the late South African leader Nelson Mandela. miamidolphinsjerseyspop Though the ceremony lacked a big opening number, it had a steady musical beat to it. cheap jersey wholesale review If the Mexican Cuaron wins best director for the lost in space drama, as he's expected to, he'll be the first Latino filmmaker to take the category.. wholesale nfl jerseys The story then cut to Kazakhstan where three inhabitants of the space station were coming in to land and Cox was on hand to get very excited about Euclid and Newton.. (Photo by Jordan Strauss/Invision/AP)(Photo: Jordan Strauss Jordan Strauss/Invision/AP)LOS ANGELES Perhaps atoning for past sins, Hollywood named the brutal, unshrinking historical drama "12 Years a Slave" best picture at the 86th annual Academy Awards..

Журнал вольнодумства

Война никогда не кончается

Егор Лосев (литературный псевдоним), 37 лет. Родился в Ленинграде. В 1990 году вместе в родителями выехал на жительство в Израиль. В 1994-1997 гг. служил в Армии обороны Израиля. Принимал участие в боевых действиях на территории Южного Ливана. По его словам, «обошлось без ранений и наград». Прапорщик запаса.

Литературной деятельностью занялся в 2005 году, обнаружив, что в Интернете отсутствуют тексты об израильской армии на русском языке.

«Выложил первую часть «Войны», ну и народ очень полярно отреагировал, – написал автор в письме Валентину Мануйлову. – Одним очень понравилось, другие писали всякие антисемитские комментарии. Ну я и вошел во вкус».

Среди любимых авторов, пишущих о войне, – Ремарк, Борис Васильев, Виктор Некрасов, Джон Херси, Артем Боровик, Ион Деген.

«Война никогда не кончается» эмоционально близка повестям Окуджавы и Быкова «Будь здоров, школяр!» и «Третья ракета», повести Генриха Белля «Завет», рассказу Зигфрида Ленца «Вот такой конец войны».

Собственно в уста одного из своих героев Зигфрид Ленц, оценивая влияние войны на психику ее участников, вложил фразу: «Она никогда не кончится, для нас, кто на ней был, она никогда не кончится».

Повесть «Война никогда не кончается» опубликована в Ижевске, Лос-Анджелесе, Торонто, а также в журнале «Студия» (Германия).

В «Парке Белинского» публикуется с разрешения автора по версии, взятой с сайта журнала «Студия».

С  творчеством Егора Лосева можно познакомиться на сайте

Главы из повести

Дружки – это мы: Леха, Зорик, Мишаня, Габассо и я. Все мы, кроме Габассо, родились на просторах несуществующей ныне огромной и могучей страны, откуда нас родители увезли в Израиль, когда эта великая и могучая начала трещать по швам в начале девяностых. Габассо был не в счет, хотя потом и у него обнаружились русские корни.

Познакомились мы еще в «тиронуте», то есть во время курса молодого бойца. Тогда нам впервые доверили чистку оружия. Габассо сидел рядом со мной на плацу, мы благоговейно разобрали выданные нам два дня назад М16, разложив части затвора на чистых тряпках, и неумело наводили блеск на все это хозяйство.

Мимо пробегал крепкого телосложения блондин, около Габассо он споткнулся и заехал ногой по тряпке, разбросав все детали. Это и оказался Леха.

Почему он споткнулся именно рядом с нами, навсегда осталось тайной.

Минут десять мы втроем ползали по пыльным плитам плаца, собрали почти все, но «пин-шабат» так и не нашли. «Пин-шаббат» – это маленький штырек, в сантиметр длиной, который фиксирует боек в механизме затвора М16.

Называется он так потому, что тот, кто теряет его, остается на базе в шаббат, то есть в уикенд, когда всю роту отпускают в увольнительную.

Тут я вспомнил, что по совету одноклассника купил этот чертов штырек в «Рикошете», а когда получил «собачий жетон», сразу приклеил его к медальону и зашил все это в кусок маскировочной сетки.

Но оказалось, что ни у одного из нас нет ножа, чтобы извлечь злополучный «пин». К нам уже направлялся сержант, когда наблюдавший за этой возней Зорик извлек тактический нож «Эндуру» и спас положение.

Нож поразил всех, даже у сержанта округлились глаза при виде лезвия непривычной хищной формы с дыркой для открывания одной рукой.

Мишаня подружился с нашей компанией позже, когда на марш-броске сержант приказал положить его на носилки, которые мы четверо волокли пару километров, а Мишаня лежал и травил анекдоты, не боясь прикусить язык от тряски.

Потом мы принимали присягу. Две недели подряд лил дождь, и только в день церемонии тучи разошлись. В предгорьях стояла температура под ноль, но оказалось, что нельзя присягать в куртке.

На наш вопрос сержант только рявкнул: «Не присягают в куртке, и все!» Можно подумать, в ней присяга потеряла бы силу.

Не знаю, как другие, а я натянул две пары кальсон, штаны, две футболки, свитер, гимнастерку и еще один свитер. Мы стояли в колеблющемся свете факелов и произносили слова присяги. Из-за дождей у меня начался насморк, поэтому вместо: «Ани нишба!» (я присягаю) у меня выходило: «Ани нишма!» (я слышу).

После этого мы все попали в учебку.

Габассо вообще прижился в нашей компании чудом. В Израиль он приехал с родителями из Аргентины, но корни у него каким-то образом оказались русскими. Сначала мы ничего не заподозрили, когда он заговорил с нами, смешно коверкая слова. B Израиле любой марокканец или эфиоп может вымучить пару слов на русском, типа «билиядь», или послать «кебене мат».

Однако Габассо так лихо строил фразы и предложения, что мы поняли: здесь что-то не так, не в Патрисе Лумумбе же он выучил язык, стали расспрашивать и просто упали от удивления. Оказалось, что русский он знает от прадеда, русского офицера (еврея!), воевавшего еще в первую империалистическую под командованием самого Брусилова и получившего из его рук офицерского Георгия за участие в прорыве, а после революции бежавшего в Южную Америку.

Услышав имя Брусилова посреди холмов Самарии, в тренировочном лагере, мы слегка прибалдели, но почувствовали симпатию, которая перешла в уважение, когда после наступления субботы Габассо, с отвращением глянув на местных, коренных израильтян, распивавших заменявший вино виноградный сок и оравших песни, позвал нас в палатку, чисто по-русски щелкнув пальцем по горлу.

B палатке Габассо порылся в своем «чимидане» (необъятный солдатский баул с лямками) и выудил двухлитровую пластмассовую бутыль из-под спрайта. B бутыли оказалась текила!

Через полчаса мы разлеглись на склоне оврага перед колючкой, огораживающей базу. Два литра текилы плескались в солдатских желудках, раскручивая и встряхивая полную звезд простыню неба над нашими головами.

Лысые, каменистые холмы превратились в цветущий сад, вопли шакалов – в классическую музыку, а наши чувства к Габассо – в обожание. Крики сержантов, муштра, скорпионы, песок в спальниках и несъедобная жратва остались где-то далеко, вокруг был только кайф…

Как оказалось, в запасе имелись еще две бутылки, поднимавшие наш боевой дух до небес в течение следующих трех недель, а потом была увольнительная. С этого события совместные пьянки по субботам стали традицией и продолжались до самого окончания учебки, прекратившись только в Южном Ливане, где такая пьянка вполне могла стоить жизни.

