cheap bike jerseys

Two hours into the ceremony, Alfonso Cuaron's box office hit and visual marvel "Gravity" had accrued six Oscars, winning for cinematography, editing, score, visual effects, sound mixing and sound editing. mlb jerseys You can't get that readily from canned pineapple. It has to come from a fresh pineapple. So when you first buy your pineapple, one of the things you want to do is take it and put it in something and turn it upside down. ALICE MONSAERT: This piece of equipment is called the BOSU, B O S U. It stands for "both sides up," and it evolved into the fitness industry from the stability ball. The stability ball is nice and round. Wine is a wonderful accompaniment to this dish. A chianti or zinfandel is a traditional wine paired with tomato sauce and pasta. The cannoli is a popular Italian desert that consists of a deep fried pastry with a sweet ricotta cream filling that is sprinkled with powdered sugar.. Many cereals contain refined grains that are sweetened with sugar. Although these cereals may taste good, they are high glycemic foods that can rapidly increase your blood sugar levels and soon lead to low blood sugar and more sugar cravings. Sugared cereals are especially dangerous and even life threatening foods for diabetics. Cooking (especially boiling) can zap up to 50 percent of the antioxidants in some vegetables, according to a 2009 study published in the Journal of Food Science.confirm what we suspected for some time: A positive outlook on life and laughter can actually help you to live longer, Harry says. For example, a Yale University study of older adults found that people with a positive outlook on the aging process lived more than seven years longer than those who did not, while a 2012 study published in Aging found that positivity and laughter are defining characteristics in people who celebrate their 100th birthday.Positive thinking increases the brain levels of the hormone Brain Derived Neurotropic Factor, which improves memory, helps to alleviate depression, and fights Alzheimer disease, Harry explains. What more, the simple act of laughing decreases levels of the stress hormone cortisol as well as inflammation, she says.Reach Your Target BMI: Add 3 YearsA barometer of body composition, body mass index (BMI) compares weight to height by dividing weight measurement (in kilograms) by squared height measurement (in meters). When we first started I said, 'I don't know. indianapoliscoltsjerseyspop Brad Pitt, left, and Steve McQueen pose in the press room with the award for best picture for "12 Years a Slave" during the Oscars at the Dolby Theatre on Sunday, March 2, 2014, in Los Angeles. It marks the first time a film directed by a black filmmaker has won best picture. The moptop prof communicates as if in the midst of a very jolly acid trip, all blissed out smiles and wide credulous eyes.

cheap nfl jersyes

And it's been an honor to be here for this first season.". cheap jerseys Singing his nominated "Happy" from "Despicable Me 2," Pharrell Williams had Streep and Leonardo DiCaprio dancing in the aisles.. She had pizza delivered, appealing to Harvey Weinstein to pitch in, and gathered stars to snap a selfie she hoped would be a record setter on Twitter, (1.4 million tweets in an hour and still counting). Sir David would have got a lot closer to those baboons, mind.. cheap jerseys One participant, Meryl Streep, giddily exclaimed: "I've never tweeted before!". Glowing backstage, she cradled her statuette: "I'm so happy to be holding this golden man.". Without recourse to naff CGI, he explained how the earth position in relation to the sun and moon induced climatic changes which somehow forced our forebears to think in order to survive, leading to an enlargement of cerebral capacity.. philadelphiaeaglesjerseyspop "Look, this was the first season for me," said Stern. cheapjerseys com To a standing ovation, Bono and U2 performed an acoustic version of "Ordinary Love," their Oscar nominated song from "Mandela: Long Walk to Freedom," a tune penned in tribute to the late South African leader Nelson Mandela. miamidolphinsjerseyspop Though the ceremony lacked a big opening number, it had a steady musical beat to it. cheap jersey wholesale review If the Mexican Cuaron wins best director for the lost in space drama, as he's expected to, he'll be the first Latino filmmaker to take the category.. wholesale nfl jerseys The story then cut to Kazakhstan where three inhabitants of the space station were coming in to land and Cox was on hand to get very excited about Euclid and Newton.. (Photo by Jordan Strauss/Invision/AP)(Photo: Jordan Strauss Jordan Strauss/Invision/AP)LOS ANGELES Perhaps atoning for past sins, Hollywood named the brutal, unshrinking historical drama "12 Years a Slave" best picture at the 86th annual Academy Awards..

Журнал вольнодумства

Детство Егорушки

Василий Щукин, 61 год, выпускник МГУ им. М. В. Ломоносова (1974 г.). С 1979 г. живет и работает в Кракове (Польша). Доктор филологических наук, профессор Ягеллонского университета. Специалист в области истории русской литературы, мысли и культуры. В «Парке Белинского» опубликовал тексты: «Как и почему рождается литературный локальный текст» (2012, № 1) и «Виссарион Чембарский, или триумф провинциала» (2012, № 2).

Своими любимыми русскими прозаиками Василий Щукин считает Достоевского, Сологуба и Булгакова, но в качестве образца для собственного творчества предпочитает Льва Толстого, Бунина и Паустовского. Любит поэзию Пастернака,
Маяковского и Лермонтова (именно в такой последовательности), но не представляет себе жизни без Пушкина, Тютчева и Блока.

Рассказ «Егорушка» – первая публикация автора в области прозы, хотя, по его признанию, пишет он с 8 лет.

Первоначально рассказ планировался к публикации
в журнале «Октябрь», но по мотивам, которые автору остались не известны, ему отказали. Скорее всего, «Егорушка» не вписался в картину мира «Октября». Это неудивительно.

По оценке старейшего литератора г. Пензы Лии Михайловны Пальман, выпускницы ЛГУ им. Жданова 1953 года, в «Егорушке» дано очень точное понимание детского восприятия окружающего мира, детских чувств.

Лия Пальман полагает, что «Егорушку» можно сравнить с «Детством Никиты» Алексея Толстого и с «Сережей» Веры Пановой.

По ее мнению, очень хорошей находкой автора является концовка рассказа: она переворачивает всё повествование на ностальгическую ноту. Это ностальгия и по родине, и по детству.

Егорушка родился и вырос в Замоскворечье. Где-то между Мытной и Шаболовкой, поодаль тихой площади со сквером стоял большой каменный дом с горгонами и львами на фасаде. Из выходивших на север окон с высоты шестого этажа видно было далеко.

Там, за стадионом «Красный пролетарий», чем ближе к центру, тем больше было высоких и чем-то особенным выдающихся домов, а в хорошую погоду
просматривался и Кремль – вишневые башни с горящими звездами, а над ними стройные белые дворцы и причудливые соборы с золотыми куполами. Вечность и красота.


Сначала был долгий и глубокий сон, темнота и покой, теплые воды небытия. Изредка откуда-то струился тусклый свет и слышались приглушенные звуки человеческой жизни, но потом всё замирало, и мальчик опять погружался в дремоту.

Кто и как впервые извлек его из этого вечного сна, он не помнил. Просто свет становился всё светлее и радостнее, а звуки всё громче и понятнее.

А может быть, это всё-таки была бабушка Маша? Как-то раз она пришла в спальню и вынула его сонного из кроватки. За широкой белой дверью была большая комната с круглым столом, а над нею висел красный абажур с бахромою. Под абажуром было светло и совсем не страшно.

Что это было: зима, весна, осень? Трудно сказать: окна выходили на север и свет по утрам иногда зажигали и летом. Кажется, уже хотелось заглянуть за окно, посмотреть, что там… Было утро, на столе стоял завтрак.

– Будешь есть кильки? – спрашивает бабушка.

– Какие кильки?

– Таллинские.

– Сталинские? Тогда буду.

Сталинские значит хорошие. Можно не бояться.

На маленький круглой баночке нарисована голубая вода, кораблики, а за корабликами – незнакомый город с островерхими красными крышами. Красиво. Значит, и внутри должно быть вкусно.

