cheap bike jerseys

Two hours into the ceremony, Alfonso Cuaron's box office hit and visual marvel "Gravity" had accrued six Oscars, winning for cinematography, editing, score, visual effects, sound mixing and sound editing. mlb jerseys You can't get that readily from canned pineapple. It has to come from a fresh pineapple. So when you first buy your pineapple, one of the things you want to do is take it and put it in something and turn it upside down. ALICE MONSAERT: This piece of equipment is called the BOSU, B O S U. It stands for "both sides up," and it evolved into the fitness industry from the stability ball. The stability ball is nice and round. Wine is a wonderful accompaniment to this dish. A chianti or zinfandel is a traditional wine paired with tomato sauce and pasta. The cannoli is a popular Italian desert that consists of a deep fried pastry with a sweet ricotta cream filling that is sprinkled with powdered sugar.. Many cereals contain refined grains that are sweetened with sugar. Although these cereals may taste good, they are high glycemic foods that can rapidly increase your blood sugar levels and soon lead to low blood sugar and more sugar cravings. Sugared cereals are especially dangerous and even life threatening foods for diabetics. Cooking (especially boiling) can zap up to 50 percent of the antioxidants in some vegetables, according to a 2009 study published in the Journal of Food Science.confirm what we suspected for some time: A positive outlook on life and laughter can actually help you to live longer, Harry says. For example, a Yale University study of older adults found that people with a positive outlook on the aging process lived more than seven years longer than those who did not, while a 2012 study published in Aging found that positivity and laughter are defining characteristics in people who celebrate their 100th birthday.Positive thinking increases the brain levels of the hormone Brain Derived Neurotropic Factor, which improves memory, helps to alleviate depression, and fights Alzheimer disease, Harry explains. What more, the simple act of laughing decreases levels of the stress hormone cortisol as well as inflammation, she says.Reach Your Target BMI: Add 3 YearsA barometer of body composition, body mass index (BMI) compares weight to height by dividing weight measurement (in kilograms) by squared height measurement (in meters). When we first started I said, 'I don't know. indianapoliscoltsjerseyspop Brad Pitt, left, and Steve McQueen pose in the press room with the award for best picture for "12 Years a Slave" during the Oscars at the Dolby Theatre on Sunday, March 2, 2014, in Los Angeles. It marks the first time a film directed by a black filmmaker has won best picture. The moptop prof communicates as if in the midst of a very jolly acid trip, all blissed out smiles and wide credulous eyes.

cheap nfl jersyes

And it's been an honor to be here for this first season.". cheap jerseys Singing his nominated "Happy" from "Despicable Me 2," Pharrell Williams had Streep and Leonardo DiCaprio dancing in the aisles.. She had pizza delivered, appealing to Harvey Weinstein to pitch in, and gathered stars to snap a selfie she hoped would be a record setter on Twitter, (1.4 million tweets in an hour and still counting). Sir David would have got a lot closer to those baboons, mind.. cheap jerseys One participant, Meryl Streep, giddily exclaimed: "I've never tweeted before!". Glowing backstage, she cradled her statuette: "I'm so happy to be holding this golden man.". Without recourse to naff CGI, he explained how the earth position in relation to the sun and moon induced climatic changes which somehow forced our forebears to think in order to survive, leading to an enlargement of cerebral capacity.. philadelphiaeaglesjerseyspop "Look, this was the first season for me," said Stern. cheapjerseys com To a standing ovation, Bono and U2 performed an acoustic version of "Ordinary Love," their Oscar nominated song from "Mandela: Long Walk to Freedom," a tune penned in tribute to the late South African leader Nelson Mandela. miamidolphinsjerseyspop Though the ceremony lacked a big opening number, it had a steady musical beat to it. cheap jersey wholesale review If the Mexican Cuaron wins best director for the lost in space drama, as he's expected to, he'll be the first Latino filmmaker to take the category.. wholesale nfl jerseys The story then cut to Kazakhstan where three inhabitants of the space station were coming in to land and Cox was on hand to get very excited about Euclid and Newton.. (Photo by Jordan Strauss/Invision/AP)(Photo: Jordan Strauss Jordan Strauss/Invision/AP)LOS ANGELES Perhaps atoning for past sins, Hollywood named the brutal, unshrinking historical drama "12 Years a Slave" best picture at the 86th annual Academy Awards..

