cheap bike jerseys

Two hours into the ceremony, Alfonso Cuaron's box office hit and visual marvel "Gravity" had accrued six Oscars, winning for cinematography, editing, score, visual effects, sound mixing and sound editing. mlb jerseys You can't get that readily from canned pineapple. It has to come from a fresh pineapple. So when you first buy your pineapple, one of the things you want to do is take it and put it in something and turn it upside down. ALICE MONSAERT: This piece of equipment is called the BOSU, B O S U. It stands for "both sides up," and it evolved into the fitness industry from the stability ball. The stability ball is nice and round. Wine is a wonderful accompaniment to this dish. A chianti or zinfandel is a traditional wine paired with tomato sauce and pasta. The cannoli is a popular Italian desert that consists of a deep fried pastry with a sweet ricotta cream filling that is sprinkled with powdered sugar.. Many cereals contain refined grains that are sweetened with sugar. Although these cereals may taste good, they are high glycemic foods that can rapidly increase your blood sugar levels and soon lead to low blood sugar and more sugar cravings. Sugared cereals are especially dangerous and even life threatening foods for diabetics. Cooking (especially boiling) can zap up to 50 percent of the antioxidants in some vegetables, according to a 2009 study published in the Journal of Food Science.confirm what we suspected for some time: A positive outlook on life and laughter can actually help you to live longer, Harry says. For example, a Yale University study of older adults found that people with a positive outlook on the aging process lived more than seven years longer than those who did not, while a 2012 study published in Aging found that positivity and laughter are defining characteristics in people who celebrate their 100th birthday.Positive thinking increases the brain levels of the hormone Brain Derived Neurotropic Factor, which improves memory, helps to alleviate depression, and fights Alzheimer disease, Harry explains. What more, the simple act of laughing decreases levels of the stress hormone cortisol as well as inflammation, she says.Reach Your Target BMI: Add 3 YearsA barometer of body composition, body mass index (BMI) compares weight to height by dividing weight measurement (in kilograms) by squared height measurement (in meters). When we first started I said, 'I don't know. indianapoliscoltsjerseyspop Brad Pitt, left, and Steve McQueen pose in the press room with the award for best picture for "12 Years a Slave" during the Oscars at the Dolby Theatre on Sunday, March 2, 2014, in Los Angeles. It marks the first time a film directed by a black filmmaker has won best picture. The moptop prof communicates as if in the midst of a very jolly acid trip, all blissed out smiles and wide credulous eyes.

cheap nfl jersyes

And it's been an honor to be here for this first season.". cheap jerseys Singing his nominated "Happy" from "Despicable Me 2," Pharrell Williams had Streep and Leonardo DiCaprio dancing in the aisles.. She had pizza delivered, appealing to Harvey Weinstein to pitch in, and gathered stars to snap a selfie she hoped would be a record setter on Twitter, (1.4 million tweets in an hour and still counting). Sir David would have got a lot closer to those baboons, mind.. cheap jerseys One participant, Meryl Streep, giddily exclaimed: "I've never tweeted before!". Glowing backstage, she cradled her statuette: "I'm so happy to be holding this golden man.". Without recourse to naff CGI, he explained how the earth position in relation to the sun and moon induced climatic changes which somehow forced our forebears to think in order to survive, leading to an enlargement of cerebral capacity.. philadelphiaeaglesjerseyspop "Look, this was the first season for me," said Stern. cheapjerseys com To a standing ovation, Bono and U2 performed an acoustic version of "Ordinary Love," their Oscar nominated song from "Mandela: Long Walk to Freedom," a tune penned in tribute to the late South African leader Nelson Mandela. miamidolphinsjerseyspop Though the ceremony lacked a big opening number, it had a steady musical beat to it. cheap jersey wholesale review If the Mexican Cuaron wins best director for the lost in space drama, as he's expected to, he'll be the first Latino filmmaker to take the category.. wholesale nfl jerseys The story then cut to Kazakhstan where three inhabitants of the space station were coming in to land and Cox was on hand to get very excited about Euclid and Newton.. (Photo by Jordan Strauss/Invision/AP)(Photo: Jordan Strauss Jordan Strauss/Invision/AP)LOS ANGELES Perhaps atoning for past sins, Hollywood named the brutal, unshrinking historical drama "12 Years a Slave" best picture at the 86th annual Academy Awards..

