cheap bike jerseys

Two hours into the ceremony, Alfonso Cuaron's box office hit and visual marvel "Gravity" had accrued six Oscars, winning for cinematography, editing, score, visual effects, sound mixing and sound editing. mlb jerseys You can't get that readily from canned pineapple. It has to come from a fresh pineapple. So when you first buy your pineapple, one of the things you want to do is take it and put it in something and turn it upside down. ALICE MONSAERT: This piece of equipment is called the BOSU, B O S U. It stands for "both sides up," and it evolved into the fitness industry from the stability ball. The stability ball is nice and round. Wine is a wonderful accompaniment to this dish. A chianti or zinfandel is a traditional wine paired with tomato sauce and pasta. The cannoli is a popular Italian desert that consists of a deep fried pastry with a sweet ricotta cream filling that is sprinkled with powdered sugar.. Many cereals contain refined grains that are sweetened with sugar. Although these cereals may taste good, they are high glycemic foods that can rapidly increase your blood sugar levels and soon lead to low blood sugar and more sugar cravings. Sugared cereals are especially dangerous and even life threatening foods for diabetics. Cooking (especially boiling) can zap up to 50 percent of the antioxidants in some vegetables, according to a 2009 study published in the Journal of Food Science.confirm what we suspected for some time: A positive outlook on life and laughter can actually help you to live longer, Harry says. For example, a Yale University study of older adults found that people with a positive outlook on the aging process lived more than seven years longer than those who did not, while a 2012 study published in Aging found that positivity and laughter are defining characteristics in people who celebrate their 100th birthday.Positive thinking increases the brain levels of the hormone Brain Derived Neurotropic Factor, which improves memory, helps to alleviate depression, and fights Alzheimer disease, Harry explains. What more, the simple act of laughing decreases levels of the stress hormone cortisol as well as inflammation, she says.Reach Your Target BMI: Add 3 YearsA barometer of body composition, body mass index (BMI) compares weight to height by dividing weight measurement (in kilograms) by squared height measurement (in meters). When we first started I said, 'I don't know. indianapoliscoltsjerseyspop Brad Pitt, left, and Steve McQueen pose in the press room with the award for best picture for "12 Years a Slave" during the Oscars at the Dolby Theatre on Sunday, March 2, 2014, in Los Angeles. It marks the first time a film directed by a black filmmaker has won best picture. The moptop prof communicates as if in the midst of a very jolly acid trip, all blissed out smiles and wide credulous eyes.

cheap nfl jersyes

And it's been an honor to be here for this first season.". cheap jerseys Singing his nominated "Happy" from "Despicable Me 2," Pharrell Williams had Streep and Leonardo DiCaprio dancing in the aisles.. She had pizza delivered, appealing to Harvey Weinstein to pitch in, and gathered stars to snap a selfie she hoped would be a record setter on Twitter, (1.4 million tweets in an hour and still counting). Sir David would have got a lot closer to those baboons, mind.. cheap jerseys One participant, Meryl Streep, giddily exclaimed: "I've never tweeted before!". Glowing backstage, she cradled her statuette: "I'm so happy to be holding this golden man.". Without recourse to naff CGI, he explained how the earth position in relation to the sun and moon induced climatic changes which somehow forced our forebears to think in order to survive, leading to an enlargement of cerebral capacity.. philadelphiaeaglesjerseyspop "Look, this was the first season for me," said Stern. cheapjerseys com To a standing ovation, Bono and U2 performed an acoustic version of "Ordinary Love," their Oscar nominated song from "Mandela: Long Walk to Freedom," a tune penned in tribute to the late South African leader Nelson Mandela. miamidolphinsjerseyspop Though the ceremony lacked a big opening number, it had a steady musical beat to it. cheap jersey wholesale review If the Mexican Cuaron wins best director for the lost in space drama, as he's expected to, he'll be the first Latino filmmaker to take the category.. wholesale nfl jerseys The story then cut to Kazakhstan where three inhabitants of the space station were coming in to land and Cox was on hand to get very excited about Euclid and Newton.. (Photo by Jordan Strauss/Invision/AP)(Photo: Jordan Strauss Jordan Strauss/Invision/AP)LOS ANGELES Perhaps atoning for past sins, Hollywood named the brutal, unshrinking historical drama "12 Years a Slave" best picture at the 86th annual Academy Awards..