После той бутылки текилы мы стали неразлей вода, а Габассо очень быстро начал свободно болтать по-русски. Мишаня, который тогда был упитанным увальнем, еще не контуженным, но уже довольно резким, пару раз заступался за аргентинца, когда местные прикалывались над его акцентом.

В результате Мишаня провел неделю на губе, разбив кому-то морду, но над патологически добрым Габассо больше никто не смеялся. Все побаивались патологически злого Мишу.

Закончив учебку, мы получили долгожданные коричневые береты пехотной бригады Голани, пробежав для этого марш-бросок длиной примерно в полстраны. Последние 15 километров мы перли на носилках
Мишаню, который споткнулся и угодил коленом в валун.

По окончании учебки наш батальон «вперед и с песней» отправился в Южный Ливан, и мы два долгих года с перерывами торчали на укрепленных пунктах, ходили на операции и в засады.

Как сейчас помню первый выезд в зону безопасности. Весь вечер роту тренировали на полигоне у самой границы на различные ситуации: обстрел колонны, подрыв колонны, экстренная остановка.

Наконец наступила ночь, мы расселись по «сафари». Сержант фломастером вывел каждому на тыльной стороне ладони «смертные номера». Теперь, если кто-то из нас будет в шоке или ранен, всегда можно узнать его номер.

Прозвучала очередная команда рассчитаться по номерам. Вскоре машины двинулись. Колонна ползла по извилистым ливанским дорогам проваливаясь в «вади», огибая холмы. Длинная вереница машин. Грузовик с провизией, «сафари» с солдатами, грузовик с запчастями, цистерна с соляркой, за ней еще один грузовик с пехотой, джип комбата, грузовик технарей с подъемным краном, бронированная «скорая» с врачом и санитарами, джип командира роты, джип «радио-электронной войны».

По ту сторону бойницы лежала в темноте чужая, враждебная страна. Каждую секунду ночь могла расцвести разрывами и трассерами. Сердце прыгало от возбуждения, пальцы вцепились в цевье М16. Где-то впереди раздавался лязг гусениц: это танки, идущие перед колонной, как растопыренные пальцы руки, нащупывали дорогу.

Ехать предстояло недалеко, меньше часа, но страх все время маячил за спиной, обнимая за плечи. Напряжение просачивалось в тесную бронированную коробку грузовика и покалывало кожу тысячью иголок.
Наконец колонна въехала в муцав (укрепленный
пункт). Вокруг стоял плотный туман. Мы быстро вылезли и побежали в укрытие. Навстречу неслись и запрыгивали в машины те, кто должен был отправляться домой.

Все делалось быстро, ведь в этот момент десятки солдат толпились на открытом пространстве: идеальный момент для минометного обстрела.

Когда впервые вваливаешься в бункер, испытываешь шок. Тусклый свет, железные распорки вдоль стен, напоминающие фильмы про подводные лодки, трехъярусные нары, и запах, который кувалдой бьет нос. Запах немытых тел, пота, грязного белья, солярки, оружейной смазки. Всему этому предстояло стать нашим домом на следующие четыре месяца.

Потянулись бесконечные караулы и наряды. Неделями не происходило ровным счетом ничего, кроме минометных и ракетных обстрелов. Караульные посты бывают двух типов: открытые и защищенные. Так как в бетонных укрытиях видимость ограничена, обычно один солдат дежурил внутри, а второй – снаружи.

Через несколько дней лейтенант вывел нас в засаду. Это была даже не засада, а так, профилактика.

Мы выдвинулись на двести метров от опорного пункта, в мертвую, не просматриваемую с постов зону. Просидели ночь в кустах, наблюдая. В ту ночь никто не пришел. Да и кому захочется вылезать из теплой кровати в два часа ночи, чтобы заложить мину.

Через три недели случилась первая мишанина контузия. В то утро ничто не предвещало беды, стояла тишина, зеленели окрестные холмы, какая-то птаха щебетала, сидя на антенне, но боевикам из Хезболлы вся эта лирика была по барабану.

Первая мина снесла антенну вместе с птахой, за ней на муцав обрушился град мин и «катюш» (так здесь называли все типы реактивных снарядов). Меня вся эта «дискотека» застала в укрытии у пулемета.

Остальная наша компания отсыпалась в бункере после ночного караула, а Мишаня с тремя пацанами укрепляли мешками с песком ход сообщения. Когда начался обстрел, они все рванулись в укрытие.

Мишаня отстал от них, потому что уронил автомат, и это спасло ему жизнь; пробежать оставалось метра три, когда в укрытие прямо перед ним попала мина. Oна влетела в ход сообщения и, как баскетбольный мяч в кольцо, вошла в открытый люк, ведущий в защищенную бетоном щель.

Я не понял, что произошло, только видел, как Мишаню отбросило назад, а из укрытия повалил дым. Я схватил трубку полевого телефона, что-то заорал, но в этот момент наша артиллерия открыла огонь, все ориентиры были пристреляны за годы с точностью до миллиметра, поэтому снаряды ложились вплотную, и мир вокруг меня перевернулся.

Мишаню сильно контузило, от пацанов в укрытии осталась каша, которую раввин и добровольцы с крепкими нервами отскребали весь день.

Впервые смерть прошла рядом с нами. Все реагировали по-разному. Местные прикалывались, выясняя при помощи детской считалочки, кто следующий, только при этом в их глазах стояла растерянность. Я старался не вникать в это. От судьбы все равно не уйдешь.

В часть Мишаня вернулся быстро, скрыв от врачей, что после контузии, по его собственным словам, голова временами становилась похожей на сломанный телевизор, программы переключались сами, мельтешили помехи, в глазах рябило.

Но главное, в его голову запала идея фикс – отомстить за пацанов. Это и послужило причиной, по которой он стал снайпером. Пройдя подготовительные курсы, Мишаня вернулся к нам с новеньким «ремингтоном» М24 с оптическим прицелом и полученными досрочно сержантскими нашивками.

Нашивки мы обмыли во время очередной увольнительной, махнув с палаткой в Хуршат-Таль. В кемпинге было мало народу, и мы офигительно расслабились. Габассо, естественно, припер текилу, Леха, как настоящий украинский еврей, притащил горилку с салом, а я для разнообразия принес бутылку граппы.

Pядом с нами отдыхала только компания молодежи, а наутро мы обнаружили, что оставленные на опохмелку две коробки черешни исчезли из холодильника, но зато около машины соседей появилась гора косточек, a сами они плескались в озере неподалеку.

Тогда-то мы и увидели, как у Миши «срывает башню», левое веко у него задергалось, глаза остекленели, и, зарычав: «Порву!», он подхватил мою саперную лопатку и двинул к озеру. Мы вчетвером еле-еле держали Мишаню, пока он скрипел зубами.

Спас ситуацию Зорик, достав «эндуру», он отжал задвижку бензобака соседской «Субару», вытерев и закрыв нож, протянул его Мишане, сказав: «Держи, сержант, подарок!»

