cheap bike jerseys

Two hours into the ceremony, Alfonso Cuaron's box office hit and visual marvel "Gravity" had accrued six Oscars, winning for cinematography, editing, score, visual effects, sound mixing and sound editing. mlb jerseys You can't get that readily from canned pineapple. It has to come from a fresh pineapple. So when you first buy your pineapple, one of the things you want to do is take it and put it in something and turn it upside down. ALICE MONSAERT: This piece of equipment is called the BOSU, B O S U. It stands for "both sides up," and it evolved into the fitness industry from the stability ball. The stability ball is nice and round. Wine is a wonderful accompaniment to this dish. A chianti or zinfandel is a traditional wine paired with tomato sauce and pasta. The cannoli is a popular Italian desert that consists of a deep fried pastry with a sweet ricotta cream filling that is sprinkled with powdered sugar.. Many cereals contain refined grains that are sweetened with sugar. Although these cereals may taste good, they are high glycemic foods that can rapidly increase your blood sugar levels and soon lead to low blood sugar and more sugar cravings. Sugared cereals are especially dangerous and even life threatening foods for diabetics. Cooking (especially boiling) can zap up to 50 percent of the antioxidants in some vegetables, according to a 2009 study published in the Journal of Food Science.confirm what we suspected for some time: A positive outlook on life and laughter can actually help you to live longer, Harry says. For example, a Yale University study of older adults found that people with a positive outlook on the aging process lived more than seven years longer than those who did not, while a 2012 study published in Aging found that positivity and laughter are defining characteristics in people who celebrate their 100th birthday.Positive thinking increases the brain levels of the hormone Brain Derived Neurotropic Factor, which improves memory, helps to alleviate depression, and fights Alzheimer disease, Harry explains. What more, the simple act of laughing decreases levels of the stress hormone cortisol as well as inflammation, she says.Reach Your Target BMI: Add 3 YearsA barometer of body composition, body mass index (BMI) compares weight to height by dividing weight measurement (in kilograms) by squared height measurement (in meters). When we first started I said, 'I don't know. indianapoliscoltsjerseyspop Brad Pitt, left, and Steve McQueen pose in the press room with the award for best picture for "12 Years a Slave" during the Oscars at the Dolby Theatre on Sunday, March 2, 2014, in Los Angeles. It marks the first time a film directed by a black filmmaker has won best picture. The moptop prof communicates as if in the midst of a very jolly acid trip, all blissed out smiles and wide credulous eyes.

cheap nfl jersyes

And it's been an honor to be here for this first season.". cheap jerseys Singing his nominated "Happy" from "Despicable Me 2," Pharrell Williams had Streep and Leonardo DiCaprio dancing in the aisles.. She had pizza delivered, appealing to Harvey Weinstein to pitch in, and gathered stars to snap a selfie she hoped would be a record setter on Twitter, (1.4 million tweets in an hour and still counting). Sir David would have got a lot closer to those baboons, mind.. cheap jerseys One participant, Meryl Streep, giddily exclaimed: "I've never tweeted before!". Glowing backstage, she cradled her statuette: "I'm so happy to be holding this golden man.". Without recourse to naff CGI, he explained how the earth position in relation to the sun and moon induced climatic changes which somehow forced our forebears to think in order to survive, leading to an enlargement of cerebral capacity.. philadelphiaeaglesjerseyspop "Look, this was the first season for me," said Stern. cheapjerseys com To a standing ovation, Bono and U2 performed an acoustic version of "Ordinary Love," their Oscar nominated song from "Mandela: Long Walk to Freedom," a tune penned in tribute to the late South African leader Nelson Mandela. miamidolphinsjerseyspop Though the ceremony lacked a big opening number, it had a steady musical beat to it. cheap jersey wholesale review If the Mexican Cuaron wins best director for the lost in space drama, as he's expected to, he'll be the first Latino filmmaker to take the category.. wholesale nfl jerseys The story then cut to Kazakhstan where three inhabitants of the space station were coming in to land and Cox was on hand to get very excited about Euclid and Newton.. (Photo by Jordan Strauss/Invision/AP)(Photo: Jordan Strauss Jordan Strauss/Invision/AP)LOS ANGELES Perhaps atoning for past sins, Hollywood named the brutal, unshrinking historical drama "12 Years a Slave" best picture at the 86th annual Academy Awards..

Журнал вольнодумства

Гурзуф, до востребования

Владимир Айтуганов, 56 лет, писатель, художник, реставратор, аквалангист, яхтсмен, мастер боевых искусств. Выпускник Московского университета им. М. В. Ломоносова (1980 г.), кандидат философских наук. Как художник начал выставляться в Европе с 1983 года, в США – с 1987 года. Печатается с 1979 года. Cтатьи и книги Владимира Айтуганова по искусству,  философии, культуре, истории, кунг-фу опубликованы на английском, русском, датском и азербайджанском языках. Автор двух  книг художественной прозы. С августа 1991 года года живет и работает в США. Рассказ «Гурзуф, до востребования», в коем, по словам автора, «все участники, кроме Врунгеля, настоящие, имена сохранены подлинные», взят из книги «Любовь и Искусство», вышедшей на русском языке в издательстве «Джо-Эн Пикчерс Лимитед» в Нью-Йорке в 2011 году.  Публикуется с согласия автора. Сам Владимир Айтуганов называет свои произведения современными сказками для взрослых о любви, искусстве и художниках.

На Курский вокзал мы приехали за два часа до отхода поезда. Утро было ясное и солнечное  – конец июня в Москве.

Разгрузились справа у ближайших домов, а не у входа в стеклянную коробку вокзала: с нашими ящиками там не повернуться.