Журнал вольнодумства

Восемь лет «за зубцами»

Леонид Смирнягин, 77 лет, профессор МГУ, специалист в области экономической и политической географии, читал лекции в университетах Оксфорда, Гарварда, Стэнфорда, Принстона. В 1993-2000 гг. – член президентского совета.

9 марта 2012 года

Я ни разу не садился за мемуары о своём пребывании в Кремле. Главным образом потому, что вёл себя в то время слишком беспечно, записей не делал, не собирал документов или хотя бы их копий, как некоторые товарищи по Кремлю. Так что связного рассказа об этих восьми годах «за зубцами» всё равно не получилось бы.

Однако мой старинный знакомый Валентин Мануйлов сумел убедить меня, что даже отдельные эпизоды и детали, которые сохранила память, а также размышления общего характера на эту тему вполне могли бы представлять интерес для читателей, особенно если бы воспоминания такого рода не были политически ангажированными или откровенно предвзятыми.
Что ж, я и вправду не состою ни в одной партии, не служу больше в Кремле. И хотя у меня сложились чёткие политические убеждения, неизменные с тех кремлёвских времён, но они довольно центристские, умеренные, потому что я очень дорожу политическим здравомыслием: способностью, которую я, возможно, приписываю себе из тайной гордыни, но культивирую в себе неустанно.

Словом, я решил уступить мануйловским резонам и написать «кое-что» о своих кремлёвских годах.
Меня пригласили в Президентский совет 9 февраля 1993 года. Это было связано с тем, что в самом начале 1993 года, в разгар противостояния Президента и Верховного Cовета, Ельцин решил полностью обновить свой Президентский совет. Прежде в него входили в основном записные демократы первой волны, а теперь Б. Н. Ельцин решил пригласить «команду интеллектуалов» – группу самых популярных общественных деятелей из тех, кто постоянно мелькал на центральных каналах телевидения.

В этом снова отразилось поразительное чувство момента, которое всегда было присуще Б. Н. Ельцину как политику. Без ссылки на это чувство трудно объяснить, каким чудом сам Б. Н. Ельцин удержался на самом верху российской политики в течение долгой дюжины лет – лет, за которые сменили друг друга десятки политиков, притом, сменяя, исчезали, как правило, с общественного горизонта полностью.

Кто помнит сегодня такие имена, как, скажем, Полторанин или Махарадзе? А ведь во время оные каждый из них был очень влиятельным. От Махарадзе, например, в решающей степени зависели первые назначения на посты губернаторов и представителей президента.

На второй план ушли Сергей Шахрай, один из главных авторов Конституции, Сергей Филатов, возглавлявший президентскую Администрацию, и многие другие.

И ушли они не в результате поражения, как, скажем, Руслан Хасбулатов или Александр Руцкой, а просто потому, что время политиков такого (именно такого) рода прошло, и Б. Н. Ельцин тут же, почувствовав это, сменил их на других, соответствующих моменту, чтобы сменить и этих, когда момент сей закончится.

Меняя членов команды, словно собственную кожу, он менялся и сам, возрождаясь в новом качестве, и именно это позволяло ему приспосабливаться к новому моменту, не меняя того, что было для него главным, – своего верховенства в государстве российском.

Команда, с которой пришёл я, состояла в основном из профессиональных журналистов, политологов, историков, которые вовсе не собирались делать карьеру в политике и пришли в Совет главным образом из любопытства. Этим все они сразу же резко и в положительную для себя сторону отличались от кадровых политиков и чиновников, потому что это придавало им независимость, которой у чиновника и профессионального политика просто не может быть «по определению».

Я имею в виду прежде всего таких людей, как Георгий Сатаров, Юрий Батурин, Андраник Мигранян, Эмиль Паин, Фёдор Карякин, Сергей Караганов, Борис Грушин, Ота Лацис. Все мы имели свою профессию, уже преуспели в ней, пребывание в Кремле заведомо считали временным и в любой момент готовы были вернуться к любимой работе, а потому за места особо и не держались.

Интересный факт: месяца три спустя из Совета вышел Борис Грушин, глава большой социологической «конторы», потому что слишком тесная связь с властями лишала Грушина заказов: ведь он казался заказчикам слишком ангажированным, а потому неспособным проводить объективные опросы.