Бабушка достает из буфета молоток и какую-то железную штуку с острой ногой. Она прикладывает эту ногу к банке с кильками, сверху ударяет три раза молотком, и из банки брызжет серый пахучий сок. Бабушка отгибает кверху зубастую крышку и вытаскивает на тарелочку небольшую рыбку с круглыми стеклянными глазами.

Она что-то с ней делает вилкой и вскоре подносит ко рту Егорушки кусок булки с поджаристым краем корки. На булке волнистое желтое масло и свернувшаяся калачиком килька.

«Ротик-то пошире открывай», – советует бабушка. Поколебавшись секунду, мальчик решается. Вкусно…

Но килька такая соленая, что сразу хочется пить. Бабушка откуда-то это знает, наливает сладкий чай на блюдечко и дует на него, а потом дает попить. Хорошо. Еще? Еще!

Егорушка опять рассматривает красные башенки и кораблики на банке, видит над ними незнакомые заковыристые буквы и нарисованные клеточки, которыми оплетена вся банка.

«Это сети. Ими рыбаки в море ловят рыбку». – «Где ловят?» – «В Таллине». – «Почему в Сталине?» Егорушка уже знает, что Сталин – это второй главный дядя, а не море и не город. «Не в Сталине, а в Тал-лине. Таллин – это такой город». – «А где он? Далеко-далеко?»

Мальчику почему-то хочется, чтобы кильки были издалека: наверное, тогда они будут особенные, необыкновенные. «Да нет, Таллин недалеко, – говорит бабушка. – Он у нас. В Эстонии. Это недалеко… А яичко есть будем? Тепленькое. Яичко с килечкой вкусно».

Горячий желток вкуснее белка. По вкусу он чем-то напоминает кильки. Он расплывается внутри живота, растекается, и Егорушке почему-то становится скучно.

Комната с ее красным абажуром, темный буфет с белыми тарелками и чашками, высокий книжный шкаф в углу и диван с неубранной постелью медленно погружаются в сон и небытие – до следующего пробуждения…


А может быть, самое первое в жизни было совсем другое? Из мглистой вереницы лет так ясно проявляется вот этот сгусток памяти, который звенит, как триумфальная песня, как ликующая одическая строка…

Майское утро. В окно брызжут потоки солнца. Радио громко играет. Мама в белом платье с большими красными цветами, подпевает в такт бодрящей музыке… «Пойдем, Егорка».

Мама несет его по темной лестнице, потом ведет за ручку по залитым солнцам улицам. Они долго на чем-то едут – через мост за большую реку, по тенистым садам с цветниками, мимо деревьев с большими зелеными листьями, мимо ребятишек, играющих в песочек…

Солнышко светит ясное,

Здравствуй, страна прекрасная!

Мама всё время поет – как радио играет. А когда песни нет, то всё равно везде есть музыка – в теплом, пахнущем цветами воздухе, в шевелящихся на солнце листьях. Они идут в мамину школу – не просто в школу, а в тридцать третью школу!

Вот она, с широкими окнами, с Лениным и Сталиным по бокам, окна распахнуты, и всюду солнце, солнце…

«Смотрите, какой у нас красивый сад, – говорит кто-то в большой и светлой комнате, – вот тут яблони, тут груши, а там розы…»

Егорушка смотрит в окно на сад, и ему кажется, как на тех деревьях, которые яблони, вырастают большие красные яблоки. И весь этот сад, и эта важная тридцать третья школа, и все дома, и деревья, и весь город летят куда-то вперед, к реке, за реку, далеко – вверх и вперед, вверх и вперед…

Чем смелее идем к нашей цели,

Тем скорее к победе придем!

Мама поет радостную песню, чтобы он шагал и не уставал. Она всегда так радостно, так хорошо поет – он не устанет. «Какой хороший мальчик!» – говорит какая-то тетя, и он рад этому.

Он хочет быть как эта мамина песня – вверх и вперед. Он не понимает ее слов, но всё же в голове у него возникает то, к чему мы придем: большая гирлянда цветов, а кругом красные флажки, красные флажки… И хочется прыгать, топать ногами, и что-то бурлящее распирает живот…

Тикают висячие часы на стенке, звонят телефоны, куда-то идут сквозь стеклянные двери, на улицу, в сад… и неизвестно, что потом. Всюду наступает светлая голубизна, а в ней играет музыка. Она без слов, но она такая, как те мамины слова:

Чем смелее идем к нашей цели,

Тем скорее к победе придем!


Егорушка рос и узнавал всё больше и больше разных вещей.

Торжественного дерзания и пышной красоты было повсюду много. И это было хорошо. Ведь без них никак нельзя. Иначе было бы совсем некрасиво и скучно. По радио часто звучали мажорные марши и песни народов социалистических стран, под которые где-то далеко проходили радостные колонны свободных китайцев, солнечных болгар и симпатичных чехов.

Иногда большой оркестр громогласно заводил могучее вступление, которое предвещало любимую песню Егорушки, светлую и широкую, как самая широкая река или большое поле с тракторами и кaйгами (так он почему-то называл опоры электропередач).

Широка страна моя родная,

Много в ней лесов, полей и рек…

Как-то шли с бабушкой за хлебом в палатку, что в Конном переулке. И вдруг, проходя мимо странного корявого дерева рядом с входом на стадион, мальчик подумал, что было бы очень страшно, если бы ему пришлось жить в какой-нибудь другой стране.

Если где-нибудь в ГДР, то еще ничего: там уже настала свобода. А если бы он жил в этой… ка-пи-тали-тической стране, где война, где есть богатые и бедные?.. Как должно быть страшно, темно и опасно! Но он живет здесь, здесь… наша страна самая большая, самая красивая и свободная, мы победили, и войны никогда-никогда не будет!

До чего же много разных интересных и красивых вещей было вокруг! Особенно хорошо было в праздники, когда на всех домах и на всех столбах вешали красные флаги, а на заводах и фабриках появлялись плакаты с большими дяденьками и тетеньками. Тогда по радио были одни марши и веселые песни.

Мама и папа не шли на работу, а брали гулять по магазинам и просто так, и можно было попросить маму купить на Серпуховке флажок или блестящий шарик на резинке.

Шарик можно было потом расковырять, и из него сыпались опилки. Какие-то счастливые дети несли откуда-то петушков на палочке, но мама говорила, что она не знает, где они продаются.

А еще очень много ели и пили. На столе появлялись высокая белая бутылка с высотным домом и словно пришедшие из восточной сказки крученые бутылки с черными этикетками – «Пиво двойное золотое». Для ребят было ситро или крюшон, но не было ничего вкуснее сладкой и душистой, как сливочное мороженое, крем-соды.

Рядом с пивом – икорка, красная и черная. Сначала Егоршке больше нравилась красная, но потом он поверил папе, и оказалось, что и вправду черная вкуснее. А все вокруг маршировали, несли портреты и цветы, смеялись и радовались, словом, праздновали.

В праздниках лучше всего был поздний вечер. Егорушка ждал его с нетерпением, потому что знал, что вечером папа возьмет его смотреть люминацию.

В ночи таилась какая-то непонятная, непобедимая сила черной бездны, в которую страшно было провалиться навсегда и не вернуться. Но в городе ночь немного похожа на метро: обе эти преисподние полны блистающих огней и карнавального веселья.

В праздник огней на больших улицах гораздо больше, чем обычно: самые известные и красивые дома украшались целыми гирляндами лампочек, чудесным образом меняющих цвет с красного на желтый, а потом на синий или на зеленый. В потоках огней что-то плыло и крутилось. Всё это и называлось люминация.

Все хорошие и важные вещи в этих праздниках назывались похоже: революция, демонстрация, люминация

Однажды где-то на Пушкинской или на Советской площади Егорушка ахнул: перед ним был огромный фонтан, который горел в ночи, вспыхивая то красным, то зеленым светом. Такого нельзя было вообразить ни в каких самых смелых фантазиях – горящий фонтан!