Барин сходил договорился с бригадой носильщиков, отстегнул каждому по трешке авансом, чтобы были у нас за тридцать минут до отхода поезда. Те, жадные до денег, навьючили ящики на свои телеги даже раньше, но Барин команды не давал, все смотрел на часы. Наконец сказал: «Пора!»

Колонна носильщиков с телегами рассекала летнюю толпу пассажиров, мы трусили по бокам. Не сбавляя скорости, нырнули в подземный тоннель, из него выскочили на платформу к нашему поезду и там услышали, с какого пути отправляется экспресс Москва – Симферополь.

Не зря Барин сунул два рубля в окошко информации. Пока вся орава пассажиров хватала свои чемоданы и крутила головами, куда бежать, мы уже развязывали такелажные ремни на телегах.

Проводник ошалел, увидев гору ящиков и чемоданов.

– Все в порядке, папаша, – Барин протянул ему билеты, – три купе под аппаратуру и три для нас, музыкантов.

Между билетами он вложил красную пятидесятирублевку. Проводник только хлопал глазами, пока мы и носильщики закидывали поклажу в купе. Девять минут, и все – внутри.

Остальные пассажиры еще тянулись к вагонам, а мы уже рассовали вещи по полкам и достали первую бутылку. Барин разлил портвейн по стаканам:

– За успех безнадежного дела, – произнес он свой традиционный тост.

Мы чокнулись, поезд тронулся, отдых и летние гастроли начались.

Наш бэнд ехал на южный берег Крыма, в Гурзуф. Барин не любил названий вроде вокально-инструментальный ансамбль или оркестр, или даже рок-группа.

– Бэнд и есть бэнд, – говорил он. – Один – за всех, и все – за одного.

Прозвище Барин приклеилось к нему прошлым летом, когда мы работали в студенческом лагере на Кавказе, в Пицунде. Главный груз всегда лежал на нем: во время концертов, до и после.

Он ругался с начальством по поводу нашего репертуара и громкости звука, вытаскивал музыкантов
из всяких передряг, улаживал, иногда кулаками, конфликты с аборигенами, а вечером солировал на концерте.

Барин был прирожденный фронтмэн. Обычно он стоял на краю сцены у рампы, пел, играл самые сложные партии, при этом краем глаза следил за каждым в бэнде, замечал ляпы и фальшивые ноты. После концерта он устраивал нагоняй за неверную игру: «Нельзя халтурить, даже перед глухими».

В споре он быстро терял терпение, особенно если был уверен в своей правоте:

– Пошевили своими извилинами и поймешь! Я не могу тратить время на бесполезные споры!

– Барин, как скажешь – так и будет! – однажды нашелся Мишка-Хендрикс.

Вот прозвище и появилось.

* * *

В конце апреля Барин запихнул в рюкзак новые белые джинсы, пару рубашек, спальный мешок и поехал автостопом из Москвы в Крым – искать место  для выступлений на лето.

Высадился он сначала в Алуште, но городской парк уже забила «Машина времени». Из Алушты на прогулочном катере он доплыл до Фрунзенского: там сидела «Аптека», самая лихая московская дискотека с Юго-Запада. На следующем катере Барин обогнул гору Аю-Даг и вышел на причал Гурзуфа.

– Сразу понял: оно! – рассказывал он после возвращения.

Барин договорился с директором местного клуба на два месяца наших концертов. Работать – каждый вечер, без выходных, за исключением дождливой погоды. С каждого рубля нам – 50 копеек; остальные шли в карман директору, его начальству и немного на счет клуба.

Вокруг царила Советская власть, но все на юге выкручивались и за летние месяцы обеспечивали себя на год вперед.

Время, вообще-то, было тоскливое. Советские войска недавно вошли в Афганистан, Брежнев сидел на троне в ЦК, диссидентов давили по всему Союзу, еврейскую эмиграцию и всякую прочую прикрыли, в искусстве свирепствовала партийная цензура, на английском петь запрещалось, рок-музыки официально не существовало. Как в анекдоте: «Жопа есть, а слова нету».

Многие рокеры отчаялись пробиться на сцену и записывали только подпольные магнитофонные альбомы. Но Барин без живых выступлений и контакта с публикой жить не мог. Он сдавал в Отделы культуры липовые репертуарные листы с песнями членов Союза композиторов СССР, получал на них печати и разрешения на выступления в общественных местах.

С этими пресловутыми индульгенциями мы рубили рок в кабаках, студенческих общагах, да и везде, где удавалось.

Партийные ревизоры иногда проверяли «культурную работу», получали на лапу от деловых администраторов, и мы могли играть дальше.

* * *

В Симферополе у вокзала нас встречал автобус: Барин заряжал всех, не скупясь, хотя денег в общей кассе было негусто. Из пыльного душного города автобус вскарабкался на перевал. Огромное сияющее море лежало внизу.

– Ура! – крикнули мы.

– Я еду к морю… – пропел Женька.

Наша площадка была на набережной, только аллея с рододендронами и клумбами отделяла ее от пляжа. В конце аллеи – пивной автомат и туалет. Площадка огорожена металлической сеткой, сцена – бетонная, под крышей. У главного входа – каменный домик в одну комнату и будка – билетная касса. В противоположном углу – маленькая калитка.

Выгрузили ящики и побежали купаться. Гениально! Море – рукой подать, живем прямо на рабочем месте, днем отгораживаемся от всех и загораем.

Пока мы распаковывались, к Барину подвалили два резвых комсомольских работника и долго его пытали: кто мы, да откуда, да зачем.

– Вот, сволочи, прицепились! Приехали сюда отдыхать, но нас увидели и решили идеологическую бдительность проявить!

* * *

Бэнд наш небольшой, но мощный. Барин – лидер-гитара. Ясно и так, что он – лидер. Козик – бас-гитара; Леша, студент консерватории, младший брат Барина, – клавишные; я – на ударных. Все еще и пели.