Мишаня резко остыл, не веря своему счастью, смотрел на нож, предмет зависти всего батальона, еще минут пять. Зорик тем временем ссыпал в бензобак пакет сахара и захлопнул крышку.

Мишаня, все еще не оклемавшись, только и смог выдавить: «Спасибо, братан!»

Мы уехали, оставив записку, мол, нехорошо воровать, так и машина может сломаться.

На следующий день на базе Зорик хвастал новым ножиком «чинук», присланным добрым дядей из Америки. Зорик вообще был помешан на ножах и на пулемете «Негев», который таскал по долгу службы.

Новый нож нам сначала не понравился, форма какая-то непривычная, но все потом оценили качество и крепость конструкции. Толстое лезвие было мощным и в тоже время бритвенно острым.

В тот день Зорик побрил предплечья у половины батальона, демонстрируя остроту лезвия. В инструкции было написано, что фиксатор «чинука» выдерживает нагрузку 350 кг, полдня рота думала, как это можно проверить, но, к счастью, не придумала. Нож с честью прошел все испытания.

В ту увольнительную я тоже купил себе нож – большой солдатский «викторинокс», но хвастаться новинкой постеснялся. «Викс» явно проигрывал «чинуку» в крепости, но зато у него имелась куча полезных инструментов.

До следующей контузии Мишане удалось подстрелить двух террористов. Во время очередной засады он засек два смутных силуэта метрах в трехстах от нашей позиции. Получив разрешение открыть огонь, Мишаня завалил обоих.

Утром цадальники (на сленге – солдаты южноливанской армии) привезли на смешной бронемашине времен Второй мировой войны трупы обоих террористов. Сначала Мишаня решил с ними сфотографироваться, но мы его отговорили.

Через месяц его опять контузило; казалось, что смерть все время кружит рядом с ним, но пока держит дистанцию. Это был очередной боевой выход, воздушная разведка засекла скопление террористов в районе деревни N, и нас послали туда разбираться.

Мы сидели в разных машинах, Мишаня ехал в головном танке (в «Меркаве», в отличие от русских танков, есть отделение для десанта), а остальная наша компания ехала в бронетранспортере сзади через две машины. Они наехали на 90-килограммовый фугас.

Танк каким-то чудом уцелел, но мало им не показалось. Мишаню контузило и вырубило от удара, механику-водителю сломало позвоночник, остальные отделались царапинами и шоком.

Башню заклинило в боковом положении (в танке «Меркава» двигатель находится в передней части корпуса, а в задней – отсек для десанта, в этот отсек ведет люк, расположенный в корме танка, крышка которого по форме больше напоминает дверь; когда башня повернута набок, водитель оказывается отрезанным от заднего выхода и может вылезти только через люк над головой).

Экипаж вытащили через верхние люки – всех, кроме водилы и Мишани. Когда разобрались, и фельдшер залез в танк, картина нарисовалась нерадостная.

Башню намертво заклинило, открыть «дверь» не получалось, а вытащить раненого водителя с такими травмами через верхний люк живым не удалось бы.

Мишаню тоже пока побоялись трогать.

Водителем был тихий и незаметный пацан по имени Зоар. Mне он запомнился только тем, что выменял у цадальников цевье от румынского АК с ручкой и умудрился присобачить его к своему «глилону» (укороченный вариант автоматической винтовки «Галиль»).

Позади, на краю воронки, безжизненной громадой возвышалась «Меркава». Я лежал и думал о том, что только вчера мы прикалывались над Зоаром с его нелепым цевьем, а сейчас он загибается в этом железном гробу, а мы держим круговую оборону и ждем решений от начальства.

Вдруг в пятистах метрах перед нами с противным визгом упала мина, потом еще одна.

В наушнике голос Габассо с характерным певучим южно-американским акцентом произнес: «Грязнули справа!»

«Не стрелять! – тут же резанул ухо голос взводного Боаза. – Без нас справятся!»

На правом фланге прогрохотала пулеметная очередь, сыпанули одиночные выстрелы, и все стихло. Снова полетели мины. Это было поганейшее ощущение – просто лежать и ждать, пока тебя разорвет на куски.

Мины ухали все ближе, расшвыривая во все стороны комья земли и брызги грязи.

От очередного удара взрывной волны в голове запрыгали невесть откуда взявшиеся строчки из «Василия Теркина»:

И какой ты вдруг покорный

На груди лежишь земной,

Заслонясь от смерти черной

Только собственной спиной.

Страх погибнуть удавалось кое-как перебороть, точнее, привыкнуть к нему, смириться с тем, что в один момент тебя просто может не стать.

Но страх остаться калекой был непобедим. Это пугало нас больше всего. У Зорика был знакомый сапер, которому взрывом оторвало ногу, парень не выходил из депрессии и уже пытался покончить с собой.

«Не ссать, девочки! МасКарим ба-дерех!» – рявкнул в наушнике Боаз.(«Вертушки на подлете»; МасКарим – сокращенно «масокей крав» – боевые вертолеты).

По-моему, взводный вообще ничего не боялся. Точно таким же голосом он рычал на нас за плохо застеленные койки в учебном лагере.

Мы вжимались в землю, разрывы слышались со всех сторон, каждый «бум» вытряхивал откуда-то из глубин памяти новые и новые строчки:

Ты лежишь ничком, парнишка

Двадцати неполных лет.

Вот сейчас тебе и крышка,

Вот тебя уже и нет.

Это стихотворение я читал 9 мая на утреннике перед ветеранами в далекой, как другая планета, советской школе. С тех пор прошла вечность, я давно забыл и стихи, и школу.

Как взрыв на мелководье выбрасывает в воздух ил, водоросли и весь мусор, накопившийся на дне, так и обстрел каждым разрывом выворачивал закоулки моей памяти.

Вспомнился класс с портретами пионеров-героев на стенках, мальчики в синих пиджаках, девочки в коричневых форменных платьях с букетами в руках, седые ветераны с орденами на груди и звонкий мальчишеский голос, мечущийся под сводами:

Смерть грохочет в перепонках,

И далек, далек, далек

Вечер тот и та девчонка,

Что любил ты и берег.

Леха ткнул меня в плечо, показывая пальцем в ночное небо. Слышался нарастающий дробный рокот – приближались вертолеты. Через несколько минут «Кобры» разобрались с минометчиками. Пошел дождь. Мы продолжали ждать.

В конце концов пригнали еще один танк, с его помощью сдвинули заклиненную башню в переднее положение и открыли заднюю дверь, только Зоару уже было все равно, он умер за полчаса до того, как открыли люк.

Мишаня, извлеченный из танка, выглядел страшно, лицо было покрыто засохшей кровью из ссадины на лбу. У него отнялись ноги и пропал слух. Мы погрузили их обоих в вертушку и двинулись на базу.

Под ногами чавкала, налипая на ботинки, жирная, густая грязь – ливанская грязь – «боц леванони». В Израиле так и называли эту войну – ливанская грязь. Казалось, эта грязь заползла глубоко в нас навсегда.

Я шел рядом с Зориком и Габассо и думал об этой странной войне. Где-то глубоко в душе я понимал, что, если мы уйдем отсюда, она будет продолжаться на северной границе, то есть еще ближе к дому.

