cheap bike jerseys

Two hours into the ceremony, Alfonso Cuaron's box office hit and visual marvel "Gravity" had accrued six Oscars, winning for cinematography, editing, score, visual effects, sound mixing and sound editing. mlb jerseys You can't get that readily from canned pineapple. It has to come from a fresh pineapple. So when you first buy your pineapple, one of the things you want to do is take it and put it in something and turn it upside down. ALICE MONSAERT: This piece of equipment is called the BOSU, B O S U. It stands for "both sides up," and it evolved into the fitness industry from the stability ball. The stability ball is nice and round. Wine is a wonderful accompaniment to this dish. A chianti or zinfandel is a traditional wine paired with tomato sauce and pasta. The cannoli is a popular Italian desert that consists of a deep fried pastry with a sweet ricotta cream filling that is sprinkled with powdered sugar.. Many cereals contain refined grains that are sweetened with sugar. Although these cereals may taste good, they are high glycemic foods that can rapidly increase your blood sugar levels and soon lead to low blood sugar and more sugar cravings. Sugared cereals are especially dangerous and even life threatening foods for diabetics. Cooking (especially boiling) can zap up to 50 percent of the antioxidants in some vegetables, according to a 2009 study published in the Journal of Food Science.confirm what we suspected for some time: A positive outlook on life and laughter can actually help you to live longer, Harry says. For example, a Yale University study of older adults found that people with a positive outlook on the aging process lived more than seven years longer than those who did not, while a 2012 study published in Aging found that positivity and laughter are defining characteristics in people who celebrate their 100th birthday.Positive thinking increases the brain levels of the hormone Brain Derived Neurotropic Factor, which improves memory, helps to alleviate depression, and fights Alzheimer disease, Harry explains. What more, the simple act of laughing decreases levels of the stress hormone cortisol as well as inflammation, she says.Reach Your Target BMI: Add 3 YearsA barometer of body composition, body mass index (BMI) compares weight to height by dividing weight measurement (in kilograms) by squared height measurement (in meters). When we first started I said, 'I don't know. indianapoliscoltsjerseyspop Brad Pitt, left, and Steve McQueen pose in the press room with the award for best picture for "12 Years a Slave" during the Oscars at the Dolby Theatre on Sunday, March 2, 2014, in Los Angeles. wholesalenfljerseyslan.com It marks the first time a film directed by a black filmmaker has won best picture. cheapnfljerseysband.com The moptop prof communicates as if in the midst of a very jolly acid trip, all blissed out smiles and wide credulous eyes.

cheap nfl jersyes

And it's been an honor to be here for this first season.". cheap jerseys Singing his nominated "Happy" from "Despicable Me 2," Pharrell Williams had Streep and Leonardo DiCaprio dancing in the aisles.. She had pizza delivered, appealing to Harvey Weinstein to pitch in, and gathered stars to snap a selfie she hoped would be a record setter on Twitter, (1.4 million tweets in an hour and still counting). Sir David would have got a lot closer to those baboons, mind.. cheap jerseys One participant, Meryl Streep, giddily exclaimed: "I've never tweeted before!". Glowing backstage, she cradled her statuette: "I'm so happy to be holding this golden man.". Without recourse to naff CGI, he explained how the earth position in relation to the sun and moon induced climatic changes which somehow forced our forebears to think in order to survive, leading to an enlargement of cerebral capacity.. philadelphiaeaglesjerseyspop "Look, this was the first season for me," said Stern. cheapjerseys com To a standing ovation, Bono and U2 performed an acoustic version of "Ordinary Love," their Oscar nominated song from "Mandela: Long Walk to Freedom," a tune penned in tribute to the late South African leader Nelson Mandela. wholesalejerseysgests.com miamidolphinsjerseyspop Though the ceremony lacked a big opening number, it had a steady musical beat to it. cheap jersey wholesale review If the Mexican Cuaron wins best director for the lost in space drama, as he's expected to, he'll be the first Latino filmmaker to take the category.. wholesale nfl jerseys The story then cut to Kazakhstan where three inhabitants of the space station were coming in to land and Cox was on hand to get very excited about Euclid and Newton.. (Photo by Jordan Strauss/Invision/AP)(Photo: Jordan Strauss Jordan Strauss/Invision/AP)LOS ANGELES Perhaps atoning for past sins, Hollywood named the brutal, unshrinking historical drama "12 Years a Slave" best picture at the 86th annual Academy Awards..

Журнал вольнодумства

Из цикла «Старые записи»

Рассказы, публикуемые как «Старые записи», Михаил Вайнер (живший в Пензе в 50-80-е годы, и вот уже почти четверть века живущий в США) написал в далекие 70-е годы. Кроме одного: «Крикун» Шмелев» был написан по горячим следам, в 60-е годы.

Случай был неординарный: преподаватель из Пензы, будучи в командировке в Саратове, написал «наверх» письмо с критикой экономической политики Хрущева. Нашли его быстро. И уже готовы были исключить из партии и выгнать с работы, как случился октябрьский пленум ЦК КПСС, на котором сняли с поста лидера партии самого Хрущева.

А вообще все случаи, что легли в основу рассказов Михаила Вайнера, неординарные. Прочитаете – убедитесь сами. Более того, они по-прежнему актуальны, несмотря на то, что со времени событий или эпизодов, которые описаны в них, прошло порядка 40 или даже 50 лет.

Рассказы из цикла «Старые записи» Михаил Вайнер прислал по электронной почте 4 декабря 2014 года специально для публикации в «Парке Белинского». Всего в цикле 10 рассказов или записей, как их называет сам автор.

«Записи я делал по горячим следам в блокнотах или на отдельных листах, даты не ставил, копил их в серой папочке с белой тесемкой, зная, что это непроходное».

Мой выбор дать в «ПБ» именно эти четыре рассказа Михаил Вайнер оценил так: «Отбор твой очень хорош. Получается  плотная обойма».