Женька и Вадик, шерочка с машерочкой, – саксофон и кларнет. Дудки нам не были очень нужны, но Барин позвал их в «мертвые души»: жить с нами, играть два-три номера, а зарплату отдавать основным участникам. То есть им напрягов никаких, весь день купаться, отдыхать, а к вечеру быть не очень пьяными и стоять на ногах.

С самого начала Барин убедил нас покупать самые лучшие и дорогие инструменты. Так мы и выступали: месяц работы – бас-гитара с мраморным грифом для Козика; еще месяц – двенадцатиструнка для Барина по заказу у цыганского мастера; два месяца – электрический Гибсон опять же для Барина;  три месяца – и у Леши был синтезатор – настоящий Муг!

Но самые дорогие вклады были в меня. У фарцы Барин купил плакат Лед Зеппелин: Джон Бонэм  на сцене со своими барабанами.

– Ты можешь играть не хуже, – уверял меня Барин. – Будем пахать, но купим тебе такую же батарею.

Мы и пахали: танцы, свадьбы, похороны – лишь бы платили. Через год инструменты у нас были – закачаться!

Музыку мы тогда играли двоякую. С одной стороны, надо на прокорм и развитие заработать, а с другой, чихали мы на тошниловку вокруг. «Любовь нельзя купить!» Can’t Buy Me Love! Обойдемся без концертных залов и стадионов. Перекроют кислород –  будем играть по квартирам и дачам. Да здравствует Рок-н-ролл!

Большинство музыки писал Барин, он же и определял стиль нашего бэнда. Остальные тоже сочиняли, у каждого было по три-четыре действительно хороших песни.

* * *

В Гурзуф мы тогда приехали выступать на танцплощадке. Два часа обязательного времени, и наши 30 минут на заказы. Хочешь танцевать – плати. Просто и доходчиво. Гуляющая публика два дня изнывала от нетерпения, пока мы лазили по столбам, привинчивали свет, колонки, проекторы и прочее.

По всему Гурзуфа расклеили плакаты «М-42» (Москва). Чтобы нас зарегистрировали в Отделе культуры, мы скромно назывались «Марафон».

Барин долго думал, что бы такое можно сделать из «Марафона». Крутое название группы «Б-52» прочно засело у него в голове. Мысли текли по аббревиатурным аналогиям: ГАЗ-24 – смешно; АКМ-47 – чревато большими проблемами; М-16 – американская винтовка. В итоге он родил «М-42» – кратко, хлестко, сразу запоминается, и бюрократам легко объяснять: дистанция марафона –  42 километра.

* * *

Каждый бэнд,  даже самый малый, – не только музыканты на сцене. Звукооператор иногда важнее многих исполнителей бывает: от него зависит качество всего выступления.

Наш Мишка, по прозвищу Джексон, в этом смысле был гений. На своем оборонном заводе он собрал динамики по полтора киловатта каждый. Мы могли снести звуком всю гурзуфскую толпу в море и только из врожденной гуманности не делали этого.

– Звук и свет идут со всех сторон. Каждый зритель должен слышать и видеть все одинаково хорошо, – сформулировал Барин главный принцип для наших выступлений. Наверное, он читал об этом в статьях про «Пинк Флойд».

Барина всегда одолевали идеи по поводу зрительного эффекта выступлений:

– Наша гениальная музыка плюс классный звук и театральный свет: в итоге мы – единственный стоящий бэнд в Союзе!

И Барин нагрузил Мишку-Джексона изготовить супер-пульт управления освещением: рампы для подсветки музыкантов, софиты и прожектора по периметру зала или площадки, слайд- и кинопроекторы, дымовая машина, ультрафиолетовые светильники и прочее.

На Западе только начали использовать стробоскопы со слабенькими лампами от фотовспышек. Но мы-то – в Союзе, у нас все – самое большое и лучшее! Барин купил на аэродроме 16 ламп для Ту-144.

Когда под мое соло на ударных врубали все эти стробы, да еще Мишка-Джексон гонял их в разных режимах – и в ритм, и по кругу, и парами, и по диагонали – народ падал с ног от таких потрясений!

Лазер мы купили у физиков в Черноголовке и первыми в стране стали его использовать на концертах. Все в Союзе можно было достать, к тому же за сравнительно небольшие деньги – надо только знакомых иметь в разных отраслях науки, промышленности и сельского хозяйства.

Второй Мишка звался Хендрикс. Гитаристом он не был, наоборот, работал фотографом. Он снимал каждый день нашей жизни для истории. Барин твердо верил, что скоро мы прорвемся на мировую арену.

Без своей службы безопасности тоже нельзя. Дорогие инструменты и технические причиндалы требуют внимания, а во время выступлений необходимо поддерживать в зале порядок. Прежде всего – своими силами.

Песков учился с Барином в интернате, восемь лет они сидели за одной партой. Из военного училища Пескова выперли за какой-то скандал, не помогло и то, что он играл в команде ЦСКА по водному поло.

Барин взял его к нам: Песков обеспечивал порядок на концертах и, вообще, был рукастый и компанейский. В свободное от бэнда время он работал мастером на часовом заводе, делал нам всякие штучки для сценических эффектов.

* * *

В первый же вечер мы нокаутировали весь Гурзуф. Вначале Мишка-Джексон гонял фоновую музыку, томил публику ожиданием. Мы, музыканты, в домике у ворот за закрытой дверью разлили по стаканам бутылку портвейна «13 кипарисов».

– За успех, – сказал Барин.

Мы выпили, он первым взбежал на сцену в лучи прожекторов и начал рок-н-рол на гитаре. За ним вступил Козик на басе, потом Леша на синтезе, а уж когда я вдарил по барабанам, народ завизжал и бросился танцевать.