Дом… Мой дом был далеко на юге. Tам эта война не ощущалась никак, только заголовки газет и фотографии молодых лиц в рамочках на первом листе напоминали о ней.

У Зорика все было по-другому, его родители жили в Кирьят-Шмоне, в нескольких километрах отсюда. Hаверное, они сходили с ума, когда слышали канонаду за холмами.

Зорик знал, что охраняет свой дом, а я так не чувствовал, может, потому, что, в отличие от Зорика,
не бегал до армии каждую неделю в бомбоубежище, спасаясь от «катюш», перелетавших через окрестные холмы.

Местным, родившимся в Израиле пацанам, в этом отношении тоже было легче, а я не родился в Израиле, и мой отец не воевал в 82-м году, когда в ответ на постоянные вылазки террористов израильская армия вторглась в Ливан. Он не рассказывал, как бесконечные колонны грузовиков вывозили оттуда трофейное оружие, отбитое у террористов.

После этого батальон сменили, и мы смогли попасть на похороны Зоара. Даже Мишаня отпросился из больницы и поехал с нами.

За прошедшие несколько дней он поправился, только, как он выразился, «телевизор» совсем сломался, стал пропадать звук, а временами телек из цветного становился черно-белым. Врачам он ничего не говорил, боялся, что комиссуют. Через неделю его обещали выписать окончательно, а пока он целыми днями читал книжки.

Похороны проходили в маленьком кибуце на севере, где жили родители Зоара. Мы не в первый раз хоронили наших товарищей, но эта смерть казалась какой-то нелепой, все были уверены, что его вытащат раньше, что он выживет.

Когда отгремели залпы почетного караула, мы поехали в Кирьят-Шмону и сдали автоматы в полицию, от греха подальше. Купив водки и закуски, мы сели в парке на самую дальнюю скамейку. Пили молча, не чокаясь, только Мишаня тянул пиво, опасаясь доломать «телевизор». Поздно ночью, мрачные и пьяные, мы свалились дрыхнуть у Зорика в комнате.

После возвращения на базу оказалось, что нашу роту отправляют на Голанские высоты, там назревали очередные учения. Две недели мы ползали по камням в пыли, распугивая сусликов и змей, изображая условного противника для каких-то спецназовцев.

А потом наступил лехин день рожденья. Подарок давно ждал своего часа. У Зорика дома лежал заказанный через его дядю нож – «Бенч Нимравус».

Дело в том, что Леха не признавал складные ножи и таскал в ботинке какую-то дрянь китайского производства. Зорик, заразивший нас всех своей ножеманией, решил, что Лехе пора завести приличный нож, что и было сделано с помощью интернета и американского дяди.

Леха жил в Нацерете с родителями и младшей сестрой. Вся наша компания приехала к нему в гости, и мы пошли в какой-то паб праздновать. От подарка Леха малость обалдел, особенно ему понравились пластиковые ножны. От сестры он получил зажигалку-пистолет «Кольт-1911» с гравировкой и сидел с этими игрушками в руках, счастливый, как бегемот в болоте.

А мы пили ерш и прикалывались над ним. Кроме ерша, нашей солдатской зарплаты не хватало ни на что, только Мишаня скромно пил пиво без примесей. Веселые и пьяные мы высыпали из паба и поплелись к Лехиному дому.

По дороге вся компания завалилась в кусты отливать. Мишаня, пошатываясь, ждал нас на остановке, допивая свое пиво. Вдруг мы услышали, что он с кем-то разговаривает. Как оказалось потом, рядом с ним тормознула машина с четырьмя израильскими арабами, которые решили поиздеваться над пьяным.

Мишаня ответил им фразой из недавно прочитанного в госпитале Пелевина, кажется, «Дженерейшен Пи». «Ничего, – процитировал он арабам, – под Кандагарoм хуже было!», и со всей дури швырнул бутылку пива в лобовое стекло.

Примерно в этот момент я выпал из кустов на дорогу и увидел четырех здоровенных «детей Поволжья», идущих на нас. У одного в руках была бейсбольная бита, а напротив стоял Мишаня, у которого, по всем признакам, снесло башню. Веко у него дергалось, глаза были просто бешеные.

«Абзац! – подумал я, – против биты нам не светит».

В повисшей тишине раздалось отчетливое «клац», в кулаке у Мишани тускло блеснуло хищное лезвие «эндуры». Я зашарил глазами по земле в тщетной надежде найти какую-то железяку.

Однако Леха спас ситуацию, вывалившись из кустов за моей спиной. Он выхватил зажигалку-пистолет и проорал арабскую фразу, которую знает каждый израильский солдат: «Вакеф вана батих!» (Стой, стреляю!).

Этого они не ожидали, водитель медленно положил биту на асфальт, и все дружно попятились в сторону машины.

Леха в полном экстазе махал зажигалкой и орал, уже на иврите, чтоб они убирались. Я молился о том, чтобы он в запарке не нажал на курок, но арабы ничего не поняли, они погрузились в машину и дали по газам. Мишаня еще успел от души пнуть их в крыло напоследок.

Пять минут мы катались от смеха по асфальту. А потом, довольные, побрели дальше, размахивая трофейной битой и горланя песню про то, как:

Санька Котов прошел пол-Европы

И в Берлине закончил войну.

Медсанбатами трижды заштопан,

Долгожданную встретил весну.


Мы снова оказались в Ливане. На иврите это называлось делать линию – ляасот кав.

Утром взводный, как обычно, поднял нас в полпятого. По мнению боевиков, идеальное время для атаки на опорный пункт. В лучах восходящего солнца труднее засечь огневые точки, а приборы ночного видения уже бесполезны. До шести мы проторчали в полной боевой готовности, ожидая атаки, но террористы, как обычно, решили выспаться.

В шесть мы с Мишаней заступили в караулы, остальных отправили на хозяйственные работы и обслуживание техники. Все наше времяпрепровождение в Ливане было прошито караулами, как ткань мелкими стежками нитки.

Полтора часа на посту, три часа отдыха, и снова полтора часа караул – и так четыре месяца, пока наше подразделение не сменят. Исключение делалось только для выхода на засады и патрулирования.

После обеда отцы-командиры предприняли очередную попытку разминировать ведущую к муцаву дорогу. Неделю назад там подорвалась водовозка. Но из-за неправильно установленной мины никто не пострадал. Однако сколько еще сюрпризов удалось спрятать в зарослях на обочине, не мог сказать никто.

В охранение назначили наше отделение. Когда саперы приблизились к заминированному участку, мы рассредоточились, прикрывая их. Боаз остался на дороге с саперами и следопытом-друзом. Перед воронкой они разделились. Один сапер медленно двинулся вперед, а второй вместе с Боазом и следопытом остался позади.

Я не видел, что случилось дальше, мы все внимательно осматривали окрестности, прикрывая саперов.

Грохнул взрыв, и снова повисла тишина, нарушаемая только стуком двигателя БТР. Позади нас висел гриб, сотканный из пыли и дыма. Нигде не шелохнулось ни травинки, кто-то наблюдавший за нами просто нажал на кнопку… и все. Порыв ветра отогнал дым в сторону.

Сапер неподвижно лежал в пыли. Санитар Ави подбежал к застывшему изломанному телу. По уставу, мы должны были вынести раненого на безопасное место, но Ави забыл про все и побежал.