Но это было еще не всё. Все в этот вечер повторяли какое-то непонятное слово – салют. Двое соседских мальчишек, Вовка и Сашка, только этого салюта и ждали. Они ходили в детский сад, и там им, наверное, рассказали, что это такое.

Однажды праздничным вечером их мама, тетя Люся, вбежала в комнату с криком, что салют уже начался и чтобы Егорка шел к ним, потому что от них лучше видно. В соседской комнате погасили свет. Людей было много, собралась почти вся квартира. Все смотрели в черноту неба в окне.

И вдруг небо раз сверкнуло, а потом что-то далеко бубухнуло. Было не страшно, но совсем некрасиво. И лишь затем в небе медленно расцвели разноцветные огоньки – расцвели и опали вниз. И снова ничего. А потом еще раз сверкнуло небо, бубухнуло и всё повторилось.

– Сорок залпов, – важно сообщил Сашка. – Сегодня будет сорок залпов.

«Наверное, это очень много – сорок», – подумал Егорушка.

– А как делают салют? – спросил он.

В ответ кто-то что-то сказал о каких-то ракетах и ракетницах. Но это было так непонятно, что мальчик перестал слушать. Понемногу становилось скучно.

А однажды папа показал ему в черном небе портрет Ленина. Портреты Ленина были всюду: на домах, на газетах, в магазинах, в домправлении, над столом дяди-управдома.

Но это был особенный портрет. Он летел. На небе был длинный красный флаг, который парил, трепеща на ветру, и горел торжествующим красным светом, а на флаге, на белом кружочке, еле можно было различить знакомые черты – лысую голову, прищуренные глаза. Мальчик еще раз подумал о том, какие интересные и красивые вещи придумывают в праздники.

– А как он там летает? – поинтересовался он, но никто из взрослых ему не ответил. Летающий Ленин так и остался загадкой.

Мама сказала, что, когда Егорушка пойдет в школу и станет октябренком, ему подарят красную звездочку с портретом Ленина. Но раньше ее дарить нельзя. Скорей бы в школу.

Настоящий Ленин жил в Мавзолее. Там у него тоже была кроватка. Он был очень добрый и умный, и потому все так много о нем говорили. Если бы его не было, не было бы нашей свободной страны и не было бы никаких праздников. Тогда богатые били бы и ругали бедных и были бы фашисты, как в ФРГ.

– Мама, а Ленин всегда сидит у себя в Мавзолее и не выходит на улицу? И даже не гуляет?

– Ленин умер.

– А что такое умер?

– А это когда человек становится очень старый, и тогда его возьмут у закопают в землю.

– В землю?.. Как это в землю?

– В ямку. Но когда Ленин умер, уже давным-давно, то его не закопали, а положили в Мавзолее. Умер – это когда человек только спит. Ничего не ест, не пьет, а только спит…

Егорушка мучительно думает. То, что сказала мама, полностью разрушало правильность мира. Ведь если спать всегда, если никогда не вставать, то никогда не будет хорошо и интересно.

– Спать плохо, – говорит Егорушка и надувает губы. – Я буду бояться спать.

Неожиданная мысль вдруг поражает его.

– Мама, а меня тоже закопают в яму?

– Не бойся. Ты еще совсем маленький. Ты будешь жить долго.

– А потом закопают? И велят спать? Спать?!..

Бешеные мысли носятся в голове. Спать?!.. Нет!! Не буду, не буду, не буду!.. Не буду, и всё!

Егорушка опять вспоминает о Ленине, и счастливая мысль осеняет его.

– Мама, а если я буду таким хорошим, как Ленин, меня тоже положат в Мавзолей?

Мама почему-то улыбается.

– Ну, если ты будешь таким же добрым и послушным мальчиком… то, может быть, и положат.

– Но я не буду умер, ладно?


Люди научили Егорушку любить и октябрьские праздники, и Первое мая, но всё-таки больше всего любил он Новый год. Те праздники были нормальные, как надо, а Новый год совсем другой, необычный. Он не был красивее, нет, но у него была какая-то иная красота – негромкая, неторжественная.

Он был не красного цвета, как Май и Октябрь, а, наверное, темно-синего в золотую и серебряную звезду. И запах у него был другой – не свежести, не флажков и не шариковых опилок. Новый год пах шоколадными конфетами, апельсинами и, конечно, зелеными иголками от елки. Ах, елка, елка!..

Папа вваливался с нею комнату с озабоченным видом, вся она была скручена веревками, верхушка гнулась и качалась, а пахло, как в лесу, и немножко снегом. Елку вешали за окно, как авоську с мясом, и она висела долго-долго, до самого Нового года.

А потом целый вечер ее наряжали, и мама разрешала Егорушке самому вешать на нее те игрушки, которые нельзя разбить – бумажных рыбок или серебряные звезды с хвостами. И сам Новый год был как такая серебряная звезда – всегда зимой и ночью. В нем не гремели марши – вокруг него кружились сказочные вальсы и колыбельные песни.

По радио пели для детей ласковую, но немного грустную и убаюкивающую песенку про то, как было давным давно, до революции, когда еще были и волки, и зайцы, и мужики:

В лесу родилась елочка,

В лесу она росла,

Зимой и летом стройная,

Зеленая была.

Метель ей пела песенку:

Спи, елочка, бай-бай.

Мороз снежком окутывал –

Смотри не замерзай…

Не новая, а старая была эта песенка. И весь Новый год был вовсе не новый, а старый, зимний и ночной. Совсем, как Дед Мороз, который стоял под елкой и держал мешок с подарками – с пушистой белой бородой и длинными усами.

Мама говорила, что ночью в Новый год бывает чудо: Дед Мороз оживает и кладет подарки из мешка детям под подушку, когда они спят. Поэтому, когда снимешь с себя чулок, его надо положить не на стул, куда клали Егоркину одежду, а под подушку. Проснешься утром, а чулок полон подарков.

И это чудо действительно было. Утром чулок был раздутый и тяжелый, а в нем – только на Новый год! – были конфеты-суфле, апельсины и продолговатые крымские яблоки.

Егорушка знал, что лучше жить без чудес, потому что чудеса бывают неправильные и некрасивые. Ведь там, где чудеса, там серый волк, баба яга и злые волшебники, а с ними вся радость мира словно проваливалась в черную яму, где было страшно. Потому он не любил сказок.

А на свете было не только правильно красивое, но и другое красивое – загадочное, заманчиво-прелестное. Оно было в ночи, в звездах, в Новом годе, в старинных диковинах, в редких, как оживающий Дед Мороз, чудесах. И мальчик не смог воспротивиться чуду. Оно вошло в его сердце.


Егорушка больше любил Новый год еще и потому, что он был чем-то похож на бабушку Фриду…

Но о бабушке Фриде после. Она совсем другая, чем баба Маша. А баба Маша обыкновенная, как все другие бабушки – кроме бабушки Фриды, которая особенная.

Баба Маша была почти всегда с ним, а он с ней. Она готовила завтрак, обед, чай и ужин, она одевала его и раздевала, она стирала белье, она подметала и мыла пол, она ходила с ним гулять.

И как всё, что бывает не в особые минуты счастья, а каждый день, баба Маша была разная: иногда добрая, а иногда и злая. То песенку споет, то историю какую-нибудь забавную расскажет, а то и изобьет ремнем. Но это если балуешься. Хочется, к примеру, на диване попрыгать, а она как раз и войдет.

И как закричит, как начнет браниться, как схватит ремень, да и штанишки спустит… Бьет больно-больно и всё приговаривает: «Будешь слушаться? Будешь слушаться?» – «Буду, баушка, буду, только не бей!…» А вообще-то она хорошая.

Баба Маша часто ходила в гости и брала Егорушку с собою. Обычно шли долго-долго, по длинному Арсентьевскому переулку. Нехороший этот переулок: высоких красивых домов в нем нет, а стоят одни старенькие, серые и покосившиеся; и фонари не красуются гордо на узорчатых столбах, а висят над мостовой на трех железных нитках.