Журнал вольнодумства

«Герой нашего времени»: непрочитанный роман

Юрий Фадеев, 66 лет, прозаик, поэт, литературный критик, журналист, автор романа «Боже, царя храни», фрагменты которого публиковались в журнале «Парк Белинского» (2012, № 2, 2013, № 1) и книги стихов «Беседы с ветром». Статья написана специально для «Парка Белинского».

«…написал я прозою 5 повестей, от которых Баратынский ржет и бьется…»  А. Пушкин

Вначале отмечу очевидный факт, что во всей неправильной русской литературе – от фольклора до её признанных классиков – есть два особенно неправильных произведения. Одно рассказывают малым детям, едва они научаются говорить, отчего у них мозги сразу становятся набекрень. Второе изучают в школе. И называют реалистической прозой.

Жили-были дед да баба.

Была у них курочка Ряба.

«История замысла и написания «Героя нашего времени» совершенно не известна…» – пишет Б. М. Эйхенбаум.

Это прекрасно.

Это обстоятельство даёт исследователям простор для построения различных гипотез и высоконаучных споров: писал ли Лермонтов роман в сюртуке, застегнутом на все крючки, и при эполетах или же в красной рубашонке, в которой он со своим спецназом гонялся за горцами.

Однако мне представляется, что это не принципиально, а потому рассуждать об этом я не буду. А также ради справедливости признаю, что на самом деле «Герой нашего времени» прочитан как с начала до конца, так и с конца до начала. И  ещё несколько раз по диагонали.


Все исследователи начинают со сложной композиции романа. Действительно, она не линейная: завязка, развитие действия вплоть до кульминации и развязка. Но это совсем не означает, что построение романа сложное.

Сложная композиция у Яна Потоцкого в его «Рукописи, найденной в Сарагосе», сложная у Метьюрина в «Мельмоте Скитальце». Сложная у Пушкина в «Метели», если учитывать, что в повести всего 12 страниц.

А построение «Героя нашего времени» гениально просто.

Помню, в пору институтских штудий мне открылась эта истина, и я ходил преисполненный гордости первооткрывателя. Я же не знал, что Набоков об этом написал ещё в 1957 году. Меня извиняет только то, что не только я, но и все советские исследователи в ту пору об этом не ведали.

Предварительно мы должны вспомнить, что в романе нет сквозного сюжета. Каждая повесть – именно повесть, а не глава или новелла-главка, как пишут некоторые – самостоятельна, имея собственный сюжет.

Объединяет их в роман только авторская идея. Однако идея очень мощная, и при всём желании некоторых исследователей выбросить из романа «Тамань» или «Фаталиста» это не удаётся.

А вот записки о Шерлоке Холмсе так и остаются сборником рассказов и повестей в трех томах. Или даже больше, если считать продолжателей Конан Дойля.

Итак, офицер на перекладных едет из Тифлиса.

О Кавказе в эти годы писали много. А кавказские пленники, или ещё лучше – пленницы, были в чрезвычайном ходу. А. А. Бестужев-Марлинский писал: «Чертовская дорога – божественные виды!»

Вот и непоименованный офицер, познакомившись с Максим Максимычем, продолжает путь, отмечая: «Налево чернело глубокое ущелье, за ним и впереди нас тёмно-синие вершины гор, взрытые морщинами, покрытые слоями снега, рисовались на бледном небосклоне, ещё сохранявшем последний отблеск зари».

На почтовой станции офицер в рассуждении как бы скоротать время спрашивает Максим Максимыча:

– Скажи-ка, дядя, ведь недаром Чечня была тебе кошмаром?

В ответ штабс-капитан, простая душа, пространно повествует о Печорине и Бэле. На то и повесть, а не раз-сказ.

И где тут сложная композиция? Совершенно бесхитростная фиксация того, что было в пути. Если бы это происходило в наше время, можно подумать, что автор включил некий регистратор и записал, не шибко рассуждая, и горцев с телегой и быками, и пейзажи, и разговоры. А потом выложил в Интернет.