Валентин Мануйлов

Мясников и киношники

Когда Мясников впервые появился в Пензе и был избран вторым секретарем обкома партии, он стал показываться на публике, выступать перед активом.

«Я Георг, а не Георгий» – уточнял он, приучая всех к своему имени, а с годами по районным центрам и деревням его стали величать Георг-кровавый.

Изредка он отправлялся в поездку по области попугать «раймелюзгу», и для некоторых из этой «раймелюзги» его попугивание кончалось инфарктом. Да и в городе первое впечатление у многих от него было – человек поганый, он и сам говорил про  себя: я человек нехороший, так что бойтесь меня.

Вероятно, Пензу он считал трамплином, откуда вознесется в более высокие сферы власти. А для этого надо было обратить на себя внимание Москвы. Родился он и вырос в деревне и хорошо усвоил поговорку: не отчудишь, не прославишься. И принялся чудить.

Взял под свое крыло «корчагинцев», полувоенизированное движение подростков. В городе  корчагинцев тут же окрестили «гитлерюгенд».

Атрибутика и вправду была чисто нацистская. Глава движения, редактор «Молодого ленинца», носил на рукаве широкую красную повязку, только без свастики. В углу его кабинета стояло свернутое красное знамя. За городом  корчагинцы обучались военному делу.

Цель этого движения, как мне объясняли, заключалась в том, чтобы отвлечь ребят  от улицы. Мясников  вызвал редактора газеты и озадачил его: вовлечь в это движение как  можно больше подростков. «Мне нужно, – сказал он, – в одну ночь, когда понадобится, по цепочке собрать две тысячи  лбов».

Это было время, когда люди его типа в Москве  собирались реабилитировать Сталина и вернуть страну к прежним порядкам. Для чего ему нужно было две тысячи юных штурмовиков? Устроить  облаву на инакомыслящих? На евреев?

Сталина не реабилитировали, а движение корчагинцев – движение без цели – вскоре  сошло на нет. Под его эгидой, как второго секретаря, были промышленность и торговля.

Когда началась очередная антиалкогольная кампания, его подопечные построили   несколько питейных заведений, чтобы народ не распивал  в подворотнях бутылку на троих, а спивался культурно, за столом, пил и ел, ибо, как гласит пословица, пьяницей  становится не тот, кто пьет, а кто пьет, да не закусывает.

Самым знаменитым  его детищем стал трактир «Золотой петушок» на окраине города. А в самом городе, в центре его, появилась «Бочка», на развилке дорог у военной академии – «Стекляшка», и на Западной Поляне – «Бар».

Если мысленно соединить эти три пункта прямыми линиями, то получался  тупой треугольник, и алкаши, а они люди не без юмора, назвали его «Бермудским» – попадешь в него и пропал.

Но и этими достижениями не привлек он к себе внимания Москвы.

 Он затевал то одно, то другое, а в струю никак не попадал. А тут еще получил удар под дых. Первый секретарь взлетел, уехал в Москву, стал зампредсовмина России.

Георг, естественно, рассчитывал, что пересядет в его кресло, а сел другой.

Возглавлял он еще выездную и просмотровую комиссии и разрешал, кому можно поехать за рубеж туристом,  кому там нечего делать,  какие  фильмы можно показывать пензенской популяции, а какие
опасно. «Андрея Рублева» и «Сталкера» Тарковского не разрешил: «Только через мой труп».

Ефим Гольцман, режиссер на Куйбышевском телевидении, сделал интересную короткометражку о водителях-испытателях ВАЗа, она прошла по центральному телевидению.

Бывая со своей съемочной группой в Пензе, он иногда заглядывает ко мне, и мы проводим приятно за столом вечер. Я ему страшно симпатизирую. К человеку, который  тебе симпатичен, лучше всего относишься, если от него не зависишь и он не зависит от тебя.

Вчера в восемь вечера он позвонил: заехать не
может, и если хочу повидаться, то ждет меня в гостинице.

Я колебался – ехать не ехать, он это почувствовал и сказал с раздражением: «Тебе что, трудно подьехать?»

На него это не было похоже. Он всегда в благом расположении духа. Что-то, значит, случилось, и я решил поехать. Время было позднее, и автобуса на остановке пришлось  ждать долго.

С  Ефимом я познакомился несколько лет тому  назад. Он приехал в Пензу искать работу. В Курске он заведовал редакцией партийной жизни на радио, но вылетел оттуда с треском.

К нелепостям нашей жизни мне не привыкать, они  давно перестали меня удивлять, но когда Ефим рассказывал мне, за что полетел с работы в Курске, я слушал его, как ребенок слушает сказку.

Жили были три Гольцмана, Гольцман-отец и два сына. Старшего сына призвали в армию еще до войны, и он был на действительной. В начале войны призвали и Ефима, а потом и отца.

Все трое воевали в разных частях, в разных местах и  вернулись, опаленные огнем. Старший сын без ноги, на тяжелом протезе, отец – набожным, а Ефим – членом партии и неунывающим оптимистом: живи, пока живется.

Рядовым пехотинцем отец прошел много фронтовых дорог и сквозь многие  бои. Однажды, рассказывал он, их батальон бежал в атаку под шквальным огнем артиллерии, земля стояла дыбом, и никакой надежды прорваться и вырваться из этого ада кромешного не было. Он падал в воронку от снаряда, лежал, ожидая следующего броска, а в голове вертелось одно: «Господи, спаси меня, проведи  сквозь этот ад. Проведи, я поверю, что ты есть, и стану рабом твоим».

Столько полегло в том огне, а ему бог жизнь сохранил. Придя с войны, он обзавелся  всеми атрибутами верующего еврея: талесом, тфилинами, молитвенником, не пропускал субботней службы в молельном доме.