Единственное развлечение – афиши на больших деревянных щитах: по ним Егорушка потихоньку учился читать. У парикмахерской переходили Большую Серпуховку, за ней на скверике – подземная уборная со светящимися шариками на высоких палках; из нее пахнет одеколоном и унитазом. Напротив через Павловскую, на углу Щипка, аптека, в которую бабушка часто заходит купить пирмидон или тройчатки.

Из каких же старых времен пришла эта аптека, с матовыми стеклами и нарисованными на них змеями на вазах? Не из тех ли, из которых пришла сама бабушка, которая до революции работала на богатых в прачечной, а потом стала активисткой и видела самого Ленина? Вот тут она его и видела, около фабрики-кухни, где теперь сидит он на высоком-высоком памятнике, а кругом летом растут Егорушкины любимые цветы – анютины глазки.

Здесь уже лучше, чем в Арсентьевском: больше нового, каменного и советского. Но дальше по Павловской опять деревянные дома с глухими заборами и другая дореволюция, которую пока еще не сломали.

 В одном из таких домов и жили бабушкины гости: баба Матрена, совсем старая, старее бабушки, а еще дядя Митя, дядя Миша, тетя Зина, тетя Лиза и еще какие-то другие дяди и тети. Баба Маша иногда называла их «моя родня».

Эта родня жила совсем по-другому, чем все соседи или мамины и папины гости. За облезлой скрипучей калиткой был странный двор: вроде бы маленький, но одним концом он уходил в заманчивые заросли сирени и пропадал в неизвестности, куда Егорушка никогда не ходил. Тут под ногами не асфальт, а грязь с лужами и камнями.

Двор был нагромождением разных вещей и затей: целый ряд сараев, голубятня, развалившаяся беседка, лавочки и веревки, на которых всегда сушилось белье. Вдали лаяли собаки; на подоконнике грелась на солнышке большая полосатая кошка. Гости и их соседи, наверное, очень любили цветы, и потому вокруг дома было их огромное множество.

В хорошую погоду в этом стареньком дворике на Павловской даже была своя особая, какая-то уютная и задушевная красота, но мальчик знал, что он ни за что бы не хотел жить в таком доме. В Егорушкином мире всё стремилось вверх и вперед, а тут всё как бы, наоборот, вросло в землю и безнадежно отстало от счастливой, летящей к последнему триумфу жизни.

Обитая потрепанным черным дермантином дверь с двухступенчатого крылечка открывается в кромешную темноту.

Спертый воздух ударяет в нос керосином и жареной картошкой с луком. Входить не хочется. Скрипучая лестница ведет на второй этаж, где еле брезжит свет из маленького окошка. Казалось, что ступени вот-вот провалятся под ногами.

Наверху пустая, с бревенчатыми стенами комната, называемая сенями, за ней тесная кухня с несколькими плитами, освещаемая тусклой лампочкой с криво болтавшимся железным кругом над нею. Именно так, с такой лампочкой как знаком пробивавшейся к свету пролетарской жизни воображал себе Егорушка первые годы советской власти, когда еще не было звенящей голубой дали и пронзительного счастья.

На кухне всегда полно людей, которые так бурно радуются его с бабушкой приходу, что начинают рассматривать его со всех сторон, удивляться тому, какой он уже большой, а потом тетя Лиза или тетя Зина вдруг начинает обнимать и целовать его, а ему стыдно и противно от губ и слюней. Он пытается вырваться и убежать, а тети обижаются: ведь они хотели сделать ему хорошо, а он не полюбил их хорошего.

В том доме было много страшного и неприятного: кривые коридоры, гулко и зловеще пылающие печи, темные углы – а не прячется ли там грозный и враждебный Кто-то?

Страшна была и сама баба Матрена, которая сидела или лежала на своей постели в белом платке и тряслась, как в лихорадке. Она была очень старая, больная и потому не любила детей.

Но страшнее ее был Бог, который висел в углу у нее над головой: черный, напряженно-укоризненный, с насупленными бровями, злыми раскосыми глазами и нечеловеческими, надвое расходящимися волосами.

Как-то раз баба Матрена спросила у бабушки, не озорничает ли Егорушка. «Да как же, еще как озорничает», – охотно нажаловалась бабушка и стала рассказывать о его проказах. Баба Матрена подняла палец вверх и провозгласила трясущимся голосом грозно провозгласила:

– Вот он Бог, он всё видит! Будешь баловаться, Бог тебя покарает. Язык отнимется, руки-ноги отнимутся, в геенне огненной вечным огнем гореть будешь!

Егорушка не понимал многих бабматрениных слов, но он почувствовал, что это что-то такое страшное,
по сравнению с которым бабушкин ремень – сущая чепуха.

«Огонь, огонь! – пронеслось в голове. – Я буду в печке гореть, огонь гудит, воет, большой-большой огонь, а я горю, горю!» Вот почему у Бога всегда горит в чашечке этот зловещий язычочек-огонёчек, догадался вдруг мальчик. Огненный зверь, огненный зверь этот Бог!

– Бабушка, я не буду! – кричит Егорушка и прячет голову у бабы Маши на коленях. – Пойдем скорей отсюда!

Он, наверное, плачет, и добрые слезы потихоньку успокаивают его…

Но и в самом дурном бывает хорошее. Как-то раз Егорушка придумал, что в доме бабы Матрены можно играть в корабль. Сени – это капитанский мостик, лестница – трап, запыленное окошко – иллюминатор, а комнаты будут каютами. Если приподняться на цыпочки и посмотреть в окошко на уходящие в глубь двора кусты сирени, то легко вообразить себе море или широкую реку.

Ведь только такой ветхий и скрипучий деревянный дом мог сдвинуться с места и поплыть, качаясь на волнах, туда, за эту сирень, за другие дворы, где, должно быть, кончается город и открываются невиданные голубые дали…

К несчастью, рано или поздно на капитанский мостик приходила баба Маша и вела за стол. Собирались в самой большой комнате, у дяди Мити с тетей Лизой.

Стол – одно расстройство: ни ситро, ни икорки, зато большая миска с отвратительно пахнувшим розовым винегретом, от которого Егорушку всегда поташнивало. Бабушка кормит его колбасой, но колбаса нехорошая, с жиром, и мальчик кобенится.

И всё же приходится глотать противные слизкие куски и запивать их чуть теплым сладким чаем, потому что у тети Лизы в углу тоже висит Бог, под которым горит зловещий огненный язычок.

Играет патефон. Гости пьют много водки и всё время чокаются. И вот они уже так развеселились, что запели нестройным хором, а дядя Митя вышел из-за стола и стал плясать, изо всех сил хлопая себя руками по попке и исступленно топая ногами. Егорушке становится всё страшнее и страшнее.

С каждой минутой дикая сила поднималась в этих людях. Всё ярче горят их обычно тусклые глаза, всё краснее пылают щеки, всё громче выкрикивают они слова незнакомой Егорушке народной песни:

Катя бережно торгуется,

Всё боится передать.

Парень с девицей целуется,

Просит цену набавлять.

Цыганочка – ока, ока,

Цыганочка черноока,

Цыганочка черная, по-га-дай!

Вдруг баба Маша вскакивает с места и, достав откуда-то носовой платок, вертит им над головой, и кружится в бешеной пляске, толкая гостей и сбивая со стола какие-то чашки или тарелки. Звенит разбитая рюмка, но, к удивлению Егорушки, никто не бранится и не журит бабушку: наоборот, все хохочут и одобрительно кивают.

Мальчик так сильно боится такой бабушки, что, забыв о грозном Боге и о том, что гости-враги могут
разгневаться, бросается ее спасать в тот самый
момент, когда ее лицо как никогда светится радостью и счастьем.

– Пойдем домой! – что есть силы кричит Егорушка. – Я домой хочу! К маме! К папе! Уйдем отсюда! Слышишь – идем, идем!..

Из-за стола слышится ропот оскорбленных гостей.