Журнал вольнодумства

Воспоминания самозванца

Леонид Трус (19 ноября 1928 – 24 мая 2013 гг.) – инженер, ученый, поэт, публицист. В годы Великой Отечественной войны – воспитанник воинской части. После войны – студент Уральского политехнического института (Свердловск).

В 1952 г. арестован по обвинению в антисоветской пропаганде и террористических намерениях в отношении И. В. Сталина. Приговорен к расстрелу, который был заменен 25 годами лишения свободы. Срок отбывал в Норильлаге. Во время пребывания в лагере лишился одной ноги и пальцев на другой.

В 1956 г. вышел по амнистии. В 1960 г. реабилитирован.

В 1957-1962 гг. работал инженером-электриком на Челябинском металлургическом заводе.

В 1962-1968 гг. работал в Пензе инженером в НИИ управляющих вычислительных машин.

В 1968-2008 гг. жил и работал в Новосибирске. Сначала в Институте ядерной физики Сибирского отделения АН СССР, откуда был вынужден уйти по требованию КГБ. Затем в Институте экономики и организации промышленного производства СО АН СССР.

Кандидат географических наук (1980 г.), специалист по моделированию региональных миграций населения.

В 2008-2013 гг. жил в Израиле.

В «Парке Белинского» (2013, № 2) опубликован цикл стихов Леонида Труса «Мятежный крик».

Настоящая публикация представляет собой часть более обширных воспоминаний, написанных Леонидом Трусом касательно времени его жизни в Пензе в 1962-1968 гг. Для публикации выбран фрагмент, в котором автор повествует об обстановке и атмосфере, которые существовали в Научно-исследовательском институте управляющих вычислительных машин в то время, когда главным инженером НИИ УВМ работал легендарный разработчик первых отечественных ЭВМ Башир Искандерович Рамеев.

Воспоминания присланы Мануйлову Валентину после смерти автора его женой Валентиной Петровной по электронной почте в июне 2013 года.

Название определено «Парком Белинского», исходя из чувства юмора и самоиронии автора.

Впервые в Пензе я побывал проездом году этак в 1960. Ничего я об этом городе не знал, кроме того, что здесь находится Институт управляющих вычислительных машин (НИИ УВМ), руководимый Баширом Искандеровичем Рамеевым, создателем ЭВМ «Урал-2».

Собственно, для встречи с ним я сюда и приехал, дабы договориться о стажировке в НИИ УВМ одного-двух сотрудников моей лаборатории.

Я тогда заведовал лабораторией промышленной электроники Челябинского металлургического завода (ЧМЗ), одной из задач которой была разработка устройств вычислительной техники для нужд завода: задача, для выполнения которой никто из нас не обладал ни знаниями, ни опытом. Предполагаемая стажировка должна была, как мы надеялись, снять эту проблему.

Встретиться тогда с самим Рамеевым мне не удалось. Да в этом и не было нужды: кто-то из руководителей НИИ заверил меня, что направленным нами инженерам достаточно будет привезти письмо с просьбой об их принятии на стажировку, подписанное главным инженером ЧМЗ.

Визит в НИИ занял не больше двух часов. Но в Пензе мне пришлось провести три дня:  день приезда и день отъезда считаются одним днем только при оплате суточных-командировочных, а на деле это полновесные дни. И чтобы чем-то их занять, я пошел «гулякой праздным» бродить по улицам.

И первое, что меня поразило, это множество потрясающе красивых женских лиц: едва ли не каждое второе могло бы украсить обложку модного журнала.

По сравнению с моим Челябинском, плотность красавиц на квадратный метр просто зашкаливала. Мои московские и челябинские друзья, с которыми я позже поделился этим наблюдением, отнеслись к нему без удивления: Пенза – город красавиц, это общеизвестно!

Но меня ждало еще одно… чудо не чудо, а не знаю, как и определить. Дежавю, пожалуй. Короче, когда вечером я оказался в кинотеатре (это был «Октябрь»), меня вдруг охватило ощущение, что и это здание, и прилегающий парк и улица – всё это до мельчайших подробностей ландшафта и архитектуры я уже когда-то видел. Ни до, ни после этого подобных переживаний у меня не было.

* * *

Впрочем, мое, спустя два с половиной года, решение о переезде в Пензу на ПМЖ было вызвано не этими чудесами, а всё тем же стремлением обрести квалификацию специалиста по вычислительной технике, устроившись в НИИ УВМ в качестве штатного сотрудника.