Композиции в «Бэле» нет, во всяком случае видимой, но есть интонация. Можно бы сказать – фантастически выверенная, но это неправильно. Это обыкновенная гениальность, которая заменяет умение, а умение, которое тоже есть, полностью растворяется в тексте, не подчёркивая каждой фразой: смотрите, какой я гениальный, как я это умело сконструировал.

И потому нам интересно, что происходит с офицером-рассказчиком. И  вместе с ним нетерпеливо ожидаем, чем же закончится повествование Максим Максимыча.

Тут поражает то обстоятельство, что прошло всего 5 лет, как Лермонтов начал писать прозу. В 1833 году он приступил к «Вадиму» и, немного не дописав, бросил. Совершенно надуманный роман, с бесконечными предложениями, разбитыми точкой с запятой, а иногда и вовсе безобразным знаком – ; где  тире обозначает отсутствующий абзац. Какая-то лихорадочная проза, немыслимая интонация, совершенно несвойственная русской речи. Р-р-романтика с русским Квазимодо в главной роли.

И вдруг – такой скачок…

Снесла курочка яичко.

Яичко не простое – золотое.

Повесть «Максим Максимыч» тем более совершенно проста.

«..я живо проскакал Терекское и Дарьяльское ущелья, завтракал в Казбеке, чай пил в Ларсе, а к ужину поспел в Владыкавказ. Избавляю вас от описания гор…».

Восхитительный абзац, если иметь в виду, что два тома «Тайн Удольфского замка» Анны Рэдклиф как раз и посвящены картинам гор и ущелий, а Солженицын свой «Август четырнадцатого» начинает унылым, бесконечно длинным описанием езды через степь.

Что поделать, профессионалы!

И, слава Богу, что Лермонтов не умел писать.

Затем мелочи гостиничного быта, встреча с Максим Максимычем и пространный портрет Печорина. Какая психологическая глубина, каким всеведением обладает автор, вглядываясь в незнакомого человека, судя о нём только по внешности.

Некоторые исследователи, правда, отмечают, что портрет «выписан» вне контекста.


Проезжий офицер уже наслышан о Печорине. И теперь без зазрения совести упражняется во френологии. Да так, что Галль, создатель этой науки, уже почивший в бозе, отдыхает. Ломброзо из астрала подглядывает, что там пишет этот дикий русский, чтобы позже приступить к созданию своего труда. Ушибленная душа Фрейда еще 20 лет будет скитаться в поисках того, в кого смогла бы воплотиться, чтобы выдумать свою, с позволения сказать, науку.

Да этим психоанализом на Руси искони занимались все бабы, иной раз не брезговали и мужики. Называлось это «искаться».

А Лермонтов просто ржет и бьётся, со всей сериозностию выписывая портрет Печорина и водя доверчивого читателя за нос.


Далее начинается, как вы помните, «Журнал Печорина», которому  предпослано предисловие всё того же безымянного офицера: «Недавно я узнал, что Печорин, возвращаясь из Персии, умер. Это известие меня очень обрадовало…»

Это признание так естественно, так обыденно, что мы проглатываем его целиком и полностью, не задумываясь. Но какой смелостью должен был обладать автор, чтобы написать, что смерть незнакомого человека его обрадовала.

Далее «Тамань», «Княжна Мери», «Фаталист».

Теперь нарисуйте окружность. И напишите по её краям названия повестей. Круг замкнется как раз в первой фразе предисловия к журналу. Это конец романа в привычной линейной композиции.

Отдельным изданием роман вышел в апреле 1840 года.

Дед бил, бил – не разбил.

Как я представляю, у романа было три главных читателя.

Первым откликнулся анонимной рецензией Белинский, но в истории литературы внимание на ней не заостряется.

А в июне 1840 года в письме к императрице Николай I писал: «За это время я дочитал до конца Героя и нахожу вторую часть отвратительной, вполне достойной быть в моде. Это то же самое изображение презренных и невероятных характеров, какие встречаются в нынешних иностранных романах… Характер капитана набросан удачно. Приступая к повести, я надеялся и радовался тому, что он-то и будет героем наших дней… Однако капитан появляется в этом романе как надежда, так и не осуществившаяся, и господин Лермонтов не сумел последовать за этим благородным и таким простым характером…»

Безусловно, мнение царя тут же стало известно заинтересованным людям, и на роман обрушилась критика.