Свой выход из Президентского совета Борис Андреевич сопроводил словами извинения, обращёнными к Ельцину, чтобы тот не принял этот выход за какой-то враждебный демарш.

Стоит добавить, что членство в Совете было «общественное», денег за это не платили. На первом же заседании президент сказал, что всё, чем он может нас отметить, это пропуск-«вездеход» и машина по вызову из кремлёвского гаража. И то, и другое оказалось некоторым преувеличением: я пробовал пройти по «вездеходу» в номерные города Урала – не пустили, а машины давали только в рабочее время и с немалым скрипом.

Себя я не мог причислять к этой интеллектуальной элите безоговорочно: ведь мои новые друзья к тому времени были узнаваемы на улицах, потому что вовсю дискутировали на телеэкранах. Я же там не появлялся и попал в Совет благодаря знакомству с Сатаровым.

Сама история эта весьма характерна для того странного времени, когда в окружение Президента мог попасть даже такой «человек с улицы», как я, рядовой доцент географического факультета МГУ. Мы были знакомы с Сатаровым по работе, потому что оба были специалистами по США (он – по «их» политике, я – по «их» географии).

Смирнягин второй слева в резиденции Волынское

Однажды в январе 1993 года мы сидели с ним на каком-то семинаре, и он спросил меня шёпотом, смогу ли я сгруппировать российские регионы в 7 групп (ему это было нужно для статистического анализа).

Я сказал, что могу прямо сейчас: задача-то была совсем элементарная для любого географа, но Сатарова моя сноровка поразила, и когда назавтра его спросили в Кремле (а там шло формирование нового Совета), нет ли у него на примете специалиста по российским регионам, он тут же назвал моё имя. Позже я позволял себе вышучивать своих товарищей: они-де попали в Совет как телезвёзды, зато я – как настоящий специалист.

«Человек с улицы» – сказано, конечно, слишком громко. В Совет вошли только те люди, насчёт убеждений которых не было сомнений: на сей предмет нас достаточно тщательно проверяли. Об этом я узнал позже, когда тесно сдружился с президентскими «спичрайтерами», а именно они вели формирование Совета. Их роль в кремлёвских делах к тому времени оказалась весьма большой.

Дело в том, что к 1993 году Б. Н. Ельцин сильно сдал физически, разочаровался в своих способностях очаровывать публику, в своей внешности, он становился всё более закрытым. Так что круг людей, допущенных до повседневного и оперативного общения с ним, был очень узок и включал считанные единицы его работников: двух главных помощников (Виктор Илюшин и Анатолий Корабельщиков – оба старые цэковские «волки», эффективнейшие чиновники), главу протокола, главу канцелярии.

Чем уже становился этот круг, тем выше ценилось членство в нём. В круг этот входила и глава спичрайтеров Людмила Пихоя, отсюда и авторитет её команды. Забавно было видеть, что любимая московскими интеллигентами «Независимая газета», составлявшая регулярные списки ста самых влиятельных политиков России, ни разу (!) не помянула Пихою. Это лишний раз говорит о крайне невысоком состоянии нашей «кремленологии», как того времени, так и нынешнего.

На нас, членов Президентского совета, сразу пала некая тень принадлежности к этому узкому кругу. На самом деле мы к нему не принадлежали в той мере, как, скажем, Людмила Пихоя.

Однако остальные кремлёвские работники настолько редко общались с Президентом, что наши регулярные свидания с ним казались им неслыханно ценной возможностью для влияния на политику, для интриг или для собственной корысти. Им, как правило, бывало невдомёк, что общения наши были сильно формализованы и что в их рамках не могло и речи зайти об интригах или просьбах личного характера.

Правда, у всех членов Совета была одна действительно ценная привилегия: мы могли писать непосредственно Президенту, и канцелярия была обязана немедленно класть наши записки ему на стол.

Смирнягин слева в Нижнем Новгороде

Я быстро овладел искусством писать такие записки, прежде всего благодаря советам друзей-спичрайтеров. Они объяснили мне, что если записка написана 14-м кеглем и занимает существенно меньше одной страницы, Президент прочтёт её наверняка: ведь он, как и почти все политики, ведёт счёт прочитанным документам на штуки, а не на страницы.
Если записка превышает страницу хотя бы на пару строк, вероятность падает вдвое. Записку в три страницы и больше он вряд ли станет читать вообще, если только он не испытывает особого почтения к имени автора.