– Чего домой? – кричит дядя Митя. – Вы там, ученые, думаете, что бабушка-то вам крепостная? Погулять и то вволю не даете!

– Да она у нас народная артистка, – объясняет тетя Лиза. – У нас тут хор Пятницкого, а Манька в ансамбле Моисеева пляшет.

Егорушке решительно ничего из этого неясно, и он теряется.

Но бабушка добрая. Она смотрит на Егорушку, и, хотя ей тут хорошо, она что-то понимает и начинает собираться домой.

Дома под красным абажуром сидит папа и читает газету, а мама проверяет тетради. Всё как надо: тикают часы, на столе серебряный портсигар и пузырек с красными чернилами.

Егорушка бросается к папе, почему-то чувствуя, что только он может спасти от бабушкиных гостей. Папа откладывает газету и обнимает его теплыми руками.

– Ну что, друг ситный? Как там дела у бабы Матрены?

Егорушка не отвечает. Папа и так всё поймет.

На ночь папа читает вслух книжку о мальчике, который жил в джунглях в стае волков. Книжка интересная, но Егорушка не слушает.

– Папа, а что такое Бог? – вдруг спрашивает он.

– Какой Бог? – удивляется папа.

– Ну тот самый, что висит у бабы Матрены, помнишь? Черный такой, с кругом над головой. Говорят, он в церкви живет.

Папа наклоняется к кроватке и берет Егорушку за руку.

– Не бойся, мой маленький: Бога нет.

– Как нет? Совсем нет?

– Совсем. Бог – это сказка. Давным давно люди придумали сказку о Боге. Хочешь, я расскажу тебе ее, но только завтра, ладно? Сейчас уже поздно.

И Егорушке сразу становится легко-легко и хорошо. Можно спать спокойно. Он уже не страшен.

И только спустя много-много дней он увидит страшный сон:

– Огненный зверь! Огненный зверь! Вниз головой в красную яму, где огонь! Огонь! Огонь гудит, воет, большой-большой огонь, а я горю, горю, горю…


Бабушка Фрида совсем другая – ночная, вечерняя, зимняя. Она похожа на Новый год, и Новый год тоже на нее похож. Люди у Егорушки были разного цвета. Мама была красная, папа синий, баба Маша серая. А бабушка Фрида вся серебряная, как елочная звезда. Каждый волос как металлическая струна, что звенит на ветру, и стянуты они сзади в крепкий пучок.

Одета тоже по-особому: весной и осенью – длинное пальто и шляпка с вишенками, зимой – круглая меховая шапка и шуба с настоящими лисьими лапками, о которые можно было уколоться.

А как она пахнет! Когда она приходит в гости, комната наполняется упоительным запахом неведомых духов – не «Белой сирени», что у мамы, а не похожих ни на один цветок, сказочно благоуханных.

Волшебница, добрая волшебница! Она медленно раскрывает пахнущую кожей сумочку и достает оттуда невообразимый гостинец, всякий раз новый: то фестивальный значок с земным шаром, то шоколадную медаль, то вишневое желе в белой промасленной бумажке. У нее очки в черном кожаном футляре и совсем другие слова, чем у бабушки Маши.

Хорошо, когда она приходит, но еще лучше поехать к ней домой на Сивцев Вражек. Там центр и бульвар, одна сторона которого выше, а другая ниже, а потом дома, большие и маленькие, но не такие, как в Арсентьевском. Когда проходили мимо них, мама часто называла их старинными. А старинные – это не просто старые, а красивые старые.

Далеко не сразу Егорушка открыл эту новую для себя истину: старое не всегда бывает только плохим, которое надо скорее сломать или выбросить на помойку, иногда в нем есть особое добро и особая, почетная красота. Старой была баба Матрена, бабушка Фрида была старинной.

С трепетом входил мальчик в парадный подъезд с разноцветными стеклами на окнах. Там, в глубине подъезда, пряталась, наверное, самая интересная вещь на свете – лифт. Много дал бы Егорушка, чтобы и у них в доме был такой же. Папа приподнимал мальчика и позволял ему нажать длинную черную кнопку. Далеко наверху сразу же отзывалась мудрая машина, послушная Егорушкиной воле. Кабина с шелестом плыла вниз, папа открывал железную клетку, и все заходили в маленькую ярко освещенную комнатку, которая затем медленно, со скрипом поднималась сквозь этажи и потолки между ними.

Звонок тоже был, во-видимому, старинный: его надо было не нажимать, а крутить. В квартире долго никто не отзывался, и только спустя некоторое время в ее глубине слышались неторопливые шаги. Бабушка открывала тяжелую дверь, за которой был не темный коридор, как дома, а просторная прихожая. Пахло духами и старой одеждой.

У большого зеркала на столике стоял черный телефон. По нему всегда разговаривала какая-нибудь соседка, с которой, как строго-настрого приказывала мама, надо было обязательно поздороваться, хотя было ужасно стыдно.

Квартира была огромная, и в ней можно было заблудиться, как в лесу, но ничего страшного, кроме разве что незнакомых дядь и тёть, в ней не было. Зато было такое, чего не было нигде: в уборной на стене висел специальный унитаз для дядь и мальчиков!

Раз случился небольшой скандал: Егорушка ни за что не хотел сходить в простой сидячий, а для стоячего был слишком низок, и тогда он попросил, чтобы мама подержала его немножко на ручках. Но мама страшно рассердилась и уже хотела хлопнуть его по попке, но мальчик увернулся и прямо со спущенными штанишками побежал к бабе Фриде.

Когда она поняла, чего он хочет, она ничуть не возмутилась, достала откуда-то небольшой табурет, а влетевшей в комнату разгневанной маме сказала совершенно спокойным голосом: «Ничего не поделаешь – мужчина!» и сама отвела мальчика к диковинному приспособлению.

У бабушки была одна большая комната, но что это была за комната! Почти половину ее занимал огромный черный рояль на толстых ножках. Вдоль стен и кое-где посредине комнаты стояли на полках книги – великое множество книг, над дверью, над окном и до самого потолка – книги. Среди книг кое-где стояли фотографии разных людей с бородами и без бород и всякие другие картинки, которые можно было рассматривать без конца.

Там были старые города с башнями, портреты детей и стариков на кухнях, увешанных колоссального размера кастрюлями, какие-то совсем голые курчавые мальчики с крыльями на спине и другие сказочные вещи.

Взрослые пили чай и долго скучно разговаривали, но бабушка всегда разрешала Егорушке сесть за большой письменный стол, что стоял у окна, и давала ему что-нибудь интересное: коллекцию старых монет, разноцветные крымские камешки или книжку с картинками. Можно было часами рыться в этих несметных сокровищах и потом так не хотелось уходить, что мама и папа насильно тащили его в прихожую.

Однажды мальчику дали смотреть старый альбом с фотографиями. На некоторых из них были надписи, а на других их не было, и он подумал, что это неправильно. Чтобы восстановить справедливость, он осторожно, чтобы никто не увидел, взял большой карандаш, одна половина которого была красная, а другая синяя, и стал подписывать фотографии теми буквами, которые он уже знал. Букв не хватало.

Егорушка мучительно вспоминал, как должны были выглядеть буквы в нужных ему словах: «дядя», «тетя», «баба», «мальчик» – и если ничего не вспоминалось, чертил приблизительно. Надписи получились очень жирные и отчетливые.

Потом он вдруг увидел портрет дедушки Абрама, которого он никогда не видел, потому что, как говорила баба Фрида, его увезли злые люди в каком-то непонятном сорок девятом. Дедушка был в очках, но без усов и бороды, и Егорушка подумал, что, чтобы он больше был похож на настоящего дедушку, ему надо дорисовать бороду. Борода получилась густая и длинная, как у старика Хоттабыча в книжке.

Но, когда остается совсем немножко, его окликает резкий мамин голос из-за спины… Мать с бешеным криком выхватывает из его рук карандаш и уже замахивается, чтобы ударить его, но вдруг другая рука останавливает на лету мамину руку.