Мишка-Джексон поставил свет на полу-автомат, и наши 300000 ватт сделали на площадке такую феерию света, что на следующий день к нам спустились «дикари» с Аю-Дага спрашивать, что это было такое.

Играли мы хорошо, быстро и громко. На других площадках Гурзуфа тоже веселились. В международном лагере «Спутник» выступали какие-то усатые дядьки из Минска, в «Корове» (Дом отдыха имени художника Константина Коровина) – самопальная дискотека, в ресторане на горе – обычный кабацкий джаз.

Наш красивый и могучий звук проникал повсюду сквозь хриплые аккорды других групп. Скоро народ с других площадок потянулся к нам на набережную. Через час первого вечера у нас танцевало больше тысячи человек, вместо ожидаемых трехсот. Финансовый успех был обеспечен, директор гурзуфского клуба потирал руки от удовольствия. У нас нервозность первого выступления тоже прошла. Все-таки приятно, когда сотни людей танцуют под твою музыку.

Через неделю наладился распорядок наших трудовых будней. С пляжа мы натаскали лежаки-топчаны, на них клали спальные мешки. Барин спал отдельно в будке «Касса» (барин же!) – места там только на один топчан. Ему всегда важно было выспаться, иначе плохо играл на следующий день.

Леша, Песков и я поместились в домике у ворот. Козик и оба Мишки спали на сцене, которая на ночь закрывалась брезентовым занавесом. Женька и Вадик устроились в тени под акациями у забора.

По меркам советского курорта мы жили шикарно – собственный полигон с воротами: кого хотим – пускаем, а кого не хотим – не пускаем.

Пивная в конце аллеи – магнит для жаждущих в полдневный зной. Только пиво из автомата было очень холодное, и Барин запретил его пить всем, кто поет. Вместо пива для профилактики он в три часа дня устраивал чаепитие. Мы сначала сопротивлялись, а потом привыкли и с удовольствием потели в тени вокруг чайника.

После купаний, обеда и чая мы млели под акациями. В эти паузы Барин сочинял что-нибудь новое или занимался всеобщим просвещением. Педагогика была его вторым призванием. В гурзуфской библиотеке он набрал книг по истории края, технологии виноделия, сборники с легендами и мифами древнего Крыма. Мы лежали в полудреме сиесты, Мишка-Джексон что-нибудь паял, а Барин читал вслух умные книжки. Хорошо было!

Барина часто дергали по поводу внешних проблем: то Женьку и Вадика поймают сторожа на виноградниках, то Песков оприходует какого-нибудь бедолагу из-за очередной красотки, то юный Леша крупно обыграет в преферанс любителей этой почтенной игры, и они придут выяснять отношения.

Барин сразу объявлял, что он – президент, всё – на его ответственности и все вопросы – к нему. И как-то всегда разбирался: ходил в сельсовет, платил штрафы, ставил коньяк ментам, объяснял пляжным шулерам, что Леша играет честно, а мозгов у него во сто раз больше, чем у них всех вместе взятых.

Гурзуф – самое хипповое место на Черном море. Народ в основном из Москвы и Питера. «Со своими говорим на своем языке» (Барин). Вокруг Дома творчества Союза художников роились толпы веселых богемщиков из Строгановки, Суриковского и МАРХИ.

«Дикари» с рюкзаками селились по горам вверх от шоссе, чтобы милиция не мешала. «Спутниковские» фирмачи из братских соцстран привносили акцент иностранщины, а молодые офицеры из санатория ВМФ выгодно контрастировали с этой пестрой толпой.

Барыги и бандиты широко сорили деньгами в кабаках; мелкие сошки из горкомов и обкомов важно надували щеки; загорелые бабники распускали яркие перья, как и любительницы острого южного отдыха; тяжело вкалывающие целый год работяги достойно оттягивались в полный рост; юные создания, сбежавшие из-под родительского присмотра, веселились с бедными неунывающими студентами; ну, и так далее.

Слух о наших выступлениях быстро разлетелся по Южному берегу, к нам приезжали и приплывали даже из далекой Керчи и из Севастополя. Много разного народа и колоритных фигур появлялось на площадке. Весело было, и все закручивалось вокруг Барина.

Из Астрахани к нему добрался автостопом друг: появился босой, с расшитой котомкой через плечо и с тростниковой флейтой. Барин говорил с ним о философии, кормил в столовой, покупал вино.

«Строгач» Макс только закончил свою первую монументальную мозаику и просаживал гонорар легко и непринужденно.

Из Москвы пришел Володя-Солнце – первый «зарегистрированный» советский хиппи. Он, правда, был уже старый – лет на десять старше нас. Со свитой глюканутых девиц прилетел Васька Батурин, изготовитель «вещества». Барин его сразу выпроводил из Гурзуфа: проблем с наркотой нам еще не хватало!

Джонни Малинин был самый веселый танцор – заводился с пол-оборота и заводил народ вокруг. Жалко, он уже перешел через майдан.

Мечтательный выпивоха Фред, знаток Талмуда,
стопроцентный русак из Орла, самостоятельно выучил иврит и идиш. Барин много спорил с ним об иудаизме.

Валера Гусев, мастер стиля Рука Будды, приходил по утренней прохладе на площадку тренироваться. Через год власти устроили в Москве показательный процесс и дали ему пять лет за «незаконное» преподавание кунг-фу.

На черном хромированном мотоцикле, увешанном чертями и зеркалами, приезжал Боб Синичкин – предводитель крымских Ангелов Ада.

Старый морской волк – писатель, создатель смешного капитана Врунгеля – спускался из своего холостяцкого домика над причалом поболтать с нами –  столичной молодежью.