Императору изрядно досталось от советских литературоведов. Однако нельзя не заметить, что он в целом верно прочитал роман. А вот верных выводов не сделал. Он предпочёл в очередной раз устранить возмутителя спокойствия, придравшись к тому, что опальный офицер посмел явиться на бал, где присутствовало императорское семейство, и услал г-на Лермонтова на Кавказ, к месту службы.

А нужно было заняться реформами в обществе и в армии. И гнать Печориных из армии, гнать. Пусть занимаются сельским хозяйством, в крайнем случае, пусть ездят в Персию, в Китай, к папуасам…

Тогда не было бы позора Крымской войны. И не пришлось бы императору стоять в шинельке на ветру, чтобы подхватить смертельную инфлюэнцу.

Баба била, била – не разбила.

В том же 1840 году в типографии Ильи Глазунова вышла статья Белинского, напечатанная в 12-ю долю листа в двух частях: 1-я часть – 173 стр., 2-я – 250 стр.

Как Грушницкий обаял Мери, девушку чувствительную и добрую, так и Печорин, в сущности, тот же Грушницкий, обаял Белинского. Сначала критик пересказывает роман и по своему обыкновению цитирует страницами понравившиеся места, восклицая: как превосходно, забывая при этом разъяснить, почему превосходно.

Затем Белинский выступает горячим адвокатом Печорина. Господа присяжные заседатели, как бы говорит критик, обратите внимание, какие добрые, какие замечательные мысли и чувства у этого человека…

Но мне кажется, что если бы не возмущение императора, Белинский ценил Печорина гораздо менее. А так критик просто противопоставляет своё мнение императорскому. Тоже надо иметь смелость.

Статья Белинского более чем на 100 лет определила, как надо читать и понимать роман.

Пусть простят меня академики, члены-корреспонденты, доктора и кандидаты наук, но концептуально все их писания укладываются в прокрустово ложе, изготовленное Белинским. А затем революционные демократы это ложе ещё и укоротили, объявив, что Печорин – типичный продукт николаевского репрессивного режима.

Живой, интересный, волнующий роман свести к «типичному представителю лучшей части дворянской интеллигенции 30-х гг. ХIХ века»…

Дикость какая-то.

Не хочу я знать, что думали передовые дворянские интеллигенты 30-х гг. ХIХ века. Не интересно мне это. А когда будет интересно, разыщу специальную литературу. И уж ни в коем случае не буду в качестве типичного представителя использовать Печорина.

Не типичный он.

И, в конце концов, роман мы читаем не для того, чтобы узнать, что думали и чувствовали передовые люди. Роман гениален не этим. А может быть, и вопреки этому.

Разве, когда я читаю эпос о Гильгамеше, меня интересует, что думали передовые люди шумерской придворной интеллигенции в ХХVIII в. до н. э.? А ведь поди ж ты – волнует. Да ещё как.


Что думали передовые люди, в то время лучше всех знал Николай I. Сначала грохнул по ним из пушек, потом пятерых повесил, а остальных разослал по отдаленным местам империи.

Нужды ему не было читать роман. А он читал. И был возмущен Печориным. И как не возмущаться?

Бэла убита, её отец, мирной князь, убит. Максим Максимыч смертельно обижен. Контрабандисты, о которых все знали, но не препятствовали им ввиду приносимой им общественной пользы, вынуждены бежать.

Грушницкий убит.

У княжны Мери жизнь разбита, по крайней мере, на этом временном отрезке её существования.

Вулич убит, казака будут судить.

Если таковы лучшие люди – избави нас, Боже, от лучших людей.

Мышка бежала, хвостиком махнула,

яичко упало и разбилось.

Прошло более ста лет, и третьим концептуальным читателем стал Набоков.

По-хамски откровенно и талантливо отделав Чернышевского в «Даре», помусолив Гоголя, переведя «Онегина» и выдав комментарий к нему в двух томах, Набоков взялся за Лермонтова. Прочитал и обиделся. Так, обижаясь, перевёл роман на английский, а потом написал предисловие.

Но откровенно хамить не осмелился, поэтому хамит интеллигентно. При этом выказывает свою растерянность в полной мере. Местами это даже умиляет.