Он пытался сделать искусственное дыхание, у парня текла кровь изо рта, из носа, из ушей. Боазу и второму саперу тоже досталось от взрывной волны, но они были целы, только слегка контужены. Леху долбануло в грудь здоровенным булыжником, вывороченным взрывной волной.

Бесконечно долго Ави делал искусственное дыхание раненому. Весь перемазавшись в крови, он как заведенный повторял снова и снова одни и те же движения. Боаз кое-как поднялся на ноги, пошатываясь, подошел и что-то сказал Ави.

Тот не отреагировал, продолжая нажимать саперу на грудную клетку. Боаз схватил санитара за разгрузку и оттащил в сторону, но Ави, крутанувшись,
вырвался и снова бросился к распростертому в пыли саперу.

С большим трудом взводный и уцелевший сапер оттащили санитара и запихали его в БТР. Следом загрузили носилки с раненым. И тут БТР заглох. Взводный побледнел. Пообещал пристрелить водителя.

Но БТР не заводился. Мы подхватили носилки и побежали. Наверное, быстрее, чем тогда, я не бегал никогда в жизни. Уже у самых ворот, позади взревел двигатель бронетранспортера.

Санитары и врач стояли у входа в бункер. Они подхватили носилки и спустились вниз.

Мы топтались у двери в санчасть.

– Он… это… сказал что ему оборудование нужно… какое-то… – Леха нервно крутил в руках каску раненого сапера с толстым прозрачным «забралом», покрытым глубокими царапинами. – Пошел на ту сторону дороги, к БТРу, тут как рванет…

Ави плакал, слезы промывали на запыленном окровавленном лице грязные дорожки. Сквозь неплотно прикрытую дверь видна была лихорадочная возня.

А потом… потом один из санитаров принес грубое армейское одеяло и накрыл тело с головой.

У всех, кто толпился в коридоре, на глазах выступили слезы. Леха шепотом матерился.

Вечером вертолет забрал тело и привез начальство, разбираться.

Перед выходом в очередной караул я решил позвонить домой. С «предками» мне не удавалось поговорить уже несколько дней, они, наверное, сильно волновались. На весь опорный пункт имелся один телефон для солдат.

Зайдя в комнату, в голове длинной очереди я увидел Леху, который самозабвенно врал маме по телефону о наших буднях:

– Да, кормят неплохо.

Так как дорогу заминировали, конвой задерживался, и мы третий день жрали сухпай.

– Ну-у-у как, чем занимался, весь день штаны и рубашки на складе перекладывал.

Леха потер ушибленную булыжником грудь.

– Да, конечно, только что принял душ.

Горячей воды не было уже неделю, полетел нагреватель, от нас пахло, как от бомжей.

– Конечно, мама, сейчас иду спать, сплю достаточно, подъем в семь утра.

Спать Лехе оставалось минут двадцать, потом в караул. А поспать дольше двух-трех часов подряд здесь не удавалось никому.

– Совсем не опасно, мне даже автомат не хотели выдавать.

При этих словах, точно по закону старика Мэрфи, во дворе разорвалась мина, начался обстрел. Даже я услышал, как вскрикнула в трубке Лехина мама. Затем в телефоне что-то хрюкнуло, и он умер.

– Черт, – выругался Леха, – теперь она точно не поверит!

Ремонт телефона обычно занимал пару дней, а пока наши родители сходили с ума от волнения.

Дороги оставались заблокированными. Нас не выпускали домой, жратву доставляли вертолетами. Мишаня сказал, что слышал, как в одном из муцавов, кажется, в Бофоре, организовали выход солдат пешком и только через несколько километров посадили в грузовики. Такого боевики не ожидали.

Леха предположил, что и нас погонят пехом. Дни тянулись липкой жвачкой. Наконец цадальники на огромных, как средневековые осадные башни, бульдозерах Д9 пропахали обочины, приняв на себя все осколки. Никто не пострадал.

Погибшему саперу оставалось всего пять дней до дембеля. Через месяц его отец написал в газете открытое письмо под заголовком «Я обвиняю!» Он считал, что его сын погиб зря.

О продолжении этой истории я узнал от ребят из другого батальона через несколько месяцев. Проведя расследование, командование пришло к выводу, что здесь действует одна и та же группа подрывников. Десять месяцев назад они умудрились заложить бомбу прямо у ворот опорного пункта, тогда погибли двое солдат и гражданский.

Несколько раз после туманных ночей саперы находили целые системы мин, связанные друг с другом, и уничтожали их, но только последний случай что-то «сдвинул»: разведка и специальное подразделение саперов поняли, что против них играет одна и та же группа. Их прозвали Туманные призраки, они действовали только туманными ночами, когда почти бесполезна аппаратура наблюдателей. В плохую погоду туман в этих местах настолько сгущался, что видимость не превышала считанные метры.

Подрывники наверняка были из местных, уж очень хорошо ориентировались, знали каждый овраг, каждую ложбинку. Призраки умудрялись подходить вплотную и ставить свои ловушки в самых неожиданных местах, куда, казалось, никому не подобраться незамеченным. Их всегда прикрывали, и в случае обнаружения на муцав обрушивался шквальный огонь. Имелся у них и свой особый почерк.

Обычно Туманные призраки делали приманку. Ставили мину, но так, чтобы саперы могли ее обнаружить, или так, чтобы заряд срабатывал, но не взрывался полностью, будто бракованный. Естественно, в таких случаях саперы проверяли окружающую местность, и тут их ждали смертельные ловушки.

Охотиться на Призраков начали уже после того, как наш батальон сменился. Засады ничего не давали. Группа раз за разом подкладывала мины и уходила. Один раз их обнаружили, но Призракам удалось оторваться под прикрытием минометного обстрела.

Наконец туманной декабрьской ночью экипаж «Меркавы», находившийся в засаде, засек подозрительные силуэты всего в нескольких десятках метров от танка, когда порыв ветра на мгновение разорвал пелену тумана. Боевики поняли, что обнаружены и, побросав взрывчатку, побежали.

Драгоценные секунды ушли на опознание цели, танкисты боялись открыть огонь по своей пехоте. Только в последний момент, когда боевики подбегали к спасительному вади, танкисты выстрелили «флашет», выкосивший Призраков стальными дротиками.

Больше всех был доволен стрелок-танкист. Когда он учился в школе, его друг погиб во время ракетного обстрела Кирьят Шмоны. Парень пообещал отцу погибшего мальчика отомстить и сдержал слово.

Через несколько недель у нас на базе появились гости. Ночью вертолеты доставили в муцав тех самых спецназовцев, которые тренировались с нами на Голанских высотах. Здоровенные парни быстро разгрузили кучу своих баулов, сумок, футляров с оборудованием и спустились в бункер.

Я как раз стоял в карауле и успел приметить у них пару противотанковых ракет ЛАУ. «Интересно, для чего им ракеты? – промелькнуло в голове. – Где они будут танки искать?»

Когда мы с Зориком сменились с поста, застали во дворе интересную картину. Двое спецназовцев атаковали третьего палками от швабр, а тот, голый по пояс, с ножом в руке, отбивался и уворачивался, каждый раз оставляя на одной из палок глубокую зарубку, нож так и мелькал вокруг него.