Он был еще крепок, и жена родила  ему  девочку, ставшую его любимицей, светом очей его. Она выросла, кончила школу, пошла учиться в пединститут, а на втором курсе собралась замуж.

Когда зашла речь о свадьбе, отец сказал, что свадьба должна быть с раввином. Оба сына стали просить его не сходить с ума, у них, особенно у Ефима, если узнают, будут крупные неприятности.

Он уперся: как хотите, а без раввина свадьбы не будет. «Когда я был на волосок от смерти, Бог спас меня, я поклялся служить ему. Что же вы хотите, чтобы я обманул его, чтобы я, когда у меня такая радость, отвернулся от него, нарушил клятву?» – «Где же я возьму  тебе раввина?!» – кипятился Ефим. – «Хоть из-под земли, а достань!»

Достал Ефим раввина, привез его на такси. И сыграли свадьбу под хупой, и раввин делал то, что положено делать раввину на свадьбе, и дом был полон гостей, семьи  сыновей, родня со стороны Гольцманов, родня со стороны жениха, близкие  друзья молодых.

И счастливей старика на свете человека не было. Свадьба  гуляла и на другой день, многие родственники схлынули, и Ефим смог пригласить сотрудников с радио. Водки и вина было хоть залейся, и вкусной еды ешь не хочу.

Все было хорошо, ели, пили, хвалили, но кто-то из них, протрезвившись, послал в «Правду» анонимку: что же эти евреи себе позволяют? Коммунист, зав редакцией партийной жизни на областном радио, а свадьбу сестры сыграл по-еврейски, с раввином.

Из «Правды» донос переслали в обком партии – разберитесь. Стали разбираться. Они сами, коммунисты эти, крестят своих детей в церкви. И  если кто настучит, из обкома идут к попу и спрашивают: было такое?

Станет он признаваться! Народу тут  много ходит, отговаривается, всех не упомнишь. И больше из него не выжмешь.

Пришли к раввину, так он же честный, ему совесть не позволяет солгать. Конечно, провел свадьбу. Ефима сняли с треском, сестренку выгнали из института.

Первый секретарь обкома призвал всех журналистов, что были на второй день на свадьбе, и распекал их не за то, что гуляли на свадьбе, а пошли на второй день, уронили свою честь, на жидовские объедки позарились.

Переживал Ефим не столько за себя, хотя ходил без работы, а за сестру. Пошел  на поклон к первому: ну, я виноват, отец хотел свадьбу с раввином, я уступил, меня и казните, а сестра, она ведь еще девочка, ей только восемнадцать лет, она ничего не решала, все это делалось помимо нее. Она чем виновата? За что ей жизнь ломать?

Первый согласился, что с ней перегнули палку, и распорядился восстановить ее в институте. И Ефима вызвал через три месяца и сказал: «Нечего без дела болтаться. Пойдешь в многотиражку».

Заводская многотиражка не для широкой натуры Ефима. Да и жить как на мизерную зарплату? Ведь у него семья, жена, сын и дочь-красавица. Что же им теперь с голоду подыхать?!

И пустился он по Руси искать себе  место. Пенза ему не улыбнулась. У нас на радио и телевидении сто двадцать пять сотрудников, из них четыре еврея – два на телевидении и два на радио, но и в обкоме, и в горкоме партии считают, что там и так  уже синагога, и Ефиму дали от ворот поворот.

На Пензе свет клином не сошелся. Спасибо, Россия велика и не перевелись в ней добрые люди.

Все обернулось для Ефима к лучшему, работа  режиссера на телевидении как раз по нему. Еще у него есть левый заработок, документальные фильмы по заказу. Его друг сумел выбить заказ на фильм у Пензенского облторга.

Гастроном – как известно, магазин, в котором продают продукты питания. Есть такой  анекдот: одессит ходит по Москве, читает вывески магазинов и восхищается: «Как у вас в Москве хорошо – «Мосмясо», «Мосовощ», «Мосфрукты», а у нас в Одессе –  «Адемясо»?, «Адеовощ»? Я уже не говорю про Херсон».

Поскольку у нас с  продуктами было, как в Херсоне, мы от других не  отставали, мотались в Москву за колбасой, сыром, мясом, даже в халве и апельсинах себе не отказывали, но Ефима такие пустяки не волновали.

Он снимал торговый зал, холодильники, застекленные прилавки с фризом, то есть новое оборудование современного гастронома, снимал продавщиц, молодых женщин в белых халатах, брал интервью у заведующей, словом, перебивался полуправдой.

А в одном магазине ему заполнили застекленные прилавки всякой всячиной – и колбасой, и твердыми сырами, и ряженкой,  творогом в пачках, он и это снимал, лакировал, как у нас любят говорить, действительность. Его это не смущало. «Кто платит, тот и заказывает музыку», – любит он говорить.

 Ленту показали Мясникову, шефу торгашей, и она   ему очень понравилась.

Вот как надо! Действительность, любил он наставлять пишущих, мы знаем лучше вас, а нам нужна легенда о ней.

Ефим состряпал торговую легенду, и Мясников тут же подрядил  его снять фильм о литературных местах пензенского края, а край наш, надо сказать, просто кладезь великих имен. Радищев, Лермонтов, Белинский, Вяземский, Куприн, Мейерхольд!

Ефим понял, что ему подфартило, что это хорошо и серьезно. Сценариста для этого фильма он нашел в Москве, в «Советской культуре», сына известного в тридцатые годы писателя Александра Авдеенко, автора романа «Я люблю».

В гостиничном номере сидели они вдвоем и пили водку, Ефим в расстегнутой нательной рубашке, Авдеенко, скромный столичный интеллигент, в сером костюме. Оба они явно были чем-то  расстроены и, видать, сильно.

– Садись, выпей, – сказал  Ефим.

– Нет, я пить не буду. Мне нельзя.