Лето катилось сказочно: солнце, море, массандровский портвейн. В Гурзуфе никогда не бывает похмелья, потому что целебный микроклимат. Кто сомневается – поезжайте туда, а потом поговорим.

На юге романы легки и быстротечны. Мы обросли дамами в одночасье, только Барин держался замкнуто: мысли у него, вишь, в голове бродили. Ночью Женька и Вадик ухали на своих топчанах под акациями, а Барин в лунном свете задумчиво перебирал струны, искал что-то.

Теперь, когда прошло много лет, я понимаю: Барин хорошо видел то, что нам было невдомек. Он сначала почувствовал, а потом и осознал, что, по большому счету, все мы – в тупике. Наш советский рок жил по принципу самоопыления. Западные диски мы, конечно слушали, но этого недостаточно для движения в музыке.

Главное – собственных музыкальных идей не было. Группы из пролетариата лупили под «Дип Перпл», романтики – под «Битлс», интеллектуалы из консерватории – под «Йес», а полу-заграница эстонцы тянули джаз-рок. Можно подражать бесконечно долго, срывать аплодисменты у невзыскательной публики и заколачивать хорошие деньги, но самостоятельной музыки не будет. Мне обычно возражают, что в русском роке главное – слова. Чуваки, в музыке главное – музыка!

Принципиальный рывок в творчестве Барина состоялся, когда появилась Голоногая. Мы играли лихой рок «Blue Suede Shoes», Мишка-Джексон включил ультрафиолет: Барин, Козик и Леша светились как небожители. Веселье в разгаре!

Тут на сцену выпорхнула кудрявая красотка в белых шортах и темно-синих замшевых туфлях на высоченных каблуках и выдала неповторимый рок-н-ролл. «Стриптиз, да и только!» – восхищалась потом кассирша.

Я до сих пор не понимаю, как такое случается. Никогда раньше не встречались, не виделись, и вдруг – он уже играет и поет только для нее. Да – ноги, да – грудь, лицо и все остальное, но почему вдруг заклинивает? К тому же, Барин – президент и авторитет…

В тот вечер привычных «стакан – до, стакан – во время, и три – после» не состоялось. Голоногая ждала, пока Барин убирал гитары в футляры, и они ушли купаться. Луна стояла высоко в звездном небе.

Я со сцены видел, как они разделись и вошли в воду. Барин был везде первый и лучший, но плавал неважно, не то что Песков, мастер спорта, который уплыл с олимпийской подружкой за горизонт.

Барин с Голоногой скоро вернулись и закрылись в его «пент-хаусе». Вздохи, крики, всхлипы слышались даже под акациями, тонкие дощатые стенки сотрясались.

– Сколько уже? – спрашивали Женька с Вадиком, закуривая и разливая по новой.

– На девятую пошли, – считал Козик.

Под утро мы заснули, а касса все содрогалась.

* * *

Голоногая приехала с родителями в Дом отдыха Военно-морского флота. Отец – адмирал, а мать, соответственно, – адмиральша. Дочку привезли набраться сил и здоровья после вступительных экзаменов в архитектурный институт. Юг, фрукты, витамины, морские микроэлементы…

За ней пытался ухаживать мордастый комсомольский работник, только ничего у него не вышло. Голоногая любила танцевать, пришла к нам на площадку, тут у нее с Барином любовь и приключилась. С первого взгляда.

У меня сохранилась фотография, что снял Мишка-Хендрикс: мы стоим на причале – молодые, длинноволосые и бородатые, в смешных теперь коротких

В центре – Барин за плечи обнимает Голоногую, я – от них слева, Леша – справа, высокий Козик – сзади, Женька и Вадик сидят впереди, скрестив ноги по-турецки. Барин вытащил нас тогда на экскурсию в Никитский ботанический сад.

* * *

Мы отыграли весь июль, наступил август – самое прибыльное время. Отработал август – хватит денег на всю зиму. Наша гастрольная жизнь текла размеренно и плавно. Только однажды на Барина свалилась какая-то хандра, весь день он ходил сам не свой, еле отработал концерт, а ночь провел на скамейке, положив голову на колени Голоногой и глядя в небо.

Барин часто задумывался, похоже, роман с Голоногой катализировал то, что давно накопилось у него в голове и в душе.

Как-то во время нашей сиесты, когда солнце палило немилосердно и лучше было прятаться в тени, Барин наигрывал Голоногой какие-то мелодии: он их всегда легко импровизировал. Голоногая лежала на шезлонге в мини-купальнике, а Барин сидел возле нее в плавках и с гитарой.

Мы с Женькой устроились неподалеку и резали мундштуки из секвойи: «Как у миллионеров». Хитрый Женька отыскал в Никитском ботаническом саду секвойю и тайком сломал ветку. Главный мундштук назывался «Змей-Горыныч»: Женька втыкал в него сразу три бычка и дымил в три трубы.

Барин перебирал струны гитары, потом надолго замолчал и ушел в свои мысли, даже на вопросы Голоногой не отвечал. Сходил на сцену, взял третью струну с козиковского баса, поставил ее на свою и полностью перестроил гитару.

Вместо традиционных ми-ля-ре-соль-си-ми настроил до-до-ре-соль-ля-ре и сыграл нам несколько знакомых вещей. Гитара звучала совершенно иначе, появились новые, драматические и непривычные гармонии. Никто на Западе так не играл, а у нас – на Востоке от Берлинской стены – тем более.

Новая музыка Барина для быстрых танцев не очень подходила: слишком изысканная, но вполне годилась для медленных или для соло, когда остальные музыканта отдыхают. Мы в тот день по своей наивности и близости к Барину не поняли гениальности открытия, свершившегося на наших глазах.