Ради реализации этого иррационального (как выяснилось в дальнейшем)  стремления,  я расстался с должностью заведующего заводской лабораторией в Челябинске, отказался от предложенной мне должности завлаба в одном из НИИ в Минске, а также от зачисления в штат Института автоматики и телемеханики АН СССР в Москве.

 В начале декабря 1961 года я был принят на работу в НИИ УВМ  на должность старшего инженера в 4-й отдел, которым руководил Николай Сергеевич Николаев. Я не сразу сообразил, что это назначение в наименьшей степени соответствовало реализации моей мечты о том, чтобы стать специалистом по вычислительной технике. Я-то имел в виду цифровую вычислительную технику, а 4-й отдел специализировался по аналоговым устройствам.

Вдобавок, хотя именно Н. С. Николаев, «аналоговик», был «отцом» института, главным инженером НИИ был «цифровик» Б. И. Рамеев, создатель «Уралов», ряда всё более совершенных цифровых машин. И лицом, а также интеллектуальной элитой института считались именно их разработчики – А. Н. Невский, Ю. В. Пинигин, В. Т. Мошенский, А. С. Горшков, тогда как на «стариков» – Э. С. Козлова, А. В. Муромского, О. Е. Кроник – смотрели как на искусных, но безнадежно устаревших ремесленников.

Моим непосредственным руководителем оказался Юрий Александрович Гришков, державшийся подчеркнуто отстраненно и несколько свысока по отношению и к «аналоговикам», и к «цифровикам». И те, и другие отвечали ему взаимностью, перенося ее и на меня.

Поэтому первое время я почти ни с кем, кроме Гришкова, в институте не общался, а вне института и вовсе никого в Пензе не знал.

Работники институтских лабораторий, человек 100, представляли собой относительно замкнутую группу приезжих, почти не связанную с Пензой ни родством, ни дружбой. Таковы были и «рамеевцы», и в несколько меньшей степени  «николаевцы». И в еще меньшей степени сравнительно недавно пришедшие в институт выпускники Пензенского политехнического института, в своем большинстве евреи, выдавленные из Украины тамошним откровенным антисемитизмом.

Ну а я был чужим и тем, и другим, и третьим. Да еще и место в общежитии мне предоставили совершенно на отшибе: квартира (не вся квартира, а лишь койка в пустой, еще не заселенной квартире) в только что выстроенном доме в незастроенном еще микрорайоне, откуда до ближайшей остановки автобуса надо было добираться добрых полчаса, а до института и весь час.

Это если зимой, а весной через непролазную грязь и полутора часов будет мало. Хотя расположен был этот дом где-то на пересечении сегодняшних улиц Циолковского и Ударной: всего-то километрах в полутора от института.

А в конце апреля меня переселили еще дальше: на Западную Поляну, где на Ленинградской, Попова, Мира было несколько квартир, использовавшихся как общежития нашего института. В однокомнатных селили троих-четверых, в двухкомнатных – по 6-7 человек.

По утрам сюда приходил наш служебный автобус, который отвозил нас прямо к проходной института. Но возвращаться приходилось собственными средствами. И каждое такое возвращение становилось для меня испытанием: надо было штурмом пробиться в троллейбус на конечной остановке на улице Гагарина.

Потом таким же силовым образом пересесть возле книжного магазина на Московской на автобус, идущий на Западную Поляну. На это уходило добрых (ох недобрых) полтора часа и бог знает какое количество невосстановимых нервных клеток.

На Западной Поляне меня поселили в доме № 1 на Ленинградской улице в одной из двухкомнатных квартир первого этажа, где, судя по ее чудовищной захламленности, уже давно жили пятеро сотрудников института. Все – недавние выпускники Пензенского политехнического института. Память сохранила имена троих из них – Ефим Мазур, Борис Айзенберг и Алик (Альберт Хакович) Хайрутдинов.

* * *

Меня направили работать в отдел Николаева неслучайно. Отдел начинал работу над проектом автоматизированной системы управления блюмингом Магнитогорского металлургического комбината (ММК). И я оказался единственным, кто знал о блюмингах и их автоматизации не из книжек.