– Мне тоже нельзя, а я пью.

– Ну, вольному воля, а я не стану. Вы чего такие вздрюченные?

  – Будешь вздрюченным.

– Мы были у Мясникова,– объяснил Авдеенко. – Мы дали ему наш сценарий, чтобы одобрил и завизировал, и мы могли бы приступить к сьемкам. А он прочел, не одобрил и не завизировал.

– Скотина, – сказал Ефим.

– А чем это вы ему не угодили?

– Он охринел,– сказал Ефим. – Вы что, хотите у меня тут бунт устроить?

– Для меня это полная неожиданность, – сказал Авдеенко. – Конечно, в сценарии есть мятежный дух того времени. А как же иначе? Радищев, Лермонтов – они чистая эманация мятежного духа. Это же школьная азбука.

В  Аблязове, на родине Радищева, помещик кормил своих крепостных, как свиней, из корыта. И лупил их палкой.

Знаете, что Мясников сказал на это? «Если мужика не бить палкой, он работать не станет». И это секретарь обкома партии. А еще выдает себя за интеллигента.

– Это кто интеллигент, Мясников?

Они не знали, что негодование Мясникова  подогревалось еще одним событием в недавнем прошлом. Он ведь все время хочет быть впереди, казаться прогрессивным.

Пошла мода на психологию, так он пригласил группу молодых ученых из Москвы сделать психологический портрет пензенской популяции.

Они полгода мотались по городам и весям края и, когда положили  этот психологический портрет ему на стол, он обалдел: таким неприглядным этот портрет выглядел. Так ведь не захотел  он смотреть этому портрету, то есть правде, в глаза.

Он вызвал начальника управления культуры и сказал: «Заплати им за работу, и чтоб ноги их тут не было».

А тут его обрадовали сценарием, от которого разит мятежным духом. Конечно, он разозлился.

– Так что, он зарезал вам фильм?

–  Не совсем,– сказал Ефим. – Я с ним поговорил, объяснил, сценарий – это сценарий. А во время съемок многое меняется, острые углы срезаются, а мятежный дух переходит в дух ликования. Смилостивился, скотина.

Сценарий не подписал, но дал добро на съемки. И пригрозил: если мы его обдурим и  все в  фильме останется как есть, то нам не сдобровать. Он себя дурить не позволит. Шутки с ним плохи. Человек он нехороший, он позвонит в Москву, а он знает, куда звонить и кому, и наш фильм ляжет на полку.

– Он нас с кашей съест, – сказал Авдеенко, вспомнив Чехова

– Будете переделывать сценарий? – спросил я.

– «Прощай, немытая Россия, страна господ, страна рабов. И вы, мундиры голубые, и ты, им преданный народ». Как я могу это переделать?

– Переделывать ничего не надо, – сказал Ефим. – Тарханы – прекрасное место для сьемок. Там пруд, дуб, обнесенный железной решеткой. Под этим дубом Лермонтов хотел забыться и уснуть, и чтобы он, вечно зеленея, шелестел над ним.

Свинцовый его гроб в склепе, на нем свечка закопченная горит, и ступени, ведущие  вниз. Белый дом бабушки. Теперь в нем музей, есть что  снимать.

Какой бунт может быть в такой идиллии?

Он собственной тени боится. Он хочет чисто видовой фильм, так мы сделаем  ему видовой фильм. А «прощай немытую Россию» каждый школьник и без нас знает. Конечно, он скотина, нервы нам попортил,  но   изменить школьную программу – мелкая он сошка для этого.

– Если бы знал, что все так обернется, за эту работу не взялся, – посетовал Авдеенко. – Я столько   души вложил в нее. Хам, а строит из себя интеллигента.

– Не переживай, – сказал Ефим. – Давай лучше еще выпьем. Тебе налить?

– Нет,– сказал я. –  Я не пью. Мне  с вами и так хорошо.

«Бахчисарайский фонтан»

В К-ке, далеко по ту сторону железной дороги, высится холм, поросший лесом, и в самой гуще его утопает прекрасный белый дворец. Очень мне хотелось отправиться на этот зеленый холм и осмотреть дворец вблизи, но что-то  удерживало меня, боялся, видно, что разочаруюсь, а это со мной уже не раз бывало.

В царское время, мне говорили, это было имение пензенского губернатора генерала Воейкова, а после революции там менялись постояльцы – коммуна, рабфак, техникум, дом отдыха.

С Олегом Савиным мы выступали в хозяйствах района, а потом в самом райцентре, а когда выдался свободный час, заглянули в редакцию местной газеты, где у Савина есть приятели. Они нам обрадовались, ухватились за  нас, просили сделать доброе дело – помочь им избавиться от позорящего их соседства.

Оказалось, что белый дворец на зеленом холме уже несколько лет как перешел в ведение министерства внутренних дел, там устроили лечебно–трудовой профилакторий (ЛТП), куда свозят со всей области алкашей, осужденных на два года  принудительного лечения.

«Наш город этого ни заслужил,– сказали газетчики. – Куда только мы не писали,  куда только общественность ни обращалась, и отовсюду ни тпру, ни ну. С нами не считаются. У нас нет такого авторитета. Ну кто мы? Икра мелкозернистая. А вы писатели, к вашему голосу  могут прислушаться. Помогите».

Чем могли мы помочь? Уговорили нас остаться еще на день. Они предупредят начальника лагеря и повезут нас туда  увидеть  это позорище своими глазами.

Повез нас редактор, уже в летах, с проседью в волосах.

Едва мы подъехали к ЛТП, я понял, что  дело гиблое, необратимое. Лагерная зона обнесена высокой стеной из красного кирпича, металлические зеленые  ворота, шлюзовая вахта, военизированная охрана – все как полагается  для лагеря заключенных.