До Нового Века, New Age, было еще далеко, а Барин в тот же вечер опробовал новый стиль на публике. После его импровизационного соло народ стоял и удивленно не мог понять, что за новшество открылось в Гурзуфе. Раздались сперва робкие, а потом всеобщие аплодисменты.

На магнитофон мы наши танцульки не записывали. Какой толк? Все равно пополам со своей музыкой играем чужие известные хиты. Студийную запись новой гитары Барина отложили до возвращения в Москву. А жаль. Остались от Гурзуфа только фотографии Мишки-Хендрикса и его полутора-минутный фильм.

* * *

Крушение всего произошло в День Военно-морского флота, когда в Севастополе парад и вовсю гуляют моряки. Отдыхающие тоже веселятся в меру своих возможностей и воображения.

Как обычно после утренних купаний и завтрака мы пошли в город. Площадка наша была внизу у моря, а базар, автобусная остановка, магазинчики, почта и сберкасса – вверх по склону.

Гурзуф – место горное, всегда шлепаешь вверх-вниз. Леша, самый младший, тащил пустые бутылки сдавать в магазин. Козик купил на базаре два арбуза и понес их вниз.

Я с Барином зашел на почту, проверить, нет ли чего. Бабушка прислала мне копченой колбасы и печенья. Барин получил до востребования серый невзрачный конвертик. Он нахмурился, но открывать при мне не стал. Мы спустились на площадку, я пошел опять купаться и про конвертик забыл.

Вечером играли как всегда, только Барин не пел и от стакана Массандры для тонуса перед концертом отказался. Музыка гремела, прожектора светили, стробы мигали, вертушки и зеркальные шары вертелись, всякие эффекты производились.

После первого ударного часа каждый играл соло по полторы – две минуты, чтобы дать остальным немного отдохнуть и перекурить у ворот. Козик исполнил на басу коронное Smoke on the Water – народ балдел. За ним я со своими барабанами и тарелками поднял градус еще выше. Леша органным звуком плавно вывел публику из агрессивного состояния. Барин остался на сцене один с простой гитарой.

Теперь я понимаю, он специально дождался, пока мы уйдем, чтобы нас не подставлять и обезопасить.

За новым строем гитары я не узнал с первых аккордов, что за песня.

– Представь… нет рая…

О, елки-палки, посреди военного праздника он пел на английском «Имеджин» Джона Леннона!

– …нет ада… только небо…

Парочки медленно танцевали, тесно прижавшись друг к другу разгоряченными телами.

Блин, советские войска в Афганистане, по всей стране гуляет военный психоз, молодых ребят гонят помирать за тридевять земель, а Барин мощностью в стадион поет антивоенную песню!

– … нет горя…всеобщее братство…

А может, никто не поймет, о чем речь? Тихая песня, приятная мелодия, и гитара так странно звучит…

– …люди живут в мире…

Я увидел, как из толпы на площадке выскочил мордастый комсомолец и побежал к набережной. Сердце мое похолодело.

– …я – мечтатель…

От набережной, сверкая фарами и мигалками, через аллею к нам несся милицейский газик.

– … присоединяйся к нам…

Газик сквозь толпу подкатил прямо к сцене, из него вывалились четверо ментов и мордастый комсомолец. Барин стоял посреди сцены, белые рубашка и джинсы светились ультрафиолетом. Напротив него, внизу, на танцевальном полу, у рампы, стояла Голоногая.

Менты подошли к Барину с обеих сторон и одновременно врезали ему дубинками по голове и по ребрам. Он пробовал снять гитару, защититься от сыпавшихся ударов, но его сбили с ног и продолжали колотить на глазах у всех.

Народ остолбенел и не понимал, что происходит. Крики возмущения слились с трелями милицейских свистков, на площадку мчались вызванные подкрепления. Толпа бросилась прочь в темноту.

* * *

Мы бежали за газиком, в который бросили окровавленного Барина. Перед стальной дверью Отделения милиции стоял дежурный с автоматом вместо обычного пистолета. Быстро у ментов все получилось.

На наши крики и вопросы дежурный рявкнул:

– Антисоветчину распускаете!

Какое-то время было тихо, потом мы различили глухие удары и смех нескольких человек. Барина били в подвале, окошко там было приоткрыто для свежего воздуха. Барин сначала что-то говорил, потом перестал. Нам стало страшно. Мишка-Хендрикс куда-то подевался, Голоногая рыдала.

– Беги к отцу-адмиралу, – скомандовал Песков Голоногой, – иначе Барина забьют до смерти. Мы тем временем шум по Гурзуфу поднимем.

Голоногая помчалась в санаторий, а мы разбежались в разные стороны с воплями:

– Люди, помогите! Убивают! В милиции убивают! Помогите!

Патрули пробовали за нами гоняться, да разве в темноте извилистых улочек нас поймать?

Голоногая привела своего адмирала в фуражке с золотым крабом и в кителе с полным иконостасом орденских планок. Из-под кителя виднелись полосатые пижамные штаны и шлепанцы на босу ногу.

Постовой пытался не пропустить адмирала в отделение, тот только повел косматыми бровями – и мента как ветром сдуло.

Через несколько минут адмирал вышел наружу и пошел вниз к санаторию, мы поспешили за ним. Отойдя в тень, он поманил нас пальцем, мы подошли.

– Избили его сильно. Мерзавцы, полицейские душонки. Сейчас его привезут обратно. Всем вам надо бежать отсюда как можно скорее. На ночь я с милицией справился, но утром здесь будет орава из КГБ, начнут вас потрошить. Бросайте всё – вещи, инструменты, аппаратуру. Захватите деньги и бегите. В погоню за музыкантами они вряд ли поедут: слишком вы мелкие сошки, но кто знает, какая шлея попадет им под хвоcт.