Проектированием системы в целом занимался Институт автоматики и телемеханики (ныне Институт проблем управления, Москва). Наш отдел должен был проектировать «машинную» часть этого проекта – ЭВМ, устройства ввода-вывода информации в неё и из неё.

Правда, я не видел, чтобы кто-нибудь в отделе, кроме нас с Гришковым, занимался этим проектом. Причем ни завлаб Э. Б. Козлов, ни завотделом Н. С. Николаев не проявляли ни малейшего интереса к нашей работе, как не появился ни разу ни представитель ММК, заказчика проекта, ни Института автоматики, нашего подрядчика.

Но финансирование этих работ, судя по тому, что  мы продолжали получать зарплату, продолжалось все 6 лет, что я работал в НИИ УВМ.

Первым моим заданием по этому проекту было определить требования к надёжности системы в целом. Не имея представления о том, как это делается, я не нашёл ничего другого, как сопоставить предполагаемый годовой экономический эффект от эксплуатации проектируемой системы с вероятным ущербом, какой может нанести единичный сбой в её работе.

Очевидно, что частота таких сбоев не должна превосходить такой величины », при которой суммарный ущерб за год превосходил бы экономический эффект за это же время.

Если под надёжностью системы понимать вероятность её безотказной работы в течение года (такое определение не понравилось ни Гришкову, ни Николаеву, но ничего другого я предложить не мог), то требуемая надежность определяется как е-» (т.е. чем выше допустимая частота отказов, тем ниже требуемая надёжность).

Мои расчёты были отправлены в Институт автоматики и были один к одному воспроизведены уже в его отчёте по теме. То есть мой подход был принят, а что не упомянули моего имени, то не бог знает, какое открытие, чтобы трястись над авторством.

Следующим заданием было разработать вычислительную модель процесса прокатки на блюминге и проверить ее адекватность на макете главного привода блюминга и привода его нажимных винтов, который (макет) следовало не только разработать, но и смонтировать. Эта работа заняла добрых полгода, а то и больше.

Самым трудоемким её этапом оказалась наладка схемы управления макетом – не столько в силу её обширности и сложности, сколько из-за некачественного монтажа, выполненного монтажниками институтских мастерских.

Когда же Ольга Ефимовна, заместитель Николаева, увидела меня перепаивающим этот монтаж, она потребовала, чтобы я немедленно прекратил «это безобразие»: «Вы инженер, а не монтажник и не имеете права выполнять такую работу».

Такая забота о моём инженерском достоинстве оказалась контрпродуктивной. Монтажники снова и снова уносили стойку с монтажом, перепаивали ее и приносили назад. Я за это время забывал монтажную схему, начинал проверку и наладку снова, обнаруживал новые ляпы в монтаже.

В конце концов я решился на «должностное преступление»: остался на ночь и, уйдя таким образом от надзора Ольги Ефимовны, за несколько часов исправил все грехи монтажников.

Была в этой работе еще одна проблема: я понятия не имел о том, как из стандартных вычислительных блоков строятся аналоговые модели каких-либо процессов. Учиться этому пришлось непосредственно по ходу дела, теперь сам удивляюсь тому, что справился. Более того, язык подобных моделей стал для меня естественным языком анализа и описания любых проблем далеко за пределами проблематики моделирования прокатки, с которыми пришлось иметь дело в дальнейшем.

Итогом всей этой работы было испытание совместной работы модели прокатки и макета главного привода и нажимных винтов блюминга (модель в соответствии с «программой обжатий» выдавала в схему управления макетом команды на запуск и остановку двигателей и получала от него информацию об исполнений этих команд, что служило сигналом для перехода к очередному пункту «программы обжатий»), подтвердившее адекватность этого комплекса натуре, насколько последняя была известна.

Отчет о работе – два солидных тома схем, таблиц, графиков, формул и текстовых описаний – был подписан Гришковым и Николаевым и отослан в Институт автоматики и телемеханики.

Как он там был использован, помимо продолжения финансирования нашей части проекта, никто у нас, похоже, этим не интересовался. Макет и модель демонтировали и убрали с глаз долой. «Такие дела», – как говорили в подобных случаях персонажи одного из романов Воннегута.

Между тем, невозможность обеспечения требуемой надёжности проектируемой системы при использовании существовавших тогда ЭВМ (их «наработка на отказ» не превышала двух часов, а система допускала не более одного отказа на 10000 часов) послужила  основанием для интенсификации работы над гришковским изобретением – трансфлюксором, миниатюрным трехдырчатым магнитным сердечником с проводами, пропущенными через его отверстия так, что он мог при подаче на них надлежащих импульсов  тока реализовать базовые логические функции И, ИЛИ, НЕ, и ПАМЯТЬ.