Между ним и матерью стояла бабушка Фрида.

– Успокойтесь, Наталья Ивановна, – примиряюще сказала она. – Ничего не случилось. Егорка не виноват, что у его деда не было бороды, правда, Егорка? Возьми-ка вот резинку и всё осторожно сотри, а я тебе помогу, хорошо?

– Нет, я его сейчас накажу, как следует! – возмущалась мама. – Подумать только – единственный портрет! Это же бесценная вещь.

– Наталья Ивановна, голубушка, с мужчинами это бывает. Когда Осе было пять лет, он точно так же разукрасил Абрашин заграничный паспорт, который мой дорогой муж даже не потрудился спрятать в ящик и так и оставил на столе. Вы представляете: пришлось этого хулигана таскать в органы и всё объяснять. Поверили…

Бабушка Фрида очень хорошо готовила. Вместо противного винегрета она подавала салат, вместо вареной колбасы – ветчину или холодную телятину, вместо покупных котлет – отбивные с зеленым горошком.

Но самое вкусное подавали к чаю: не ванильные сухари, не шахматное печенье и даже не пироги с яблоками и с вареньем, которые часто пекла баба Маша, а пышные бисквиты с кремом и с цукатами или душистые кексы с изюмом и апельсиновыми корками.

И варенье у нее было особенное – кисленькое мирабелевое или сладкое грушево-брусничное с грецкими орехами. Его ели такими странными похожими на инжир ложечками с плетеной ножкой, на конце которой был вырезан попугай.

Еще лучше было тогда, когда бабушка Фрида приходила днем и брала Егорушку с собой гулять. Она обычно шли туда, куда мама с папой его водили редко или совсем не водили – в музей или кафе-мороженое.

В музеях, в залах которых стоял терпкий запах старины и искусства, висели большие темные картины с лесами, полями и строгими лицами людей и богов, стояли величавые скульптуры, лежали под стеклом голубые жуки и странно вытянутые фигурки кошек и лисиц.

И всё это тихо, ненавязчиво убеждало Егорушку в том, что красивыми могут быть не только пышные украшения и торжественные станции метро, не только победные марши, не только песни о солнце и ветре.

А иногда после такой прогулки бабушка Фрида приводила Егорушку к себе домой отдохнуть. Она садилась за рояль и играла, так что вскоре он сам стал просить сыграть что-нибудь его любимое. Он быстро научился узнавать разные мелодии, и когда бабушка невзначай спрашивала его, чья это музыка, он без ошибки отвечал: Моцарта, Чайковского, Шопена…

Шопен был встревоженный или грустный, Моцарт – легкий и веселый попрыгунчик, но больше всего по душе ему пришелся Чайковский, чьи широкие мелодии теплом разливались по всему телу, и от этого было как-то особенно хорошо…

А когда бабушка уставала, то брала книжку и читала вслух, но не сказки и не ребячьи истории, а стихи. Один стих она особенно любила и часто повторяла наизусть, и вскоре Егорушка тоже мог рассказать его, хотя многих слов не понимал. Он был про летчика, который летел ночью в дальние страны над незнакомыми, чужими городами:

Под ним ночные бары,

Чужие города,

Казармы, кочегары,

Вокзалы, поезда.

Чтобы лучше запомнить стих, дома он ходил вокруг стола и вслух произносил умные слова, которые проникали в глубь головы и даже живота и звучали там, как могучая стройная музыка:

Не спи, не спи, работай,

Не прерывай труда,

Не спи, борись с дремотой,

Как летчик, как звезда.

Не спи, не спи, художник,

Не предавайся сну.

Ты – вечности заложник

У времени в плену.

– Папа, а как это у времени в плену? – спросил как-то Егорушка после долгого размышления над смыслом этих загадочных слов. – Разве у часов можно быть в плену?

– А откуда ты это взял? – удивился папа.

– В стихе. Его баба Фрида всё время повторяет.

Папа стал думать. Он думал долго, а потом посадил Егорушку на колени и сказал:

– У времени – значит у истории. У какой-нибудь исторической эпохи. Как это тебе объяснить? Ну вот раньше были разные эпохи. Сначала были первобытные люди, они были похожи на обезьян и жили в пещерах. Потом был древний мир – первые государства, рабы и рабовладельцы. Потом Средние века – замки, рыцари. И у нас были эпохи – царизм, капитализм, а сейчас вот социализм, а после социализма будет коммунизм. И в каждую эпоху люди думают каким-нибудь особым образом.

Эпоха, или, как по-другому говорят, время – то есть люди, которые тогда живут, их слова, их привычки и даже вещи, которые их окружают – заставляют нас думать так, а не иначе. Поэтому и можно сказать, что то или иное время держит нас у себя в плену, не позволяет думать что-нибудь или делать что-нибудь не так, как это время хочет.

Но есть не только время, не только разные эпохи – есть еще и вечность. О ней тоже не надо забывать. В самые разные времена люди грустят и веселятся, любят друг друга, хотят побольше узнать о мире, радуются солнцу и вообще всякой красоте в жизни – а ее много-много этой красоты, больше, чем безобразия.

И, наверное, вечно будут люди чего-нибудь бояться и ссориться между собой, но будут и вечно сочинять музыку, и писать красивые стихи, и жениться, и всегда будут дети…

Словом, будь человеком своего времени, но не забывай и о вечном. О вечной природе и о вечном человечестве. Да, да, – он словно обрадовался своей мысли, – ведь человечество никогда не умрет, мы не умрем, понимаешь?

– Да, папа, – повторил вконец запутавшийся Егорушка, – мы никогда не умрем. Это я даже очень хорошо понимаю.


Папа сказал, что в мире много-много красоты, и Егорушка как-то подумал о том, что он всю свою долгую жизнь всё время искал красоту. Бывало, что красота сама бросалась в глаза, и всё тело вдруг вспыхивало от ее великолепия, но иногда найти красоту было очень трудно. Ее много было в праздники, или когда ехали куда-нибудь в незнакомое место, или у бабушки Фриды.

Однако чаще были не праздники, а обычные серые дни, похожие друг на друга, как две капли воды, были всё те же две комнаты, кухня, коридор, всё тот же сквер и стадион, всё те же магазины – «Сотый», «Гознак», «Центросоюз», молочная на Шаболовке… Тогда мысль о красоте приходила совсем неожиданно, внезапно.

Вот Егорушка проснулся и лежит в своей кроватке. Первым делом он смотрит в сторону окна и видит, что погода хорошая, потому что небо за окном голубое, веселенькое, а на нем белое, похожее на  кусок ваты облако. Он смотрит на это облако долго-долго и вдруг начинает замечать, как оно лениво растягивается по небу и что вот-вот коснется края крыши, и вот не только коснулось, а втянулось за крышу и скоро совсем уплывет.

Затем взгляд мальчика переходит на близкие глазу узоры на обоях. Там и цветы, и листики и еще какие-то замысловатые загогулины. Егорушка протягивает руку и медленно водит пальцем по этим загогулинам – туда, сюда, вокруг. Какие замысловатые штуки бывают в жизни!

А если залезть с головой под одеяло, то там на мгновение можно устроить домик – нет, не домик, а маленький дворец с круглым куполом (купол можно придержать рукой): из полукруглых ворот льется приглушенный свет, а внутри – мякоть и белизна. А если руку опустить, то дворец морщится и совсем исчезает, но руки, ноги, лицо и живот дальше чувствуют прохладную ткань, о которую так приятно потереться…

Вот она красота – в этих обоях, в одеяле, в криках грачей за окном, в шуршании шин по асфальту, в запахе свежего воздуха, когда голове надоест наконец сидеть под одеялом и руки враз сбросят его на пол…

Но в мире есть и иная, самая главная красота. Но то, что она главная, вслух нельзя сказать никому-никому, даже самому себе.

Это было очень давно.