Газик приехал, действительно, скоро. Те же менты, что избивали Барина на сцене два часа назад, выкинули его, бесчувственного, у кассы. Вся рубашка у Барина была в крови, лицо разбито, нос переломан, оба глаза заплыли огромными синяками.

Откуда-то вынырнул Мишка-Хендрикс и стал быстро снимать все вокруг.

– Ты где был?

– После расскажу…

Песков командовал, и все повиновались. Он разорвал на Барине рубашку. Тело – сплошной кровоподтек. Голоногая стояла рядом бледная как полотно.

– Четыре ребра сломано и почки отбиты, – сказал Песков после краткого осмотра. – И сотрясение мозга есть. Нужна скорая помощь.

Леша рванул на набережную звонить из телефона-автомата. Вернулся он скоро:

– Они говорят, что не приедут: им уже звонили из милиции.

– Помрет он…

– Моя бабушка может помочь, – из темноты выступил Равиль, знакомый студент из Московского архитектурного института. – Она здесь многих лечит травами и заговорами.

– Скорей веди ее!

– Она старая – ей уже девяносто лет.

– Женя и Вадик, вы – здоровые бугаи, притащите ее сюда, а мы пока Барином займемся.

Водой из трехлитровой банки Песков смывал с него кровь. Я держал окровавленную рубашку Барина. Из нагрудного кармана выпал сложенный вчетверо кусочек сероватой бумаги: сообщение из воинской части, что брат-близнец Барина погиб, выполняя интернациональный долг помощи афганскому народу.

«Шерочка с машерочкой» бегом принесли на скрещенных руках старуху-татарку. Она медленно провела ладонью над Барином, который все не приходил в сознание, поговорила по-татарски со своим внуком. Тот ей что-то горячо объяснял.

– Между Адаларами, скалами напротив Артека, со дна бьет ключ Живой воды, – переводил Равиль. – Надо опустить к нему вашего друга три раза и держать по две минуты каждый раз. Если не захлебнется – будет здоров, и все раны заживут.

– Бежать вам пора, однако, – закончила «старуха Изергиль» и, опершись на внука, заковыляла обратно домой.

– До Адаларов еще доплыть нужно… Где лодку взять?

– У Врунгеля есть катер, – вспомнил Леша.

– Точно! Кладем Барина на лежак как на носилки и – к причалу.

Меня и Голоногую Песков послал к Врунгелю. Тот, увидев нас, не стал задавать вопросов: в Гурзуфе  новости разлетаются быстро. Врунгель накинул на тельняшку старый бушлат, прихватил фонарь, и мы заспешили к причалу.

Катерок Врунгеля был маленький, скорее моторная лодка с кабиной – защитой от дождя и непогоды. Голоногая, Леша и Песков сидели по одному борту, придерживая Барина, который лежал у них на коленях. Мишка-Хендрикс и я сидели напротив. Остальных Песков отправил готовить эвакуацию.

Барин очнулся, молча смотрел на звезды.

Встали между Адаларами – окаменевшими братьями-близнецами. Врунгель бросил якорь. Море чуть плескалось, в пионерском лагере на берегу горели несколько фонарей. Начиналось самое важное.

Песков повторил Барину, что сказала татарская колдунья. Барин понимающе прикрыл глаза.

– Нам нужно нырнуть три раза. Здесь глубина – около десяти метров. Я привяжу тебя к себе. Не теряй сознание, иначе – захлебнешься. Под водой понемногу выпускай воздух из легких, не задерживай. У нас есть фонарик – буду за тобой следить, и еще надую воздухом целлофановый пакет на экстренный случай. Ну, с Богом!

Бывший центровой команды ЦСКА по водному
поло скинул одежду, связал себя и Барина веревкой, показал, как правильно вдохнуть перед нырком, заткнул за пояс фонарик, обхватил Барина одной рукой, скомандовал: «Раз-два-три!», и они ухнули в черную воду.

Спускались они по якорному канату. Мы видели как пятно света уменьшается в темноте и превращается в слабую точку. Все следили за секундами.

У Пескова, часового мастера во внешней жизни, хронометр был самый лучший, но мало ли чего?

Они поднялись через 2:45 после нырка. Пять минут отдыхали, опять ушли под воду. Врунгель дымил трубкой:

– Как бы пограничники нас на засекли: не то всех арестуют.

Лучик света в глубине погас, мы переполошились, но через 2:36 две головы показались на поверхности.

– Батарейки, похоже, промокли, – объяснил Песков. – Крепись, Барин, последний раз остался.

Мишка-Хендрикс снимал на ночную пленку. Барин впадал в забытье, все-таки его здорово отделали.
Песков пошлепал Барина по щекам, тот словно проснулся.

– Не отключайся, держись. Не закрывай глаза. Будет плохо – дай мне сигнал. Раз-два-три, пошли!

Они исчезли под водой. Минута, другая, третья, три тридцать, три сорок пять, четыре… Что случилось? Голоногая вцепилась ногтями в планширь.

– А-а-ахх, – они вынырнули с шумным плеском.

Барин держался за плечо Пескова. Мы втянули их на борт.

– Зацепились связкой за каркас какой-то посудины, в темноте – не разобрать. Еле всплыли.

Барин лежал на банке без сил, но было видно, что жизнь к нему возвращается.

Врунгель высадил Лешу, Козика, Хендрикса и меня на берегу Артека. Дети, лучшие пионеры страны, спокойно спали. Барина, Голоногую и Пескова Врунгель повез в Алушту. Там они могли сесть на первый утренний троллейбус и доехать до Симферополя. Оттуда – в Москву поездом, потому что паспорта при покупке билетов на поезд не проверяют.

Договорились, если удастся, встретиться в парке перед вокзалом, если нет – в Москве.