Предполагалось, что на его основе можно будет создать новую элементную базу для ЭВМ, без паяных соединений и транзисторов, основных факторов ненадёжности тогдашней вычислительной техники.

Моей следующей задачей стала разработка трансфлюксорных схем основных функциональных ячеек ЭВМ – суммирующих и множительных устройств, а также аппаратуры для их испытаний, а потом и проведение самих испытаний.

С разработкой схем ячеек я управился легко: взял книгу М. А. Карцева «Арифметические устройства электронных цифровых машин». И все описанные в ней логические схемы для выполнения интересовавших меня операций воплотил в трансфлюксорном исполнении: чисто инженерное решение, никаких тебе творческих мук, выдумки, фантазии.

Что не помешало Гришкову получить на них авторское свидетельство как на полноценное изобретение. Я же и готовил заявительные документы по ним, что опять же не помешало ему не включить меня в число авторов, да я и не стал «возникать»: то же мне изобретение!

Через несколько месяцев эта моя беспечность была по достоинству вознаграждена: в выданной мне характеристике было записано «не выполнил ни одной законченной разработки».

А вот вторая задача, разработка аппаратуры для испытаний и сами испытания, оказалась испытанием для меня самого: у меня не было ни малейшего опыта ни в первом, ни во втором. Причём, признаться в своём невежестве я боялся, полагая, что это было бы признанием в самозванстве: называюсь старший инженер (с окладом 130 руб.), а не знаю элементарных вещей.

И не извиняет меня то, что все вокруг по образованию электронщики, для них всё это базовая часть их профессионального образования, а нас, электриков, электронике не обучали совершенно.

Пришлось устраивать для себя экспресс-ликбез по электронике, занимаясь им по секрету от всех. В общем, и аппаратуру я разработал, и испытания организовал: частично сам их провёл, частично других научил.

* * *

Несмотря на различные профессиональные достижения, первое время в Пензе (год, а то и полтора) я испытывал чувство неприкаянности и отчужденности от окружающих. Отчасти это было связано с тем, что я оказался в «команде» Гришкова, который и сам держался отчуждённо от всего отдела, и это отчуждение рикошетом возвращалось и ко мне.

Завлаб Эрик Сергеевич Козлов, убеждённый в бесперспективности цифровой вычислительной техники, казалось, терпел Гришкова (а заодно и меня) только потому, что именно в нём персонифицировалась связь с Институтом автоматики, чьё щедрое финансирование обеспечивало безбедное существование едва ли не всей лаборатории. Впрочем, я с ним почти не соприкасался: мы размещались в разных комнатах. Запомнились только два эпизода общения.

Первый случился незадолго перед первомайскими праздниками: Эрик Сергеевич призвал меня к себе, чтобы уведомить о времени и месте сбора институтской колонны перед демонстрацией и «озадачить» несением портрета какого-нибудь вождя или транспаранта.

Его стол стоял у самого входа в лабораторию, большую комнату, уставленную приборами, стендами и столами, за которыми сидели сотрудники, человек 20 инженеров и техников, которые в этот момент не сидели, а большей частью стояли у начальственного стола в ожидании «задачи», либо уже «озадаченные».

Мои слова «Я не пойду на демонстрацию» вызвали всеобщее недоверчивое удивление, а Козлов аж вскинулся: «Эт-то  поч-чему же, скажите нам, пож-жалуйста, вы не пойдёте?»

Я стоял, опираясь на трость. И уже одно это, казалось мне, делало ненужным ответ. Но у меня  было и ещё одно основание: идиосинкразия к шествиям, возникшая как реакция на воспитательное рвение лагерного начальства, заставлявшего по праздникам нас, заключённых, часами маршировать по лагерю.

Поэтому я несколько замешкался с ответом, выбирая с чего начать. Но не успел я сказать: «Потому что не хочу», как повисшее напряжение разрядил стоявший рядом Гришков, ответив, чуть ёрничая, за меня: «Потому что не могу».

Козлов промолчал.

Содержанием второго эпизода был разнос, который он учинил моему помощнику за какое-то упущение по работе.