Дежурный солдат, сидевший за окном  внутри
вахты, видно, предупрежденный о нашем визите,
открыл нам, не сходя со своего места, дверь. Сработала система рычага и штырей, вытаскивая с лязгом из
пазов  длинный засов, и едва мы вошли, засов с лязгом вошел в свои пазы, заперев  нас  в тесном тамбуре-шлюзе.

Солдат потребовал наши документы, мы просунули их в узкую прорезь внизу окна; проверив, он вернул их нам, и снова длинный засов другой двери с лязгом вышел  из своих пазов, дверь открылась в другой тамбур-шлюз, откуда уже был свободный ход в зону. И эту дверь за нами заперли, и я обернулся на лязг засова, загоняемого в пазы.

В зоне встретил нас дежурный офицер, лейтенант, и повел нас к конторе. По пути нам попался фонтан посреди двора, и мы на минуту остановились разглядеть его. Это был  старый доэпохальный фонтан, чугунная чаша на высокой  фигурной ноге в центре большого овального бассейна. Бетонированное его дно было сухим.

– Это наш  фонтан Бахчисарайский, – объяснил  офицер.

– Он что, из Бахчисарая?– спросил я.

– Да  нет, это наши шутники так его окрестили. По Пушкину. Народ у нас с образованием. Меньше десятилетки нет никого. И с высшим немало.

– А он действует, этот фонтан Бахчисарайский?

– Действует, действует, как же, как же. Сработано на совесть. Мы  используем его в лечебных целях.

 Видя мое недоумение, Савин сказал:

– Надерется, приволакивают его сюда,  под хладные струи  фонтана ставят и опохмелиться не дают. Не дать опохмелиться – страшнее нет казни.

– Дают, дают, – сказал улыбаясь офицер. – Врачи накачивают их лекарством, приводят сюда, выстраивают вокруг бассейна, дают каждому стакан водки выпить, и едва выпьют, их начинает драть, и они блюют дружно в  бассейн, фонтанируют, как амурчики.

– Это что, лечение такое? – спросил я.

– Да. Так вырабатывают у них  непереносимость – отвращение  к алкоголю.

– Это варварство какое-то!

– Да, и даже после такого, как вы сказали, варварского лечения, шестьдесят процентов, выходя отсюда, снова начинают пить.

–  А сегодня лечить их тут будут? – спросил Савин

 Офицер взглянул  на него искоса.

– Не думаю.

– Надеешься, что и тебе стакан поднесут? – сказал редактор.

– А что? Не откажусь.

Офицер привел нас в кабинет начальника, передал нас из рук в  руки.

Начальник лагеря, высокий моложавый майор, поднялся и вышел из-за стола нам навстречу, мы знакомились, обмениваясь рукопожатиями, а потом расселись и  стали разговаривать.

Редактор тут, видно, был уже свой человек, сидел и помалкивал, пока мы с Олегом расспрашивали начальника, что за люди тут лечатся, как ему с ними работается, чем они заняты, чье это было решение разместить ЛТП в этом прекрасном поместье, знает ли он, что местные жители требуют у властей перенести  его в другое место, и как он к этому относится. Знает, сказал, как же ему не знать?

– Пусть добиваются. Это решается не на местном и не на областном уровне. Это решается в Москве. Ничего из этого не выйдет. Тут уже все  крепко-накрепко схвачено, денег сколько ухлопано. Это не раз-два, взяли! Я и сам  труда сколько вложил – с нуля начинали.

– Мы и в ваше министерство писали, и в Совет Министров. Отовсюду пустые отписки, – сказал редактор

– Не писать надо, а ехать, да с гостинцами.

– Кому гостинцы-то?

– До седых волос дожил, а не знаешь кому, гостинцы. Москва слезам не верит, к ней без гостинца не подкатишься.

– Ты бы со своей стороны доложил министру, какое настроение здесь у народа. Он тебя знает.

– Ты за кого меня принимаешь? Под меня эти самые, эти, и не знаю, кто еще, и так копают. Что же я себе враг – сам себе  яму копать? Дурака нашел. Я, понимаете, тут с нуля начал, пахал, пахал, все на ноги поставил и наладил, а эти, всякие эти, и не знаю, кто  еще, они на готовое норовят.

Хорошо, есть у меня дружок в областном управлении, стучит мне по телефону: на тебя приказ заготовлен об освобождении от должности.

Хочешь усидеть на своем месте, дуй немедля в Москву, к министру, пусть остановит приказ. Да вложи в удостоверение личности полтинник, одной бумажкой. Квадратиком сложи.

 Сел я в тот же вечер на поезд, утром в Москве прихожу в приемную министра. За  столом дежурный офицер, подполковник. Так и так говорю, дозарезу нужно на прием к министру по срочному делу.

Даю ему удостоверение личности, он его вот так раскрывает, видит в нем полтинник, выдвигает ящик стола и роняет в него квадратик. Задвинул ящик, вернул мне удостоверение. Явитесь завтра в двенадцать ноль-ноль в пропускное бюро, говорит.

Принял меня министр на другой день. Говорю ему так и так, эти всякие, эти, и я не знаю, кто еще, они на готовенькое зарятся, а я  с нуля все начал, организовал и наладил, а кто-то в областном управлении задумал своего человека на мое место посадить.

Министр все понял, во всем разобрался, спасибо, остановил приказ. Я ему по гроб  жизни обязан. Но со своих драть – это я вам скажу…

– У этого  подполковника, небось, все  есть, зачем он берет? Как ему не стыдно? – сказал редактор.

– Все есть у того, у кого ничего нет, а у кого есть  кое-что, тому мало.

– У кого есть, тому добавится, у кого нет, у того последнее отнимется, – сказал Савин.

– Как можно такое говорить?! – возмутился редактор.

– Это не я, это сын  божий так говорит, – довольный собой Савин расплылся в улыбке.

– Не вали ты на бога,– сказал я. – Люди поставлены блюсти закон и  бороться с коррупцией.