Мишка-Хендрикс хотел на прощание снять нашу площадку для истории. Из осторожности мы сначала пробрались в номер к Максу. Он жил в «Корове», и его окно выходило на площадку. Остальная троица уже сидела в комнате. Они рассказали, что прихватили общие деньги, кое-что из одежды и притормозились у Макса, чтобы придти в себя.

Слегка рассвело, когда мы пили растворимый кофе. Сквозь щелку в шторах мы хорошо видели, а Мишка-Хендрикс снимал, как подъехал автобус с солдатами, как они саперными лопатками крушили музыкальные инструменты и чудеса звуко- и светотехники.

За солдатами пришли рабочие и побросали обломки культуры в мусорные машины. К восьми утра, когда первые купальщики вышли на пляж, танцплощадка блистала чистотой, как-будто мы никогда там не играли.

День и ночь мы отсиживались в комнате Макса,
а потом по двое выбрались из Гурзуфа. Женька с
Вадиком доехали до Москвы автостопом. Джексон и Хендрикс сели в Севастополе на «Ракету» и доплыли до Одессы, из нее прилетели в Москву. Леша и я выбирались через Керченский пролив, затем поездом Таганрог-Москва.

Песков довез Барина и Голоногую до Москвы, обдурив ГБ и ментов, которые искали их на вокзале и в аэропорту. Барина он коротко постриг и сбрил бороду, а себя превратил перекисью водорода из брюнета в блондина и приклеил усы из обрезков волос Барина.

* * *

Мишка-Хендрикс умудрился через подвальное окошко снять объективом-телевиком, как Барина избивали в отделении милиции. Эти фотографии и другие с разгромом на площадке переправили на Запад. Их напечатали Нью-Йорк Таймс, Вашингтон Пост, Пари Матч, Глоб и многие другие ведущие газеты и журналы. Сева Новгородцев на Би-Би-Си гонял нашу единственную кассету. В очередной раз поднялся шум о правах человека в Советском Союзе.

Барина скоренько вытурили из страны как диссидента – единственного из рок-музыкантов. Иначе грозили посадить надолго по пятьдесят восьмой статье. Беременная Голоногая уехала вместе с ним. Адмирала вывели в отставку. Мы разбрелись кто куда. Не стало Барина с его харизмой, не стало бэнда «М-42».

* * *

С Барином я разговаривал по телефону пару лет назад. Он живет в Штатах с Голоногой и сыном. Менты переломали ему пальцы на обеих руках, играть он больше не мог. Занимался всяким – на стройке работал, галерею имел, в колледже преподавал, даже изобретение какое-то запатентовал.

Рассказал, что на первых порах им помогал музыкант Майкл Хиджис, ему Барин показал новый строй гитары. Майкл стал звездой, ненадолго, правда, – на машине в Калифорнии разбился.

В Союз, то есть в Россию, Барин ехать не хочет. «Много стран меня ждет», – говорит. Про Гурзуф вспоминал без боли, даже шутил, всем приветы слал, в гости звал. На прощание сказал:

– Передай Мишке-Джексону: свет лучше, чем наш, только у «Пинк Флойд» есть.

Я положил трубку, было далеко за полночь: разница по времени – 8 часов. Со стены, с пожелтевшей фотографии, снятой на причале у Никитского ботанического сада, смотрим мы – молодые, веселые и уверенные. Впереди у нас – вся жизнь, слава и мировое признание. Барину – 24 года.

                                      5-9 октября 2005 года,

                                      Ист Виндзор, Нью-Джерси, США

Выписки: подражание М. Л. Гаспарову

«…власть представляется мне неизбежно фашистской – по крайней мере, потенциально. Она всегда убивает правдивую мысль и чувство. Именно поэтому индивидуальные действия и личная свободная воля – даже если она всего лишь кажется таковой – так важны. Безответственные люди мне всегда более интересны. Любому приличному журналисту (а также и большей части писателей!) известно, что употребление в речи ругательств и непристойностей требует куда большего умения и куда большей изощренности ума, чем приличная, пристойная беседа».

Джон Фаулз. Кротовые норы. М.: Махаон, 2002,
стр. 561.

«Таня хотела, чтобы я поехал вместе с ней в Россию, лучше всего в Крым, и начал там новую жизнь».

Генри Миллер. Тропик Рака. Санкт-Петербург, Издательство «Библиотека Звезды», 1992 г., стр. 149.

* * *

«Откуда возьмется лучшая жизнь, если в нынешней ничего не менять?»

Джон Фаулз. Куколка. М.: Эксмо; СПб.: Домино, 2012, стр. 156.

* * *

«Инакомыслие – повсеместный человеческий феномен, но, полагаю, в Северной Европе и Америке он суть бесценное наследие англичан. Особенно это касается религии, ибо всякая новая вера начинается с раскола – отказа верить в истины, которым всеми способами – от тоталитарной тирании до грубого манипулирования культурой и средствами информации – заставляют поклоняться власть предержащие. Однако в сути своей инакомыслие – вечный биологический механизм эволюции, оно не есть нечто, однократно использованное для нужд первобытного общества, когда религия была великой метафорой, матрицей для формовки многого иного, помимо веры. Инакомыслие потребно всегда, а в нашу эпоху – больше, чем когда либо».

Джон Фаулз. Куколка. М.: Эксмо; СПб.: Домино, 2012, стр. 486.

* * *

«Выбрать эталон неизбежно означает отдать себя на волю другого. Но человек имеет в то же время и противоположное желание – быть отличным от других».

Кобо Абэ. Чужое лицо. Избранное. М.: Издательство «Правда», 1988, стр. 51.

Пока комментариев нет. Будьте первым!

Оставить комментарий


— обязательно *

— обязательно *