Яркий солнечный свет бьет из подворотни. В подворотне за ручку с тетей – маленькая фигурка, одетая по-другому, чем Егорушка, Вовка или Сашка. Белая в потоке света, с двумя большими красными бантами в волосах.

– Смотри, какая девочка, – говорит мама. – Не то, что ты – идет и не кривляется.

Девочка! Егорушка на всю жизнь запомнит это таинственное, волшебное слово. Вот оказывается как: есть не просто дети, а есть мальчики и девочки.

Мальчики совсем обыкновенные, а девочки – другие, особенные. Их одевают лучше, чем нас – не в рубашки и штанишки, а в красивые платья, и только у них могут быть такие красивые косы с разноцветными ленточками…

В этой маленькой корзинке

Есть помада и духи,

Ленты, кружева, ботинки –

Что угодно для души?

Это была любимая Егорушкина считалочка. Ее не раз повторяла мама, когда играли в салочки или в прятки; позже он услышал ее и от девочек во дворе. Она была совсем девчачья, в ней были одни только девчачьи вещи: ленты, кружева, ботинки – нет, ботинки не девчачьи, но всё равно.

Ох, как же трудно проникнуть в девичий мир, который лишь иногда приоткрывал свои заманчивые тайны и обольщал призраками той самой главной красоты! То, что она главная, Егорушка почувствовал сразу, в той самой подворотне, где была самая первая в его жизни девочка.

В том мире не дрались, не пачкались грязью, не ругались непристойными словами, а удивленно смотрели голубыми или темно-карими глазами из-под длинных ресниц, поправляли маленькой рукой гладкие волосы, говорили мягко и ласково, а пахли не то леденцами, не то шоколадом, не то земляничным мылом.

Красота, которую он так настойчиво искал и порою с трудом создавал в воображении, входила в этот мир легко и свободно или просто жила в нем.

Девочки, девочки, как вы хороши!

Любит вас Егорушка ото всей души.

Это уж тетя Люся. И откуда только она обо всём догадалась, он же никому, никому об этом ни слова? И почему, почему она напевала эту постыдную песенку только ему, а не Вовке, не Сашке?

Он много думал об этом и не находил ответа, а мысли сами собою переходили в воображение того, как он их любит. Если бы она была очень красивая, думал он, он дал бы ей все свои самые лучшие игрушки, оставлял бы ей все конфеты, которые приносил с работы папа – и «Каракумы», и «А ну-ка отними», и даже «Трюфели».

Он давал бы ей откусить половину мороженого или выпить половину своего ситро. Или даже дал бы целое мороженое – пусть знает, какой он для нее добрый.

Из фильмов, которые показывали по телевизору у тети Люси (у них был телевизор КВН-49 с линзой на тоненьких железных ножках), он узнал, что, когда дядя и тетя любят друг друга, они целуются. После таких фильмов мальчик не раз задавал себе вопрос: а если бы он так любил какую-нибудь девочку, он поцеловал бы ее?

Он томился по своей избраннице, еще не зная, где и когда ее встретит и встретит ли вообще, а пока что издалека любовался в мечтах косами, бантами, юбочками, ровным пробором головки, робко опущенными глазками…

Однажды днем по телевизору шел детский фильм. Девочка-героиня в нем была такая трудолюбивая, что всё время помогала взрослым по хозяйству. Она мыла пол и тонким приятным голосом пела песню:

Хоть коня я не име-е-е-е-ею,

Всюду я легко поспею.

Всё успею, всё успею,

Всё сумею сделать!

– Ах, какая хорошая девочка! – восхищается тетя Люся. – Егорка, тебе нравится эта девочка?

– Нет, не нравится.

Егорушка внимательно смотрит на экран. Юбка у девочки закатана, ножки стройные, ручки с тряпкой тонкие-тонкие, а глаза добрые. Конечно, нравится, но он ни за что не признается.

Тетя Люся игриво прижимает его голову к своему животу:

– Да брось ты! По глазам вижу, что нравится!
Ну скажи, не стыдись – нравится? Нравится?

– Нет, не нравится! Отстань, теть Люсь…

– Вот погоди, скоро придет Ира… А, кстати, она красивая. У нее золотая коса – сам удивишь. Она тебе сразу понравится.

– Не понравится! Никто мне не понравится!

К несчастью (а может, к счастью?), в квартире не было ни одной девочки. Лишь один раз к тете Люсе пришли ее родственники с дочкой Ирой. Егорушку зовут в гости. Он идет по коридору и весь дрожит от страха – а вдруг у нее и впрямь золотая коса, и тогда он пропал?..

Девочка намного старше Егорушки, и у нее действительно есть коса. Большая, толстая, пушистая, но, к счастью, не золотая, а рыжая. И глаза тоже рыжие, некрасивые.

Мальчик облегченно вздохнул. Но всё равно даже эта Ира странным образом излучает ни с чем не сравнимое девичье очарование. А не в меру веселая тетя Люся продолжает своё:

– Ну что, Егорка, нравится тебе наша Ирочка? Смотри, какая коса, какие бантики!.. Ира, возьми Егорку за ручку. Не бойся, он у нас мальчик хороший, послушный… Станьте там, у дивана, я на вас посмотрю.

Девочка большая, не стесняется. Она берет Егорушкину руку в теплую ладошку и ведет к дивану. Воздушное платье тихо шелестит, коса шевелится. Вольно распластавшаяся юбочка касается руки. Дети поворачиваются лицом к тете Люсе.

– Ну прям жених и невеста! Егорка, ведь правда красивая девочка, а?

Егорушке неловко сказать при Ире, что она некрасивая, и ему приходится лгать:

– Правда. Она нежная

Егорушка услышал это слово, когда слушал детскую передачу по радио. В ней говорилось о том, что у нанайской мамы была ленивая и гордая дочка по имени Айога, которую злая волшебница превратила в гусыню. И хотя она должна была быть злая, у нее были красивые черные глаза и черные косы. Она даже пела такую песенку:

Косы у меня самые длинные,

Руки у меня самые нежные.

Я самая красивая…

Слово «нежные» звучало так сладко, что Егорушка сразу понял, что оно-то и обозначает ту самую главную красоту.

И вот, чтобы понравиться тете Люсе, мальчик решил сказать, что эта рыжая Ира – нежная.

Тетя Люся в полном восторге.

– Ну что, будете теперь дружить? Скажи, Егорка, ты будешь дружить с Ирочкой?

– Буду, – с трудом выдавливает из себя Егорушка и думает о том, почему его так волнует ее платье.

«А потому что платье всегда красивое, – думает он. – И косы всегда красивые. И всё-всё-всё у них самое-самое нежное».


Никто точно не знает, когда кончается детство. Но самое раннее детство, наверное, кончается тогда, когда маленький человек идет в школу.

Школа – удивительное место. Она почти всегда стоит на горке и возвышается над другими домами. Идешь к врачу по Выставочному, а слева, на горке, – красная школа.

Окна большие, радостные, освещенные, к входу идет асфальтовая дорожка, а по ней идут нарядные мальчики в блестящих фуражках и девочки в аккуратных
платьях с фартуками. А за школой – только небо, и всё вокруг как бы растет ввысь.

В школе, наверное, всегда звучат радостные песни, как в той далекой тридцать третьей, или задушевные вальсы… Ведь когда по радио говорят о школе, всегда играют вальсы. Вот такой вальс:

В первый погожий сентябрьский денек

Робко входил я под светлые своды.

Первый учебник и первый урок –

Так начинаются школьные годы.

Светлые своды тревожили, звали к вершинам знаний, к серьезной взрослой жизни.

В школу Егорушка собирался долго, целый год. Первого сентября другие дети пошли в серую школу, что за сквером, но мама сказала, что ему еще только шесть лет и что надо годик подождать. Он проводил глазами ребят, идущих через сквер в гимнастерках и белых фартуках с букетами цветов, и стал ждать – долго-долго.

Этот последний перед школой год был полон больших перемен.