Я помню случай, как он обсуждал с С. С. Алексеевым его записку, которую Президент прочёл накануне, притом шутливо выговаривал Сергею Сергеевичу, что потратил на это почти всю ночь: записка-то, по его словам, была больше ста страниц, и всё про будущую конституцию.

Я же ни разу не написал записки больше чем на одну страницу, зато написал их множество. И могу с гордостью сказать, что две-три из них на самом деле заметно повлияли на ход кремлёвских дел. Мне об этом поведали потом люди из настоящего узкого круга.

Президентский совет состоял примерно из 32-35 человек, помимо «интеллектуалов», в него входили такие известные политики, как Собчак, Попов, позже Лужков, а также некоторые популярные в демократической среде деятели культуры: например, Захаров, Гельман, Чудакова.

Заседания Президентского совета можно разделить на «парадные» и «узкие». Парадные заседания проходили в красивейшем, сравнительно небольшом Екатерининском зале Кремлёвского дворца, за великолепным овальным столом из матовой карельской берёзы.

Мне досталось место на углу, но, к досаде некоторых, как раз на том углу, к которому допускались (на первые пять минут заседания) журналисты, и именно у этого угла Президент, пожимающий руку члену Совета, оказывался в самом выгодном для съёмки ракурсе.

Вот почему в репортажи с нескольких первых заседаний неизменно попадала сцена, как Президент пожимает руку именно мне; по этому поводу я выслушивал множество и поздравлений, и ехидных колкостей.

Все члены Совета высказывались по кругу, один за другим по часовой стрелке. Повестки дня, как правило, не было, каждый говорил «о наболевшем». Президент только слушал, изредка говоря что-то на ухо Виктору Илюшину, неизменно сидевшему справа от него. Вся процедура длилась обычно около двух часов.

Разительным исключением стал Совет 10 февраля 1996 года, который был специально посвящён вопросу о том, стоит ли Б. Н. Ельцину вступать в борьбу за переизбрание. Президент был оживлён, много говорил сам, и заседание затянулось на четыре часа. Все члены Совета до одного высказались за борьбу, и настроение Президента становилось всё бодрее – до тех пор, пока последним не выступил Фёдор Карякин.

Будучи, показалось мне, в некотором подпитии (для храбрости, что ли?), он с типичной для него, но не принятой на Совете резкостью сказал, что, мол, глаза бы мои на Вас не глядели, Борис Николаевич, настолько противно мне многое из того, что Вы творите с Россией, однако куда ж мне деться: придётся, плюясь и чертыхаясь, голосовать за Вас, потому что некого, кроме Вас, противопоставить Зюганову.

Президент сидел бледный, как полотно, не проронил в ответ ни слова и больше парадных Советов не собирал вообще. Почти забавно, что, тем не менее, именно эта «карякинская» стратегия была положена в основу ельцинской кампании 1996 года («если не Ельцин, то Зюганов»).

Такая болезненная реакция Б. Н. Ельцина оказалась для меня неожиданностью. До того момента его поведение на Совете было просто идеальным. Он общался с членами Совета с какой-то неподражаемой смесью почтения и превосходства: почтения провинциального парня из простой семьи к высоколобым московским интеллектуалам и превосходства над ними человека, который облечён высшей в России властью.

Эту последнюю свою «ипостась» он ощущал исключительно живо, гордился ею всемерно и был готов нести личную ответственность за всё происходящее в стране, даже Смирнягин у входа в особняк на ул Косыгина где члены ПС писали послания Ельцинане имевшее к нему никакого отношения (например, за пробки на Калининском проспекте).

Как говорил Мигранян, Ельцин прекрасно «играл власть»: огромный ростом, плечистый, басовитый, медлительный в речи, он ещё и наигрывал свою монументальность рыком, прямой спиной, мощным рукопожатием. Таково было его представление и о России…

На парадных Советах он был другим. Дело в том, что для него Совет был как бы копией российского народа, его моделью. Идея почти смехотворная: ведь тут не было людей левых убеждений, не было по-настоящему простых людей. Однако члены Совета не были его прямыми подчинёнными, и это было для него главным, потому что он думал, что таким людям незачем ему лгать.