Я пошёл объясняться: «Эрик Сергеевич, давайте договоримся: за работу Адольфа отвечаю я, и судить о его упущениях, и наказывать его могу только я. Так что если у вас возникают к нему претензии, скажите мне, а уж я сам доведу их до него с соответствующим коэффициентом усиления».

Тот, похоже, несколько смутился, но проворчал что-то недоверчивое по поводу «коэффициента усиления», мол, где уж тебе.

Но я настоял на своём: «Если у человека два начальника, то он не станет слушать ни того, ни другого». На том и расстались.

Больше Козлов в мои дела не вмешивался.

* * *

Но главной причиной неприкаянности была всё же ощутимая ненужность никому за пределами института. Вечерами и по выходным дням не с кем было словом перемолвиться. Жизнь становилась серой и бессодержательной. Стремясь вырваться из этой серости, я вывесил в коридоре института объявление: «Создаётся кружок по изучению теории автоматов. Организационное собрание состоится 16 мая в 18 час. 15 мин. в к. 301». Пришло человек 15.

Я показал им только что купленную книгу В. М. Глушкова «Теория автоматов» и предложил регулярно собираться и обсуждать подготовленные нами же доклады по её содержанию.

Через неделю на мой доклад по 1-й главе пришло 5 человек: Игорь Добровинский,  Неля Потапова,  Дина Ройтман, Таня Семяновская, Леонид Шумский. Стали собираться каждую неделю: то на квартире у Шумского, то у Семяновской, то у меня в общежитии. Хотя месяца через три семинары сами собой прекратились, но некий след они всё же оставили.

Во-первых, сложилась какая-никакая дружеская компания, которая стала собираться уже не на семинары, а по обычным компанейским поводам – дни рождения, поездки за город. Я, правда, оставался несколько в стороне от неё, сказывалась 10-летняя разница в возрасте и еще бoльшая в опыте жизни.

Но с Шумским мы сблизились довольно тесно, позже наши отношения перешли в настоящую дружбу. Он даже предложил мне переселиться к нему: он был готов выделить мне в их большой профессорской квартире отдельную комнату. Но я предпочел тесноту и неурядицы общежития.

В-третьих, неопределённый слух о нашем семинаре еще долго обретался в институте, окружая меня неким ореолом интеллектуальной значительности даже 7 лет спустя. Выдавая мне скандально нелестную характеристику для поступления в аспирантуру, администрация сочла необходимым записать для «объективности»: «… организовал семинар по теории автоматов…». Как-никак это был единственный за всю историю НИИ УВМ теоретический семинар в нём.

Остался и некий квалификационный след от наших занятий: усвоенные в его ходе навыки преобразования логических функций Шумский стал использовать в своей работе при разработке логических ячеек для очередного поколения проектировавшихся у нас ЭВМ.

Об одном из главных положений теории автоматов – об эквивалентности аппаратной и программной реализации логических функций – вспомнил и я, когда догадался заменить громоздкую схему (добрых два шкафа аппаратуры) пульта диспетчера, который мне было поручено разработать, простой программой объемом меньше 4 кБ.

И, наконец, был еще и след, о котором мы не догадывались: занятия нашего семинара привлекли внимание пензенского КГБ. Как же, люди занимаются чем-то, не испросив предварительно разрешения у «компетентных инстанций»! Да еще и под руководством  бывшего лагерника!

* * *

Вспоминая годы, проведенные в Пензе, я пытаюсь выделить главное, что они оставили во мне. Это, разумеется, опыт, полученный в НИИ УВМ.

Выписки: подражание М. Л. Гаспарову

«…поверьте, когда вы много лет отбарабанили в этой армии простым солдатом и постоянно имели дело с так называемыми старшими по званию, у вас развивается обостренная чуткость к человеческому обхождению».

Генрих Бёлль. Завет. «Иностранная литература», 2001, №1, стр. 177.

* * *

«Разве это дерзость – высказать некий замысел?»

Иван Супек. Еретик. Издание второе. Москва, издательство «Радуга». 1985 г., стр. 51.

* * *

«Фальшь – это изоляционный материал. Сквозь него не может пробиться ток, порождающий контакты между людьми».

Ева Анчел. Этос и история. М.: Мысль, 1988, стр. 50.


Пока комментариев нет. Будьте первым!

Оставить комментарий


— обязательно *

— обязательно *