– И мне удивительно, – сказал начальник. – Драть со своих! Не денег жалко. Хотя полтинник – четверть моего месячного оклада. Для здоровья народа это
плохо.

Вот позовите любого из  моих апостолов, он вам, как  по-писаному, скажет: кто   строит свои отношения  с другими не по делу, а из корысти, плохой человек, кто берет – плохой человек, кто дает – плохой человек. А таких  плохих людей расплодилось  аж страх!

Народ от этого портится, а общество разлагается. Кирпич достать – дай,  трубы  выбить – дай, дочку в институт пристроить – дай. В колхозах две трети техники стоят на приколе – нет запчастей. Вот председатель колхоза «Рассвет» набивает грузовик всякой всячиной, соленьями разными,  деликатесами и везет гостинцы в Москву выбивать запчасти.

–  Запчастей ни в одном хозяйстве нет, а дефицит порождает коррупцию.

– У «Рассвета» есть, чем подмазать, у других нет. Нехорошо это. Подите спросите у моих апостолов, отчего пьют, ответ один – от нехорошей жизни. Вы говорите – убрать ЛТП  отсюда. А куда?  И в другом  месте вопить начнут – на кой они нам!

В Магадан их не загонишь – не преступники, а больные люди, и учреждение наше лечебное, санаторий, можно сказать. У меня такие профессора тут лечатся,  они дальнозоркие, в смысле  далеко видят, а что видят, видеть не хотят. И заливают глаза водкой. Вам было бы интересно послушать их. У меня тут такая  академия общественных наук, в Москве такой не сыскать.

А министру писать не стану. Да и вы зря суетитесь.

Эти стены уже не разрушишь.

Стали мы уходить. После тирады начальника то чувство, что возникло у меня при виде высокой кирпичной ограды, когда мы приехали, – дело гиблое – только укрепилось.

Начальник провожал нас до вахты.

– Какой фонтан у вас замечательный,– сказал я.

– Да, Бахчисарайский. Вот сделаете  жизнь хорошей, станет он еще замечательней.

На том и распрощались. Снова прошли  шлюзы вахты под лязг отпираемых и запираемых затворов.

– Прямо беда! – сказал вконец расстроенный редактор. – Подай ему хорошую жизнь. А где взять ее – хорошую жизнь?

Прежде чем сесть в машину, я еще раз взглянул на ограду из красного кирпича.  Вероятно, прав этот разгневанный начальник. Куда ни перевезешь ЛТП, народ везде возмущаться станет. А созданное тут уже не разрушишь.

Если и есть у нас что вечного и нерушимого – так это тюремные стены.

«Крикун» Шмелев

«Однажды русский генерал»… однажды итальянская театральная труппа гастролировала по югу России. Было это в начале века, двадцатого. Кажется, в Николаеве одна из актрис влюбилась в русского антрепренера, вышла за него замуж и осталась у нас. Родила сына и назвали его Игорем.

Судьба свела нас с Игорем Вячеславовичем в одной больничной палате. Экономист по образованию, он занимал пост проректора по науке в политехническом институте.

У меня разыгралась язва желудка, а у него барахлило сердце. Ему сделали укол в ягодицу, внесли инфекцию, образовался гнойник и никак не поддавался лечению. Он был  крепко сколочен, черноволос,  кареглаз, на смуглом лице итальянский нос картошкой. Лежал на животе. Потому что лежать на спине не мог.

Говорить без раздражения о том, что Никита-кукурузник вытворяет в стране, тоже не мог. Тот действовал по принципу: что хочу, то и ворочу.

Разделил партию  на городскую и сельскую, каждая  со своими комитетами, восстановил совнархозы, после поездки в Америку помешался на кукурузе.

Веря, что завалит страну мясом, молоком и хлебом, заявил, что в восьмидесятом году мы уже будем жить при коммунизме, а пока что «временно» поднял цены на масло и колбасу.

Он заставлял выращивать кукурузу даже в тех местах, где веками сеяли рожь. За что и получил в народе прозвище  Никита-кукурузник.

И сразу стало плохо с хлебом. Белый, пшеничный, полагался  только хроническим больным. Мне, как язвеннику, врач выдала справку, и по ней я получал полкило белого хлеба.

Столицей Приволжского совнархоза определили быть Саратову, а Пенза оказалась сбоку припеку. По стране прикрыли десятки книжных издательств, наше в том числе. А то уж больно  языки распустили.

Поехал Шмелев в Саратов  решать какие-то свои институтские проблемы. Тупость деятелей из совнархоза вывела  его из себя. Сел он в гостинице и накатал в ЦК партии на имя Никиты письмо и перечислил в нем двадцать  девять ошибок в его  экономической политике. Подпись поставил не свою, а  вымышленную еврейскую  фамилию.

 Облегчив душу, вернулся в Пензу.

А  в Москве в ЦК партии всполошились – это кто посмел поднять голос на мудрую политику вождя!? – и тут же послали гонца в Саратов, полковника КГБ, с наказом найти дерзкого крикуна.

Приехал полковник в Саратов и стал действовать методом исключения. Местных  исключил сразу. Стал выяснять, кто в те дни, а дата отправки письма была на почтовом  штемпеле, находился в командировке в Саратове.

И сразу круг поиска сузился. Ясно было, что письмо написано знающим и хорошо образованным экономистом, подозрение пало на Шмелева.

А убедиться в этом  было  делом техники. Сверили почерк автора письма с почерком проректора политеха, и все сошлось.

Шмелев тут же полетел со своего поста. В обкоме готовились разобрать его  персональное дело и исключить из партии.

Меж тем гебешники не считали нужным скрывать тот факт, что подписался он еврейской фамилией, а наоборот, делали все, чтобы это стало широко известно, чтобы евреи не  сочувствовали, а отвернулись от него.