Восхитительна добросовестность, с какой Набоков перечисляет все мыслимые огрехи в романе, словно готовится предъявить иск в суд о непризнании Лермонтова гениальным писателем.


«Особая роль в композиции книги отведена подслушиванию, составляющему столь же неуклюжий, сколь и органичный элемент повествования, – указывает Набоков менторским тоном провинившемуся Лермонтову. – …наш автор был озабочен прежде всего тем, как двигать сюжет, а вовсе не тем, как разнообразить и шлифовать его, маскируя механику этого движения…»

Разберёмся подробнее с подслушиваниями.

Вот Максим Максимыч идёт к мирному князю. Каждому военному человеку, а  в то время все в той или иной мере были военными, ясно, как пить дать, что штабс-капитан пошёл не бузу кушать, а именно подглядывать и подслушивать.

Князь хоть и мирной, но пригляд не помешает. И лошадок штабс-капитан определил в удобное место, чтобы в случае чего смыться. Предусмотрительный он человек, Максим Максимыч, и потому услышал то, что услышал.

Про офицера с включённым регистратором я уже писал. Тоже ведь подглядывает и подслушивает.


Печорин, едущий по казённой надобности, остановился в Тамани.

В хате, куда его определили, дверь открыл слепой мальчик. «Признаюсь, я имею сильное предубеждение противу всех слепых, кривых, глухих, немых, безногих, безруких, горбатых и проч.» Печорину так противен слепой, что он не может заснуть: «передо мной во мраке всё вертелся мальчик с белыми глазами».

И вдруг – в окне тень.

И что делать?

Видео ещё не изобрели, чтобы скоротать время за каким-нибудь боевичком, планшет не придумали. Из реалити-шоу доступна только жизнь. Накинув бешмет и опоясав кинжал, Печорин и вступил в неё одновременно сценаристом, режиссёром, оператором и действующим лицом.

А в «Княжне Мери» Печорин организовал интригу. Вся прелесть любой интриги заключается в том, чтобы знать, кто и что делает, и вовремя дергать за ниточки. Хорош был бы режиссёр, который не знает, что вытворяют актёры на сцене.

Печорин просто вынужден подсматривать и подслушивать. Да что там – откровенно шпионить. Мало того, он и Вернера вовлёк в свою шпионскую сеть. А потом составляет реляции с места боевых действий, то есть пишет дневник.


«Предпринимая попытку перевести Лермонтова, я с готовностью принёс в жертву требованиям точности целый ряд существенных компонентов: хороший вкус, красоту слога и даже грамматику… проза Лермонтова далека от изящества; она суха и однообразна…», – продолжает Набоков выказывать своё недоумение. То есть не умел Михаил Юрьевич писать прозу.

А кто в русской литературе умел в то время?

Пушкин, что ли? «Сделалась метель». Умереть и не встать! Как сделалась, какие были снежинки, как и по какой траектории летели: приличный писатель из метели сделал бы повесть.

Вся прелесть русских классиков как раз в том, что они писать не умели, а потому лезли туда, куда писатель, умеющий писать, не полезет ни за какие коврижки. Ибо знает, что за время, потраченное на изъяснение того, что публика то ли примет, то ли нет, он успеет сварганить три или даже пять вполне читабельных романов, за которые ему заплатят.

Грибоедов написал одну пьесу, а Лопе де Вега – почти 2 (две) тысячи.


«…молодому Лермонтову удалось создать вымышленный образ человека…» – продолжает Набоков так, словно это уголовно наказуемое преступление.

Как мне помнится из курса античной литературы, Гомер выдумал Одиссея и стал великим – нет, величайшим – поэтом всех времён и народов.

Некто Сервантес выдумал помешанного рыцаря, накрытого бритвенным тазиком.

Инкогнито под псевдонимом Шекспир выдумал Гамлета.

Да собственно любой писатель, садясь за писание, начинает выдумывать, и чем лучше он выдумывает, тем больше нам это нравится.


Особое раздражение Набокова вызывает «Тамань».

«…как это ни покажется забавным, школьные учителя в России всегда склонны были видеть в ней образец русской прозы», – сетует Набоков. Заодно лягнул и Чехова, который тоже придерживался этого мнения.