В октябре, в холодный пасмурный день, в окно дул сильный ветер. Егорушку не пустили гулять, и он первый услышал это по радио: диктор сказал, что в космос полетел первый искусственный спутник Земли. Потом можно было послушать, как он там в космосе бибикает – бип, бип. Через несколько дней по телевизору показали и сам спутник – маленький круглый шарик с антеннами.

А в тот первый день папа пришел с работы раньше времени, принес вафельный торт «Сюрприз» и сам стал заваривать вкусный крепкий чай. Он был очень взволнован, руки его тряслись, глаза горели.

– Егорка, Егорушка, – повторял он, – смотри, в какое прекрасное время мы живем! О сегодняшнем дне люди будут вспоминать через сто, тысячу лет, будут вспоминать всегда. И это только начало.

Вот увидишь: через несколько лет в космос полетят люди, а потом они полетят на Луну, на Марс, к звездам. А ты, мой дорогой, будешь, может быть, командиром звездолета. Хочешь?

– Хочу. А это не страшно?

– Наверное, страшно. Мы же не знаем, что там, – папа показал рукою в черное небо за окном. – Но наука ничего не боится. А чтобы ничего не бояться, человек должен перестать зависеть от природы – от плохой погоды, землетрясений, солнечных бурь, метеорных дождей.

Когда-нибудь люди будут заказывать себе нужную погоду, а специальная станция будет ее делать по заказу. Люди преодолеют земное притяжение, научатся летать, на Луне устроят парки культуры и санатории…

Я в «Комсомолке» недавно читал: через пятьдесят лет люди придумают бессмертие! Вот будет тебе пятьдесят лет, и тебе скажут: а теперь мы вас немножко полечим, и вы никогда не умрете. Правда, здорово? Только для этого нужно много знать, а для того, чтобы знать, надо много учиться. И тогда не страшно будет лететь к звездам.

Учись, Егорушка, учись. Скоро пойдешь в школу, учись хорошо в школе, потом учись в институте; кончишь институт – поступай в аспирантуру. Будь ученым, и тогда тебя возьмут в космос. Дураков в космос брать не будут – еще сломают что-нибудь в ракете…

– А впрочем, – добавил папа, – необязательно быть ученым. Просто надо быть образованным человеком – добрым, умным. Учись, Егор. Наука делает чудеса.

– Учись, учись, – заворчал Егорушка, – а в школу-то еще не берут. Я сейчас хочу учиться.

– А ты без школы учись. Читай книги. Читай энциклопедию. Пиши не только «мама» и «папа» – пиши сложные слова. Пиши рассказы.

– Это трудно.

– А ты думаешь, спутник построить было просто? Без труда, знаешь…

– Не выловишь рыбку из пруда.

– Вот именно. Древние говорили: «Per aspera ad astra» – через трудности к звездам. Понимаешь – через трудности. Человеку всегда придется их преодолевать. А когда человек ученый, ему и трудиться легче.

«Буду ученый, – думает Егорушка. – Скорей бы в школу».

А зимой, ровно за неделю до Нового года, умерла бабушка Фрида. У нее было сердце.

Когда мама с папой пошли на похороны, они не взяли с собой Егорушку. Обычно, когда его куда-нибудь не брали, он поднимал крик, ложился в дверях, чтобы не пускать родителей одних, но на этот раз он тихо сидел на полу и пытался устроить из своих игрушек цирк, но цирк никак не получался.

Родители вернулись очень поздно, когда он давно уже лежал в своей кроватке и думал. Было очень страшно. Когда баба Маша положила его в холодную постель, он долго не мог согреться и вдруг отчетливо представил себе, как на него наваливается что-то черное и тяжелое, и всё кончается, и нет ничего – ни постели, ни комнаты, ни меня. Злая черная вечность без конца и без начала… Нет, этого не может быть! Это неправильно, не умно, не по-человечески! Пускай же люди что-нибудь придумают, чтоб этого не было!

Дверь растворилась, и на цыпочках вошла мама. Егорушка нарочно тяжело вздохнул, мама подошла и обняла его.

– Мальчик, ты весь дрожишь, – забеспокоилась она. – Что с тобой?

Стало немного легче, но хотелось чего-то другого.

– Мама, позови папу, – попросил Егорушка.

Но звать было не нужно. В темноте уже слышались шаги. Папа тихо сел рядом с ним, положил на голову теплую ладонь.

– Папа, помнишь летчика? – спросил сын.

– Какого летчика? Что ты придумал?

– Ну как же – помнишь:

Идет без проволочек

И тает ночь, пока

Над спящим миром летчик

Уходит в облака?..

– Конечно, помню.

– Пап, я думаю, она выздоровеет.

– Кто выздоровеет?

– Бабушка Фрида. Такой летчик полетит далеко-далеко в космос и привезет оттуда лекарство от умирания. Ты мне сам говорил, что в «Комсомолке» писали. Ведь правда?

– Правда, сыночек, – немного помолчав, подтвердил папа, но голос его дрожал. В тусклом свете лампочки-грибка сверкнули папины глаза. Они были полны слез.

Теперь и Егорушке можно было поплакать.

В марте, когда снег на солнце стал таять и в морозные дни, папа предложил идти гулять к университету. На Большой Калужской они сели на седьмой троллейбус, который вывез их из домов за город, на простор, где сквозь деревья, черневшие по сторонам шоссе, мелькали смешные деревянные домики, а над всем этим была такая синь, что болели глаза.

Троллейбус остановился на самой вершине Ленинских гор, откуда была видна вся Москва – огромный город, который, однако, казался полон неведомой силы, здоровья и энергии, что словно готов был подняться в воздух и полететь.

Маленькая синяя церковь скромно примостилась на краю обрыва, но и она стремилась кверху, а за ней летели к незнакомым местам тонкие троллейбусные провода.

Университет гордо стоял в конце длинной широкой аллеи. Он был великолепен, как этот весенний день, как наша замечательная страна, как счастливая мамина песня.

– Папа, а что там в этом доме? Что такое университет? – спросил Егорушка.

– Университет – это школа, – ответил папа. – Очень хорошая школа.

– А я могу в ней учиться?

– Да, конечно. Если хорошо кончишь просто школу и сдашь экзамены. Там учатся, чтобы быть учеными – физиками, химиками, математиками. А еще, – добавил папа, спустя немного времени, – там делают разные открытия, изобретают новые машины, учатся управлять природой.

– Там наверху? Высоко-высоко?

– Высоко-высоко.

Они долго-долго шли по аллее, а когда были уже близко, Егорушке в голову пришла одна мысль.

– Знаешь что, папа, – сказал он, – я буду здесь учиться, чтобы быть как бабушкин летчик.

* * *

В 1978 году Георгий Иосифович Блауберг уехал в Иерусалим, откуда вскоре перебрался в город Кливленд, штат Огайо.

Он живет в небольшом доме со стандартным травяным газоном. У него молодая жена и две собаки. Детей у него нет.

Мир и безмятежность царят в его душе. Лишь иногда на него, как говорит его милая супруга, находит. Тогда он садится за письменный стол, что стоит у открытого окна в сад, достает листок бумаги и красный карандаш. Не спеша, загадочно улыбаясь и время от времени кусая карандаш, он рисует приземистое ступенчатое здание без окон.

Над входом в него он пишет большими кириллическими буквами одно только слово: Егорушка.

Выписки: подражание М. Л. Гаспарову

«Все разговоры он привык делить на две категории: когда просто говоришь и когда говоришь, чтобы слушать себя».

Джон Фаулз. Дэниэл Мартин. «Иностранная литература», 1989, № 10, стр.13.

* * *

«Когда в моей жизни случается что-нибудь очень важное, первая моя реакция всегда бывает совершенно идиотской и абсурдной».

Энрике Вила-Матас. Такая вот странная жизнь. «Иностранная литература», 2004, № 12, стр. 139.


Пока комментариев нет. Будьте первым!

Оставить комментарий


— обязательно *

— обязательно *