Ему нравилось, чтобы ему кто-то перечил: это усиливало его иллюзию того, что перед ним модель российского народа и что он слышит его думы. Особенно он привечал вечное недовольство и критику Андраника Миграняна, у которого была манера всегда говорить именно то, что он думал в данный момент, совершенно не считаясь с тем, как это будет воспринято Президентом.

Однажды на «узком» заседании он долго убеждал Президента в том, что надо перенести сроки выборов. Президент сидел, нарочито сморщившись, и всем было ясно, что ему это не нравится, но Андраник невозмутимо гнул своё. Однако именно эта его невозмутимость обеспечивала ему постоянное внимание президента к его словам.

Запомнился и такой эпизод. Однажды накануне очередного «парадного» заседания Совета Ота Лацис опубликовал в «Известиях» статью, где он просто-таки разнёс экономическую политику президента в пух и прах.

Когда начался Совет, мы с замиранием сердца ждали, как именно поздоровается Президент с Лацисом. Когда очередь дошла до Лациса, Президент сказал, покачивая головой и улыбаясь: «Ну, задали Вы мне жару вчера». Лацис только пожал плечами: мол, а чего Вы ещё ожидали после содеянного, и даже не улыбнулся в ответ.

Теперь об «узких» заседаниях. О них не объявлялось в СМИ, они проходили в кремлёвских «покоях» Президента или в бывшей комнате для заседаний Политбюро (Б. Н. с удовольствием показал нам, где именно во времена оны сидел он, где Горбачёв, где Яковлев). В таких заседаниях участвовали только «интеллектуалы»: всегда Сатаров, Мигранян, Паин, Батурин, иногда кое-кто ещё, но никогда Караганов, Лацис или «деятели культуры».

Я, по-моему, не пропустил ни одного «узкого» заседания, наверное, потому, что спичрайтерны считали, что я благотворно влияю на настроение Президента: ведь у меня была стойкая репутация заядлого оптимиста.

Может быть, причина была ещё и в том, что я очень много ездил по стране: и со студентами по самому, что называется, низу, и по президентским поручениям по самому верху. А потому считалось, что я знаю Россию за пределами Москвы несравнимо лучше, чем любой другой кремлёвец. За исключением, пожалуй, Эмиля Паина, специалиста по национальному вопросу и «дружбана» многих наших республиканских президентов.

Постоянно присутствовали оба помощника, Людмила Пихоя. Иногда приглашались внешние эксперты, если тематика была узко специальной.

Со временем почти все участники таких заседаний стали советниками Президента: Сатаров, Батурин, Паин, позже Михаил Краснов. Мы с Паиным, вопреки статусу Президентского совета, стали начальниками отделов нового Аналитического управления, которое зимой 1993-1994 годов изобрели Сатаров с Лившицем.

Во главе управления стоял сначала знаменитый наш экономист Евгений Ясин, потом наш товарищ Марк Урнов. Это было золотое время для кремлёвских интеллектуалов. Управление в 80 штатных единиц было укомплектовано классными специалистами, оно широко пользовалось услугами внешних экспертов.

Увы, время наше было на исходе. После выборов 1996 года, где наша аналитика сыграла, скромно говоря, не последнюю роль, политическая жизнь в Кремле стала гораздо спокойнее. Победа над левыми казалась окончательной, нужда в интеллектуалах быстро сокращалась.

Зато не менее быстро росла нужда в грамотных управленцах, аполитичных и эффективных, у которых исполнительность была в гораздо большей цене, чем креативность. Говорю это безо всякой иронии.

Мы, люди призыва 1993 года, сильно уступали этим «профи» в организаторской эффективности, и сам Б. Н. Ельцин, наверное, почувствовал, что основные идеи, пожалуй, уже высказаны, а вот организация дела ещё сильно хромает.
Аналитическое управление было ликвидировано, потом настало время и для всего института советников. Последними ушли старые спичрайтеры, и уход команды Пихои мы собирались даже отметить с приглашением СМИ, прежде всего Евгения Киселёва, который всегда был очень близок к нашему «призыву».

У Ельцина была досадная привычка расставаться со своими даже самыми близкими сотрудниками как бы за глаза, и многие из них узнавали о своей отставке от посторонних людей, а то и просто из газет, но почти никогда от самого Президента. Насколько я знаю, исключением стал только Г. Сатаров, к которому Б. Н. питал особое уважение.