Действительно, Чехов, и сам общественный деятель, и сам писатель дай Бог каждому, любил «Героя нашего времени» не за образ передовых людей, любил за «Тамань», за магию слова.

И правильно: «Тамань» – самая лиричная повесть. Действия – на гулькин нос. Одна магия.

С ними, с этими юмористами и сатириками, всегда такая напасть: в душе они неисправимые лирики, чтобы степь и степь кругом. А вот настоящие, глубокие, истинные лирики – они, напротив, циники, да еще какие:

…Опершись жопой о гранит,

Сам Александр Сергеич Пушкин

С мосье Онегиным стоит.

Хотя, если вчитаться в «Тамань», не так уж много там этой магии. Если честно, вялая она. И то: обсушившись после вынужденного купания, обругав денщика, а то и дав ему в морду, едет Печорин по своей подорожной дальше. И от нечего делать кропает на коленке в журнале.

А поскольку, если вдуматься, и писать не о чем, вспоминает, что пела русалка, да какая она была, излагая свои мысли в том порядке, в каком они приходят. «В ней было много породы… порода в женщинах, как и в лошадях, великое дело; это открытие принадлежит Юной Франции. Она, т. е. порода, а не Юная Франция, большею частию изобличается в поступи, в руках и ногах; особенно нос очень много значит…»

Я сочувствую Набокову: от этаких несообразностей доподлинно можно впасть в истерику. И понимаю Чехова, почему «Тамань» ему нравилась. А вот потому: это ж надо с такой сериозностию нести большею частию ахинею, поддразнивая читателей. К тому же и Тамань от Таганрога недалече, все ж таки родные места Чехова, который и сам был великий насмешник и озорник.

Побольше здорового скептицизма, господа. Эти русские классики порой имели склонность говорить, не подумавши, ибо, подумавши, такое не скажешь.


«…щемящий лиризм и очарование этой книги…» – заключает Набоков статью, словно спохватившись. И действительно: если стиль ужасен, если всё строится на подглядывании и подслушивании, если герой выдуманный, кто же возьмётся читать перевод?

Нужно и похвалить автора. Пусть даже сквозь зубы.

И не чувствует, что каждый огрех стиля позволяет Лермонтову сэкономить абзац, а то и страницу подробного описания. Мы-то с вами Лермонтова прекрасно поняли и спешим узнать, что дальше.

Возможно, Лермонтов даже не предполагал, что стиль должен быть красив, изыскан, отвечать хорошему вкусу, чтобы знатоки смаковали каждую фразу.


Есть высший суд.

И кто сказал, что у гения каждая фраза должна быть гениальной? «Подъезжая к вокзалу, у меня слетела шляпа».

Набоков, мастер изысканной фразы, помешанный на аллюзиях, не мог простить предшественнику гениальности. А ведь фраза, взятая  сама по себе, вне контекста, ничего не значит. Иногда нужно и сдержать инстинкт выражаться по всякому поводу изящно и чтобы за фразой обязательно маячила многомудрая физиономия автора.

Обыкновенный конфликт умения и вдохновения.

Плачет дед, плачет баба.

Лермонтов на разные лады показывает нам в романе свой язык.

Причём язык в прямом смысле, тот самый, который показывают, чтобы подразнить кого-то. И делает это виртуозно, потому что виртуозно владеет языком прозы, умея высказать даже то, что в принципе высказать нельзя. И мы это чувствуем.

А вот когда неутомимые лермонтоведы пытаются это неуловимое припечатать словами, получаются эссе, превышающие по объему «Героя…».

В романе есть всё: контрабандисты, местная экзотика, дуэль, нравы провинциального света. По меркам западной литературы все это тянет на полноценный, страниц на 600 роман. Но русская литература еще не заразилась европейским словоблудием.

Она донельзя образна и целомудренна.

Самое замечательное, что в романе всего 136 страниц. Сейчас иной рассказ бывает длиннее. Умели же наши предки писать, не растекаясь мыслью по древу. Не описывали, чем пахнут мокрые заборы. Не тащили в текст всё, что знали.

Это потом писатели земли русской будут озабочены всякими образами. И нельзя уже будет просто написать, предположим: он шел.