Здесь же стоял Зорик и, открыв рот, наблюдал за происходящим.

– А вам слабо? – спросил он, заметив меня.

– Слабо, – честно признался я. – А че за нож-то?

– «Сог Пентагон», – ответил Зорик, не отрывая взгляд от спектакля.

От палок летели щепки. Наконец один из нападавших смог запятнать защищавшегося палкой в бок.

Запятнанный засмеялся и метнул нож в столб с баскетбольным кольцом в восьми метрах от него, нож, свистнув в воздухе, вошел в дерево сантиметра на четыре. У меня отвисла челюсть.

– Лихие ребята! – сказал Зорик. – Может, и мы как-нибудь попробуем?

– Ага, – сказал я, – только, чур, ты с ножом, а мы с Лехой возьмем палки.

Зорик в ответ только вздохнул. Спецназовцы выдрали нож из столба и ушли в столовку.

Той же ночью я стоял на посту у ворот. С раннего вечера лил проливной дождь, превратив все вокруг в грязное болото. Как говорится, в такую погоду хороший хозяин собаку на улицу не выгонит.

Наш укрепленный пункт находился на высоком холме, поэтому иногда какое-то облако просто шло на таран, накрывая брюхом всю вершину.

В такие моменты все вокруг погружалось в непроглядный белый туман. Ветер пробирал до костей даже через теплый комбинезон-«хермонит».

Я оторвался от ПНВ после очередной бесплодной попытки хоть что-то разглядеть, вдруг замигала лампочка телефона.

«Шессстттой на сввввязи», – простучал я зубами в трубку.

«Спишь?» – спросила трубка голосом дежурного офицера.

«Ппплаваю, блиннн!!!» – проклацал я в ответ.

«Сейчас пойдут хевре (ребята, друзья), выпустишь их!»

«Ккиббббальти!» (вас понял!) – лязгнул зубами я.

«Рут» (конец связи), – отозвалась трубка.

Минут через десять спецназовцы вышли и гуськом направились в мою сторону.

Я вылез под дождь и открыл ворота, дождь промочил меня насквозь примерно за полминуты, струи воды метались на ветру во всех направлениях и даже забирались снизу под плащ-палатку.

Командир, идущий первым, махнул мне, а я пожелал ему удачи. Мужики скользнули мимо и бесшумно растворились в дожде.

Я закрыл ворота и вернулся на пост, выстукивая зубами песню про батальонную разведку, которая, как известно, без дел скучает редко. В ПНВ были видны удаляющиеся силуэты, у двоих за спиной покачивались тубусы противотанковых ракет.

Я доложил, что они прошли. «Уходим в дождь, уходим в ночь, уходим в снег…» – вертелись в голове слова песни. Я представил, каково в такую погоду куда-то шагать, ожидая каждую секунду наступить на мину или попасть в засаду, и зубы застучали еще сильнее. Спальник в теплом бункере казался мне самым желанным местом на земле.

Еще через несколько дней, в полдень, я стоял в карауле на северном посту. Здесь открывался обалденный вид на холмы, под бетонным козырьком был установлен станковый пулемет и длиннющий стационарный бинокль, через который просматривалась территория километров на 20 вглубь Ливана.

Дул резкий порывистый ветер. Дождя не было, но небо закрывал сплошной ковер низких облаков. Только раз далеко впереди тучи разошлись, и я разглядел в небе беспилотный самолет-разведчик.

Через какое-то время послышались звуки далекой канонады, я припал к биноклю, стараясь разглядеть что-нибудь, но тщетно. Прошло еще с полчаса, далеко впереди я смог различить крохотные фигурки, метавшиеся по грязи. Я доложил. На крыше бункера ожили установленные там видеокамеры. Они медленно вращались, изучая территорию.

Далеко у нас за спиной забухала артиллерия, но снаряды ложились на шоссе западнее, между нами и фигурками. В бинокль я уже смог рассмотреть подробности.

Часть фигурок была, видимо, нашими спецназовцами, остальные, естественно, террористы из Хизбаллы или из Амаля, в этих краях водились и те, и эти. Странное заключалось в том, что спецназ действовал днем, обычно спецы работали по ночам.

Наши тяжело перебегали, время от времени залегая и отстреливаясь, впереди бежали четверо с носилками на плечах. Периодически задние догоняли и сменяли тех, кто нес носилки. Даже на таком расстоянии было заметно, что они устали и бегут, видимо, давно.

Им предстояло пересечь шоссе, но с запада наперерез неслась колонна из четырех машин, я разглядел, как из окна передней высунулся ствол РПК с круглым магазином.

Только теперь я понял, почему наша артиллерия била по шоссе, – полотно оказалось изрыто воронками.

Одна машина попробовала проскочить в объезд, по грязи, но увязла. Остальные остановились, и в этот момент ударила артиллерия. Две машины просто исчезли в дыму и огне, только замелькали в воздухе двери, колеса и прочие запчасти. Оставшиеся машины задом на бешеной скорости унеслись обратно.

Наверное, из-за низкой облачности и ветра вертолеты задерживались, а мы пока ничем не могли им помочь, судя по крикам и реву двигателей во дворе, наши готовились выслать мобильную группу.

Оба танка, входившие в нашу систему обороны, выкатились на насыпь, окружавшую укрепления, но для их пушек дистанция была, видимо, слишком велика. Нас разделяли заброшенные поля и деревня.

Спецназовцы огибали деревню примерно в километре от домов, боевики начали потихоньку отставать, но, как оказалось, неспроста. На плоской крыше крайнего четырехэтажного дома началось какое-то суетливое движение. Наших там быть не могло, значит, ничего хорошего пацанам не светило.

Когда я направил бинокль на крышу дома, холодный пот потек у меня по спине. Четверо боевиков устанавливали в одном углу крыши ДШК, в другом углу еще один насаживал на ствол своей М16 винтовочную гранату.

Срыть артиллерией этот чертов дом вместе с деревней было нельзя.

В 96-м году премьер-министр Израиля Шимон Перес решил задавить Хезболлу одной авиацией и артиллерией, очень достали его обстрелы РС северных городов и поселений.

Операция называлась «Гроздья гнева». Две недели обстрелов и бомбежек не смогли заставить Хезболлу прекратить обстрелы, но стоили ей очень дорого.

Кончилось все плачевно: террористы загнали машину с реактивными снарядами в толпу беженцев,
скопившихся недалеко от деревни Кфар Кана, и оттуда выпустили все снаряды в сторону израильской гра-ницы.

Артиллерия ЦАХАЛа открыла ответный огонь, смешав с землей и беженцев, и боевиков, в результате погибли 102 беженца и несколько ооновских солдат.

ООН подняла дикий шум, и операцию пришлось свернуть, правда, обстрелы севера после этого тоже прекратились. С тех пор артиллерией пользовались очень осторожно, стараясь не задевать населенные пункты.

Граната легла рядом с теми, кто нес носилки; все четверо рухнули в грязь, один из упавших тут же вскинул винтовку с оптическим прицелом, и голова боевика взорвалась красным облаком, другой упал сам и пополз к двери.