 И те немногие  евреи,  которые  входили в круг его коллег и знакомых, действительно  отвернулись. И без него на них столько валят, а он так подло поставил их под удар.

14 октября исполнилось 150 лет со дня рождения Лермонтова. Вечером  мы, начинающие поэты и прозаики, собрались в сквере Лермонтова у его памятника отметить это событие чтением стихов, его и своих.

Не успели мы толком разгуляться, смотрим – идет Крылов  из «Пензенской правды».  Поздно уже, девять часов,  а он только идет с работы. Остановился и говорит: «Ребята, Хруща скинули. Прочтете утром в газете». И пошел дальше. Этот гром с ясного неба смял  наш  поэтический праздник и всех разогнал.

Наутро, и вправду, газета объяснила, в чем суть  дела.

Хрущеву в вину ставились те самые двадцать девять ошибок в экономической политике, какие перечислил в своем письме Шмелев.

Когда  мы лежали на больничных койках друг против друга и  он объяснял их мне,  мне в голову не приходило нумеровать их и раскладывать по полочкам, я знал о них, но не так четко, не так сформулированно, не так умственно, а просто  как кучу очередных нелепостей, валящихся на наши головы.

А по стране меж тем пошла гулять эпиграмма: «Какой позор, позор на всю Европу, десять лет лизали жопу, оказалося, не ту. Но надежды не теряя, бодро смотрит наш народ, может, партия родная  жопу нужную найдет».

15 октября на пленуме обкома должно было разбираться персональное дело Шмелева, попросту говоря, уже было готово решение исключить его из партии, но тут они смутились, не знали, как быть.

Потом нашли соломоново решение: дать строгача за то, что обратился в ЦК через голову обкома. Но  чувствовать себя победителем ему не дали и на  прежней должности не восстановили.

Покрутился он, покрутился, уехал на Украину, в родные места, там преподавал  в техникуме и через два года вернулся в Пензу.

В обкоме смотрели на него косо, евреи принять его в свои объятия тоже не спешили – не могли простить ему, что так подло поставил их под удар.

Мы случайно встретились на Садовой возле дома, где он живет. Постояли, поговорили, и он говорит: «Зайдите ко мне как-нибудь, я вам расскажу, как все было».

Человек по имени Спасибо

После многих хлопот, предложений Литфонда СССР внести свою долю денег (отвергнуто) и письма лично от Сергея Михалкова первому секретарю обкома, нашу писательскую организацию – двенадцать человек – прикрепили к спецполиклинике.

Нам, как людям свободной профессии (писатель, если никакой высокой должности в бюрократической системе не занимал, в номенклатуру не зачислялся), полагалось только амбулаторное лечение, но у меня  сильно обострилась язва желудка, и моя врачиха, получив от своего шефа  разрешение,  уложила меня в стационар.

Тут привилегии тоже распределялись по рангам. На третьем этаже лежало высшее начальство, члены бюро обкома. Палаты у них были  из двух или больше комнат.

Второй секретарь Георг Мясников занимал целое крыло. Кто-то спросил его: «Зачем вам одному целое крыло?» – «Положено», – отрезал он.

На втором этаже в палатах по четыре лежала  всякая «мелюзга» – директора заводов и разных НИИ, ректоры и проректоры  институтов, начальники областных управлений, завы отделов обкома и их заместители, облисполкомовские чины.

Третий этаж  со вторым не якшался. Не по чину. В столовую они не ходили, еду приносили им в палату.

Среди управленческой  озабоченной публики второго этажа я чувствовал себя белой вороной. Но надо было унять боли в брюхе. Глотал какие-то серые капсулы и слушал разные байки из жизни начальства, кто кого довел до инфаркта.

Всю жизнь я мечтал о независимости, не иметь над собой начальника.  Не полюбил я эту породу с тех пор, как подростком пришел на фабрику.

Глупые и жестокие погонялы, к тому же нечестные, махинаторы. Жестокость их, я думал, оправдывается тем, что шла война и надо было шить обмундирование для  армии, кровь из носа, а  план давай.

Но жестокость, очевидно, в  самой их природе. При мне выписывался из больницы начальник управления  финансов. Его поставили на ноги после второго или третьего инфаркта.

Приятель его спрашивает: «Пойдешь на пенсию?» – «Нет, работы невпроворот».– «Дурак! Они ж тебя завтра вызовут и скажут: «Надо», а ты скажешь: «Нельзя», а они скажут: «Надо. Расшибись, а надо», и выполнить ты это не сможешь, опять инфаркт – и на кочкарник».

Друг принес мне в больницу на несколько дней «По ком звонит колокол», но после  одиннадцати в палате гасили свет, и я уединялся в приемном  покое, устраивался в кожаном кресле и читал допоздна.

Однажды, около полуночи, в приемный покой две женщины, одна, по всем повадкам, жена, другая – дежурный врач, ввели под руки мужчину лет пятидесяти, уложили на кушетку, лицо у него было серое, он стонал и, похоже, мало, что сознавал.

По словам жены, был он  в Москве на  совещании в Академии наук, а по дороге домой, в поезде, его скрутило, а когда приехал на такси домой, на нем лица не было. Она вызвала скорую и привезла его сюда.

Дежурная не могла сказать с уверенностью, что с ним – почечная колика, или  такую боль дает поджелудочная железа. Для начала решила исключить почечный приступ и  сказала, что вызовет из областной больницы уролога.

Надо сказать, что серьезные уважающие себя специалисты на работу в «спецушку» не шли, боясь дис-квалифицироваться. Настоящая  врачебная практика была в областной и в других больницах города. А здесь им, по сути, делать было нечего. В случае нужды их вызывали сюда для консультации.

Пока ждали уролога, жена  сидела на стуле у кушетки и гладила мужу  лоб.