Нет, нужно обязательно живописать, как именно он поднял ногу, какое было дорожное покрытие, в каком состоянии находились атмосферные явления и что при этом думал герой или еще кто-то. И что в это время делали пришельцы на геостационарной орбите. И как фамилия Король соотносится с одноименной шахматной фигурой, поскольку это очень-очень-очень важно для концепции романа.

А критики за эту графоманию будут хвалить.


«Княжна Мери» по объему занимает столько же, сколько остальные повести. По сути, это роман в романе.

«Перекличка романа Лермонтова «Герой нашего времени» с знаменитым романом француза Альфреда де Мюссе «Исповедь сына века» признана всеми». (Эмма Герштейн «Роман «Герой нашего времени» М. Ю. Лермонтова»).

Ну что тут сказать?

Перекличка «Анны Карениной» с «Госпожой Бовари» признана всеми.

Перекличка «Илиады» с «Махабхаратой» признана всеми.

Перекличка «Белой берёзы» Есенина с «Печальной берёзой» Фета не замечена никем.

А вот перекличка «Толкового словаря живого великорусского языка» Владимира Даля с романом «Герой нашего времени» Михаила Лермонтова признана только мной. И потому ждёт дальнейшего детального обоснования.

Конечно, безусловно и даже не требует доказательств определенное сходство «Героя…» с «Исповедью сына века». Впрочем, как и со всеми другими романами, где есть мужчина и женщина, любовь, ревность и прочие эмоции, которые вообще-то по-русски называются чувствами.


Где-то я читал: нужно взять камень, чтобы умещался в кулаке, отмыть и глядеть на него сутки, двое, не отрываясь. В конце концов, камень начинает говорить, своей реликтовой энергией обеспечивая связь с миром магических отношений.

Если читать роман год, два, десять, стабильно получая зарплату за это, можно сделать много поразительных открытий.

Азамат и Казбич – это инстинкты.

Максим Максимыч и Вернер – чистые души.

Вера – образ самой любви.

Княжна Мери учит алгебру.

И всем грозит возмездие от матери казака-убийцы.

Особенно мне нравится раздел в книге Эммы Герштейн, который называется «Протекающие темы». В смысле, темы, которые протекают через весь роман, а не те, которые капают с потолка во время дождя.

А курочка кудахчет:

«Не плачь, дед, не плачь, баба!

Самый обаятельный персонаж романа – Максим Максимыч. Не потому, что выучил и знает много умных слов, а просто потому, что добр и мудр от природы. И стоит на земле обеими ногами.

И, по-моему, персонаж пока недооценённый.

По сути, с Максима Максимыча всё начинается. Если бы не Максим Максимыч, мы не имели бы удовольствия читать «Журнал Печорина» – он пять лет таскал с собой вовсе не нужные ему тетради. И словами Максима Максимыча всё заканчивается.

Конечно, Печорин заслоняет собой штабс-капитана. Да что там – даже Грушницкий, и тот заслоняет.


Каким роскошным был конец романа по первоначальному замыслу. Лермонтоведы до сих пор проливают слёзы, цитируя ужасный пассаж, которым заканчивается «Княжна Мери»: «Я, как матрос, рождённый и выросший на палубе разбойничьего брига; его душа сжилась с бурями и битвами, и, выброшенный на берег, он скучает и томится, как ни мани его тенистая роща, как ни свети ему мирное солнце; он ходит себе целый день по прибрежному песку, прислушивается к однообразному ропоту набегающих волн и всматривается в туманную даль: не мелькнёт ли там на бледной черте, отделяющей синюю пучину от серых тучек, желанный парус, сначала подобный крылу морской чайки, но мало-помалу отделяющийся от пены валунов и ровным бегом приближающийся к пустынной пристани…»


Но в то же время, какая психологическая глубина отрывка.

Отдалённая крепость. Скука смертная. Печорин глядит из окна на те самые горы, которые так лирично описаны в начале повести, помните: «Нынче в 5 часов утра, когда я открыл окно, моя комната наполнилась запахом цветов, растущих в скромном палисаднике. Ветки цветущих черешен смотрят мне в окна, и ветер иногда усыпает мой письменный стол их белыми лепестками. Вид с трёх сторон у меня чудесный», и далее – горы: Бешту, Машук, Казбек, двуглавый Эльборус.

Умиротворённый тон, нормальные предложения.

И никакой романтики.