Двое других спецназовцев в это время склонились над одним из упавших, раскладывая еще носилки, в этот момент я почувствовал, что от волнения прокусил губу. И вдруг сквозь облачность донесся далекий шум вертолетных двигателей!

Рокот явно приближался. Услышали этот рокот все: и боевики, и спецназовцы. Последние, не торопясь, разлеглись в грязи и открыли огонь, только четверо с носилками продолжали тяжело бежать в нашу сторону, вынося раненых из-под огня.

С ДШК у террористов явно не ладилось: все четверо суетились вокруг пулемета, но огонь не открывали. Снайпер успел подстрелить еще одного из них, он был настоящим профессионалом, ведь до них, на мой взгляд, было метров восемьсот. Наконец из облаков вывалились две «Кобры» и, отстреливая имитаторы цели, понеслись в сторону деревни, на фюзеляже одного из них была нарисована нападающая гадюка, раскрывшая зубастую пасть. За ними появился «Блэк Хоук» и направился к пацанам с носилками.

«Кобры» пронеслись над нашими головами и обрушили на дом шквал НУРСов. Верхний этаж превратился в вулкан, оттуда летели куски бетона, арматуры и еще какого-то мусора. Когда пыль осела, вместо четвертого этажа и крыши торчало месиво арматуры и бетонных обломков.

Одна «Кобра» развернулась и открыла огонь по преследователям, отсекая их от спецназовцев, второй вертолет, пройдясь по фасаду дома из пушки, полетел прикрывать «Блэк Хоук», на который в это время грузили раненых. Пару минут я пытался разогнуть пальцы, намертво вцепившиеся в цевье М16.

Через полчаса спецназовцы вылезали из бронемашин. Это были наши старые знакомые. Покрытые грязью с ног до головы, лица зачернены, в общем, на людей походили мало. На лицах была написана такая злость, что мы даже побоялись заговорить с ними. Парни молча спустились в бункер, в свой отсек, ночью их забрал вертолет.

Пару лет спустя, на свадьбе у кого-то из знакомых, я встретил в баре того самого спецназовца, который тогда лихо работал ножом. Мы разговорились, и когда бармен поставил нам бутылку «Финляндии», чтобы мы сами наливали, я попытался его осторожно расспросить о той операции.

Может быть, потому, что шел второй литр финской водки, а может, потому, что война давно закончилась, он рассказал мне почти все.

За несколько недель до тех событий террористам удалось убить заместителя генерала Антуана Лахада (командующего Южноливанской армией) Акеля Хашема, возглавлявшего разведывательный отдел ЦАДАЛа.

«А ля гер ком а ля Гер», как говорят французы, но, кроме него, погибли двое его маленьких детей, и цадальники, видимо, уломали наше командование на операцию возмездия.

Отвлекаясь, скажу, что, по мнению военных экспертов, гибель Хашема, считавшегося наиболее вероятным преемником генерала Лахада на посту командующего, явилась одним из самых серьезных ударов по стратегическим интересам Израиля.

Некоторые комментаторы даже полагают, что смерть Хашема можно рассматривать в качестве «последнего гвоздя, забитого в гроб армии Южного Ливана», ибо был нанесен едва ли не фатальный удар по моральному духу солдат и офицеров ЦАДАЛа.

Помимо того, что полковник Хашем был опытнейшим ливанским военным, он обладал еще и незаурядными лидерскими качествами и харизматическим характером.

Боевики «Хезболлы» неоднократно пытались ликвидировать этого человека, но каждый раз неудачно, за что подчиненные Акеля Хашема даже дали ему прозвище Неуловимый кот.

Разведка вычислила того, кто спланировал и осуществил эту операцию, но «товарищ» находился в основном в отдаленных областях Ливана, где достать его было затруднительно.

Его семья жила в деревне недалеко от красной линии (за которой по неписаному договору наземные боевые действия не велись). Туда-то и направилась группа спецназа в ту дождливую ночь.

План напоминал ловушку, в которой погиб сын дона Корлеоне Сонни в «Крестном отце». Вычислив дом семьи террориста (это было несложно, так как другие дома не охранялись), они передали координаты южно-ливанской артиллерии. Их 130-миллиметровые пушки снесли дом семьи.

Террорист, узнав об обстреле деревни и гибели родственников, естественно, примчался… и попал в засаду. Четыре трофейные русские мины МОН-50 не оставили двум машинам с охранниками никаких шансов, а противотанковая ракета ЛАУ превратила его бронированный «Мерседес» в груду обгорелых обломков.

Когда группа уносила ноги, один из бойцов зацепил растяжку. Поперек тропинки вместо проволоки шел инфракрасный луч. Раненый умер через несколько часов, а вертолеты не могли подняться из-за нелетной погоды.

Но, главное, взрыв выдал их местоположение и группе сели на хвост. Несколько раз им удавалось ненадолго отрываться от погони. Говорят, что сам шейх Насралла приказал перехватить их любой ценой. Им удалось прорваться к своим, но тогда в поле на окраине деревни они потеряли еще одного бойца. Винтовочная граната разорвалась в пяти метрах от него, и осколок, пробив глаз, попал в мозг. Именно поэтому мы увидели спецназовцев такими озверевшими.

За несколько дней до смены наши офицеры собрались ехать решать какие-то свои вопросы со штабом ЦАДАЛа. Мы пристроились к ним, чтобы закупиться дешевым «Мальборо» местного разлива.

Сигареты здесь стоили в три раза дешевле, чем в Израиле, правда, качество было соответствующее. Но зато на сигаретных пачках не печатали надписи «Минздрав предупреждает…».

Колонна состояла из двух здоровенных бронированных «Мерседесов», чтобы не привлекать внимание военной техникой. Надо заметить, что и наши, и цадальники предпочитали ездить по не боевым делам на «Мерседесах», которых здесь было огромное количество, все старые, 70-х – 80-х годов, но на ходу. Многие были бронированные, с толстыми неоткрывающимися стеклами.

С нами за компанию напросился Киса. Кису звали Сашок, и он служил минометчиком. Кадр это был уникальный, типичная карикатура на еврея. Высокий, сутулый, в очках с толстыми стеклами на горбатом, вечно сопливом носу. Форма на нем висела мешком и болталась, как на вешалке.

Но зато его шестидесятимиллиметровое минометное хозяйство всегда блестело. Да и мину он, говорят, мог положить в баскетбольное кольцо.

Однако главное его достоинство заключалось в том, что он неплохо пел и играл на гитаре. Кличку Киса Сашок получил после того, как выменял у кого-то из местных двухпудовую гирю.

Чтобы уровнять «весовые категории», лишний вес с нее он просто спилил ножовкой и теперь по утрам тягал кастрированную гирю, накачивая мышцы. Киса не курил и на наш вопрос, зачем он едет, пробурчал что-то невнятное.

Взводный в это время находился на дежурстве. Мы как раз рассаживались по машинам, когда он показался в дверях бункера.

– Бехия-я-я-ят абук! (иракское ругательство) – возмутился Боаз. – Не вздумайте оставить своего командира без курева!

Леха успокоил лейтенанта, пообещав закупиться на его душу тоже.