Приехала уролог – высокая деловитая женщина –   приподняла его, ребром ладони постучала по спине внизу, он застонал, и она тут же приказала:  «Горячую ванну!» Не дожидаясь, когда кто-нибудь этим займется,  сама быстро  пошла в процедурную комнату, открыла кран горячей  воды, а оттуда вместо   воды пошло одно шипенье.

– Это что такое? У вас что, нет горячей  воды? – обернулась она к дежурной.

– Я сейчас, я сейчас, – сказала та и пошла к телефону, звонила  в котельную, велела   переключить горячую воду на  ванную, но услышала в ответ что-то не очень вежливое.

Она смутилась  и стала объяснять урологу: «Понимаете, у нас после одиннадцати греют воду для бассейна». – «Это ни на что не похоже!  – возмутилась уролог. – Немедленно потребуйте горячую воду. Больной тяжелый».

 Дежурная вздохнула: «Сейчас позвоню главврачу», но трубку брать не торопилась.

Разговор этот раздражал беднягу, он стал уже мычать и от боли, и от этой идиотской ситуации.

– Не волнуйся, дорогой, не волнуйся, я сейчас  добьюсь, и все будет ладненько, – успокаивала его жена. Она попросила дежурную проводить ее в кабинет, где  могла бы поговорить  без помех по телефону.

Скоро вернулась. «Сейчас дадут воду», – сказала она и мужу, и урологу.

И вправду, через минуту  горячая вода захлюпала, а потом ударила струей из крана.  Мужа ее подняли, повели, поддерживая с обеих сторон, в процедурную.

В горячей воде он пролежал, наверное, с четверть часа,  это немного облегчило боль.  Ему сделали еще укол и на каталке  отвезли на второй этаж, в нашу палату.

Наутро, умывшись, я вышел в коридор и встал у окна, из него был виден  асфальтированный двор,  решетчатая ограда и въездные ворота. Как и всякого  лишенного свободы, пусть условно и ненадолго, меня тянуло к окну смотреть на вольный мир.

В половине восьмого к больничному подъезду подкатила черная «Волга» с номерным знаком 01. Из нее  выбрался первый секретарь, или, как в чиновных кругах его величали, САМ, в хорошем костюме, хорошо упитанный, лет пятидесяти, он легко взбежал по ступенькам, и кто-то услужливо распахнул перед ним дверь.

На втором этаже, в комнате отдыха при плавательном бассейне, ему измеряли кровяное давление, делали массаж, после этого он с четверть часа плавал в бассейне и, отдохнувши, шел в кабинет главного врача, где его ждал специально для него приготовленный завтрак.

Приведя себя в форму и подкрепившись, он спускался вниз, садился в свою «Волгу» номер 01, по дороге в обком  бегло просматривал центральные и местные газеты.

Это для него каждую ночь грели воду для бассейна, и до него  купаться в нем никому не дозволялось. Больным нашего этажа не разрешалось в это время даже выйти на лестничную площадку, откуда был вход  в бассейн. Там дежурила  медсестра, и если кто-то открывал дверь и переступал порог, она вежливо, но настойчиво говорила: «Вернитесь, пожалуйста, в палату».

 Новичок, кого вчера положили с почечным приступом, испытал это на себе – едва открыл дверь на площадку, путь ему преградила сестра в белом халате: «Нельзя! Вернитесь, пожалуйста, в палату».

Он  пошел назад, бормоча «Ну и порядки!»

В палату не пошел,  остановился возле меня, протянул руку знакомиться,  я пожал ее.

– Спасибо,– сказал он

– За что?

– Обычно я слышу «пожалуйста». Спасибо – моя фамилия.

– Очень редкая.

Я назвал себя. Он стал рядом со мной у окна.

– Я вас знаю. Читал вашу книжку. Еще когда работал в НИИ. Я там заведовал лабораторией. Ничего нельзя было делать. Людей забирали то на уборочную, то на внешние работы, безумное расточительство интеллектуального богатства. Мы ведь инженеры.

Когда меня сватали в обком на отдел науки, я согласился, думал, что хоть здесь смогу оградить науку от тупости, а влип в повидло. Эту систему не исправишь, ее надо ломать.

Я заулыбался, вспомнив московский анекдот. В парикмахерскую приходит мужик, садится, ждет своей очереди, и какие-то люди  идут прямо в салун без вызова, а он все сидит да сидит.

Он не выдержал, рассвирепел и стал все крушить. Выбежал парикмахер: «В чем дело?! Вы почему тут все ломаете?» – «Эти  порядки надо ломать!» – «Так почему вы начинаете с нашей парикмахерской?»

В это время САМ быстро вышел из больницы, шофер уже ждал у задней дверцы, широко открыл ее, и когда САМ уселся, быстро захлопнул. Черная «Волга» 01  развернулась и стала выкатываться из больничного двора, глухой стон вырвался из груди Спасибо. – Я ему этого не прощу!

Это за то, я понял, что ему так долго по вине этого человека не давали горячей воды, а он корежился от боли.

Столько ненависти было в этом «Не прощу!»

Но могло ли тогда придти мне в голову, что именно эти завлабы устроят погром  «в нашей парикмахерской»?

Выписки: подражание М. Л. Гаспарову

«Мое единственное несчастье состояло в том, что я знал слишком много. Это вылезало наружу, несмотря на все мои старания».

Генри Миллер. Тропик Рака. Санкт-Петербург, Издательство «Библиотека Звезды», 1992 г., стр. 155.

* * *

«Задача в том, чтобы внутреннее действие, напряжение исследования жизни не обрывалось в конце фильма, а продолжалось в духовном мире зрителей. Не показать, а пробудить».

Григорий Козинцев. Пространство трагедии.
Л.: «Искусство», 1973 г., стр. 3.



Пока комментариев нет. Будьте первым!

Оставить комментарий

 

— обязательно *

— обязательно *


Яндекс.Метрика