И вот опять горы, но обстоятельства изменились, и чувства, обуревающие Печорина, выливаются в чудовищный поток слов, больше приличествующих Грушницкому.

Видимо, Лермонтов понял это, но вычёркивать не стал. Он сделал лучше – поставил последней повестью «Фаталиста». И роман не заканчивается, роман обрывается совершенно восхитительными словами Максим Максимыч,: «Да, жаль беднягу… Чёрт же его дёрнул ночью с пьяным разговаривать!.. Впрочем, видно, уж так у него на роду было написано…

Больше я от него ничего не мог добиться: он вообще не любит метафизических прений».


Составив обширную библиографию предшественников, у которых Лермонтов вроде бы заимствовал своего Печорина, добросовестно перечислив скрытые цитаты, выявив «протекающие темы», почему-то не заметили главного. В основе этого феерического романа лежат «Повести Белкина».

Это настолько очевидно, что требует обстоятельной, страниц на 600, монографии. Ограничусь бесспорным. У Пушкина повестей 5.

А ведь за «Фаталистом» в «Герое…» вполне могли бы быть еще повести. И не одна. Но Лермонтов ставит точку. Роман закончен – повестей ровно 5.

Есть и предисловие от издателя, как и в «Повестях Белкина», только находится оно в середине романа, а не как положено – перед текстом. Предисловие, которым открывается теперь роман, появилось позже –
во втором издании, тем самым нарушая стройность замысла.

Правда, в отличие от Пушкина, в романе имеется один главный герой, который и объединят повести в роман, и целых три рассказчика.

Но кто сказал, что Лермонтов должен буквально следовать за Пушкиным?

Лермонтову было интересно писать. А нам интересно читать.

Ну, и хохотал, наверно, Михаил Юрьевич: это же надо! Самому Александру Сергеевичу, своему кумиру, нос утереть.

Я снесу вам яичко другое, не золотое – простое.

Мы с вами, дорогие читатели, не литературоведы.

Мы просто открываем роман и читаем первую фразу, фразу самую обычную, самую простую – без сравнений, олицетворений, без каких-либо метафор, долженствующих удостоверить высокую профессиональную квалификацию сочинителя, его умение втиснуть в описание второй и третий планы, а также множество ассоциаций, которые просвещенный читатель улавливает, поскольку имеет совершенный вкус, однако ничего этого нет в первой фразе «Героя нашего времени», нет в ней нелепых украшений, но в ней, в этой фразе, присутствует необъяснимая магия, которая берёт нас в плен и заставляет прочитать весь роман:

«Я ехал на перекладных из Тифлиса».


Выписки: подражание М. Л. Гаспарову

«…очень сложно разговаривать с человеком, с которым у вас нет ничего общего, и не выдать себя, даже если вы ограничиваетесь односложными словами».

Генри Миллер. Тропик Рака. Санкт-Петербург, Издательство «Библиотека Звезды», 1992 г., стр. 155.

«Если мы оглянемся немного на историю, то  увидим, что хотя существовали великие культуры, выросшие из больших масштабов, как, например, культура римская, но еще чаще великие культуры, как, например, греческая, вырастали из малых масштабов. Культура итальянского Ренессанса была региональной; культура Германии эпохи Гёте была региональной; Англия до сих пор остается классической страной местного патриотизма».

Карел Чапек. Столбцы. «Иностранная литература», 2000, № 9, стр.

* * *

«Нет такого чужого человека, о котором можно было сказать, что его узнаешь, если захочешь».

Кобо Абэ. Чужое лицо. Избранное. М.: Издательство «Правда», 1988, стр. 200.

* * *

«Однако, чтобы спасти свою душу, недостаточно просто выговориться. Нужно, чтобы тебя кто-то выслушал».

Момо Капор. Книга жалоб. «Иностранная литература», 1991, № 7, стр. 11.

* * *

«Он был бесцеремонен в отношениях с людьми, ибо трудно сходился с ними, но, как ни странно, отношения эти доставляли ему удовольствие».

Чарльз Перси Сноу. Возвращения домой. В книге: Пора надежд. Возвращения домой. М.: Правда, 1991, стр. 370.

Пока комментариев нет. Будьте первым!

Оставить комментарий


— обязательно *

— обязательно *