Мы дружно передернули затворы и поехали. Поездка прошла без приключений. Приближаясь к базе цадальников, мы проехали через позиции их артиллерии. Пушки М-46 стояли в капонирах, похожие на динозавров, уставив в небо длиннющие стволы, увенчанные набалдашниками дульных тормозов.

Пока мы ходили за сигаретами, Киса не терял времени даром. Подойдя к машине, нагруженные куревом, мы увидели, что он осторожно ставит в багажник зеленые снарядные ящики.

– Что это? – спросил Мишаня, заглядывая в багажник.

– Мины…– нехотя пробурчал Сашок себе под нос.

– Ты че, Киса, …?! На … тебе мины?! Своих мало?

– Эти игольчатые…– пробубнил Сашок.

Оказалось, что он решил попробовать пострелять игольчатыми минами – флашет, которые вместо осколков разбрасывают сотни иголок. Для этого он выменял их три ящика и собирался везти их в багажнике.

Уговаривать нас пришлось минут двадцать, ведь сдетонируй они, небо нам показалось бы с овчинку. Но все обошлось, и Сашок, очень довольный, пообещал выставить бутылку, когда приедем домой.

Когда мы вернулись, оказалось, что на базе случился аврал. Прорвало водопровод, несколько комнат в бункере затопило, в том числе одно из помещений в оружейке.

Нас сразу же припахали перетаскивать боеприпасы. Мы с Габассо носили ящики с выстрелами для РПГ. Один из ящиков совсем прогнил, пришлось выложить его содержимое. К стенке пустого ящика приклеилась выцветшая бумажка. На ней можно было различить расплывшуюся фиолетовую печать и подпись: упаковщица Петрова, 1982 г.

«Вот такой привет из СССР», – подумал я.

Вечером озверевшие командиры провели с нами разъяснительную беседу. Накануне двух пацанов-танкистов поймали за игрой в «Ицика».

Это русская рулетка, только вместо револьвера используют автоматическую винтовку. После принятия на вооружение М16, она прочно прижилась в боевых подразделения ЦАХАЛа.

Играют в нее так: в М16 вставляется легко ходящий магазин, затвор клинится в заднем положении, затем одновременно нажимаются задвижка, освобождающая затвор, и кнопка, фиксирующая магазин.

При этом винтовка держится на весу так, чтоб магазин мог спокойно выскользнуть.

Освобожденный затвор скользит вперед, магазин выпадает. Затем винтовка наводится на желаемую часть тела, а курок спускается. Игра заключается в том, успел затвор дослать патрон в ствол или не успел.

Сейчас я понимаю, что это, мягко говоря, глупость, но тогда, в девятнадцать лет, я не видел в «Ицике» ничего предосудительного.

Армия старалась изжить эту игру всеми способами. Нас каждый раз пугали страшными карами, но всегда находился умник, бросавший: «Вам что, слабо?»

Теперь горе-танкистов ждал суровый суд и вонючая камера четвертой армейской тюрьмы, где отбывали наказания за подобные провинности.

Наконец-то мы возвращаемся домой. Колонна ползет, извиваясь по дороге, в сторону израильской границы. Самые опасные участки мы уже проехали, в бронированном брюхе «сафари» царит расслабон. В машине почти все русские.

Мы развалились на баулах и орем песню, Киса-Сашок подыгрывает на гитаре:

За рекой, где мой дом,

Соловьи заливаются звонко.

Зеленеют луга

И деревья на той стороне.

Ветер разносит русские слова над зелеными ливанскими холмами….

…Двадцать первой весны

Жаркий день мне встречать на бетонке,

И колонна опять поползет через горы по ней.

Проезжаем блокпост южно-ливанской армии, усатые дядьки с автоматами удивленно смотрят нам вслед, мы орем во все глотки:

На кабинах машин

Номера нарисованы краской.

Каждый час, каждый миг

Этой трассы нелегкой весом.

Измеряем ее

Нашей кровью солдатскою красной,

Да количеством мин,

разорвавшихся над колесом.

«Хадаль лашир! Иштагатэм?! Ма корэ лахем?» (Прекратить пение, с ума посходили, что с вами происходит?) – надрывается рация.

Но мы не слышим, мы орем эту песню, которую пели еще советские солдаты в Афгане, и балдеем от того, что мы целы и что едем домой!

Бензина – под завязку, проверена запаска и техталон.

Теперь одна дорога у нас с тобой, Серега,

Держи фасон.

Дать ротный поспеши нам

Команду: «По машинам».

Трамблер не заискрится,

Черт ладана боится,

А хочешь жить – бояться не резон.

Вот хамсин запылил,

Пыль с песком вперемешку глотаем.

До зеленки чуть-чуть,

Ну а там то ли «да», то ли «нет».

А на той стороне

Мама в школу сестру провожает

И бабуля моя поливает цветы на окне.

Над нами проносится звено «Апачей», глуша ревом двигателей последний куплет, из рации сыплются угрозы, мы продолжаем орать:

Под рукой теплый руль,

А педали и ствол под ногами,

И под боком земля,

Мне плюющая пулей в лицо.

Затопить бы ее,

Эту землю сухую слезами

Тех, кто здесь потерял

Своих братьев, мужей и отцов…

Несколько минут стоит тишина, потом водила стучит нам каской по броне. «Пацаны! – орет он. – Шухер! Манаеки (презрительная кличка военных полицейских) на границе! Только что по рации передали! Шмон будет!» Облом!

Сигарет можно везти по блоку на человека, у нас же гораздо больше. Леха сдвигает задвижку на бойнице и орет водителю, высунувшись из окна: «Славик! Славик, тормозни на повороте, мы барахло скинем!»

Водила показывает ему большой палец.

В кузове в это время кипит лихорадочная деятельность, народ вытряхивает распиханные по карманам разгрузок пачки сигарет в большой полиэтиленовый мешок. Габассо подтаскивает его к двери и ждет.

Через несколько километров будет зигзаг дороги, который закроет нас от передних и задних машин. Дождавшись, Габассо швыряет мешок в кювет.

Место это известно в «узких кругах», мешок не будет видно с дороги, но пацаны, сопровождающие колонны в обратном направлении, обязательно заглянут сюда. Им сегодня повезло, а нам нет.

Из-за поворота появляется следующий за нами грузовик, из кузова тоже вылетает мешок. Из одной бойницы в канаву летит пистолет, кто-то вез домой «сувенир». Мы снова разваливаемся на сумках и затягиваем новую песню:

Вечером на нас находит грусть порой, порой…

Сердце ноет, сердце просится домой, домой…

Взвоет ветер над бараками,

БМП нам лязгнет траками –

Домой! Домой! Пора домой!

Колонна пересекает границу, втягивается в открытые ворота, и мы оказываемся в Израиле. Рота ссыпается с машин.

Нас встречают военные полицейские с собаками на поводках. Собаки будут искать наркотики, но этого дерьма у нас нет. Никому неохота сидеть в тюрьме и потом переводиться в какой-нибудь стройбат.

Мы выстраиваемся в линию и задираем стволы на 60 градусов вверх, чтобы разрядить оружие.

Никакой шмон нам не страшен, ведь мы дома!


Пока комментариев нет. Будьте первым!

Оставить комментарий


— обязательно *

— обязательно *