Причиной была сильная сентиментальность Ельцина – черта крайне вредная для политика. Он сравнительно легко отсеивал прямую лесть, но ему с трудом давались негативные личные контакты, он их постоянно избегал. Однако он всегда заботился о том, чтобы ушедший сотрудник был пристроен получше после ухода от него, если сотрудник, конечно, желал.
Наш «призыв 1993 года» почти не нуждался в этом. Никто из нас не стал послом в каком-нибудь Зимбабве, никто не опустился на серебряной ниточке в банк или компанию, почти все вернулись к любимой работе.

Сатаров организовал «фабрику мысли» ИНДЕМ, Краснов ушёл к нему вице-президентом, Паин уехал на время в США на научную работу, Батурин стал космонавтом, а я вернулся на родной факультет, на родную кафедру, которую закончил ещё в 1958 году и на которой преподаю с 1976 года.
Июнь 2004 года

Сегодня хотелось бы отметить несколько особенностей первого Президента России, а заодно и кремлёвской жизни того времени вообще. Особенно часто вспоминаю я две яркие черты Б. Н. Ельцина как политика. Во-первых, он был весьма честолюбив. Он страдал тем честолюбием, которое иногда называют «самым благородным из человеческих пороков»: ведь это стремление к чести, к одобрению своими согражданами, и это неминуемо заставляет человека угождать гражданам, услужать им, работать ради их пользы.

Политик должен быть честолюбив: пример Ельцина кажется мне очень убедительным. Ельцин не просто ощущал огромность роли Президента в переломе судеб России: он изо всех сил старался соответствовать этой роли, и мечта о том, что он может войти в историю страны как некий «отец российской демократии», была ему во сто крат важнее всего остального. Ради этого он равнодушно проходил мимо возможностей нарастить личную власть, перевести жизнь государства в авторитарный режим.

При таком честолюбии не остаётся места для сребролюбия. Настоящие честолюбцы готовы своё заплатить, лишь бы выдвинуться или прославиться. Поэтому все разговоры о богатствах пресловутой «Семьи» кажутся мне вздором, особенно на фоне нынешнего разгула коррупции.

Во-вторых, Ельцин демонстрировал поразительную выдержку, когда его критиковали, а не критиковали его в те времена разве что самые ленивые. Сплошь и рядом эта критика была совершенно заушательской, оскорбительной, к тому же явно несправедливой. И тем не менее Ельцин не позволял себе использовать свою власть для затыкания ртов или мести исподтишка. Сегодня это кажется каким-то малообъяснимым феноменом из области психологии.
На самом деле, как мне кажется, причина была в стремлении Ельцина войти в историю своей страны в качестве не крутого авторитарного вождя, а того самого «отца русской демократии». Ведь малейшие поползновения его насчёт затыкания ртов критикам могли бы сильно попортить подобный имидж.

И ещё одна деталь кремлёвской жизни при Ельцине. Наш круг «интеллектуалов при власти» пребывал некоторое время при иллюзии, будто мы – не просто избранный, но и единственный круг советников президента, у которых он черпает аналитическую информацию. Постепенно, однако, стали появляться обескуражившие нас признаки того, что у нас есть, так сказать, конкуренты, которые убеждают президента в том, что нам казалось неправильным.

Сначала ими казались силовики вокруг А. Коржакова, потом обнаружилось, что сильное влияние на президента оказывают и экономисты вроде А. Чубайса и Е. Гайдара, которые в своих советах выходили далеко за рамки чистой экономики, вторгаясь в зоны, которые многим из нас казались нашей «вотчиной». Следовательно, у Ельцина было несколько «избранных кругов», которые могли давать совершенно разную, порою противоположную аналитику по одной и той же проблеме. Круги эти не пересекались организационно и потому были совершенно не зависимыми друг от друга, и это гарантировало Ельцину непредвзятость их суждений.

В то же время, эти круги не впадали в дурное соперничество, потому что Ельцин и его ближайшие помощники старались изолировать их друг от друга. Тем самым Ельцин получал широкий спектр мнений по каждой проблеме и мог принимать достаточно взвешенные решения.

1 комментарий

  1. check it out now пишет:

    За статью премного благодарен, все по делу, достаточно много кто это использует

Оставить комментарий


— обязательно *

— обязательно *