cheap bike jerseys

Two hours into the ceremony, Alfonso Cuaron's box office hit and visual marvel "Gravity" had accrued six Oscars, winning for cinematography, editing, score, visual effects, sound mixing and sound editing. mlb jerseys You can't get that readily from canned pineapple. It has to come from a fresh pineapple. So when you first buy your pineapple, one of the things you want to do is take it and put it in something and turn it upside down. ALICE MONSAERT: This piece of equipment is called the BOSU, B O S U. It stands for "both sides up," and it evolved into the fitness industry from the stability ball. The stability ball is nice and round. Wine is a wonderful accompaniment to this dish. A chianti or zinfandel is a traditional wine paired with tomato sauce and pasta. The cannoli is a popular Italian desert that consists of a deep fried pastry with a sweet ricotta cream filling that is sprinkled with powdered sugar.. Many cereals contain refined grains that are sweetened with sugar. Although these cereals may taste good, they are high glycemic foods that can rapidly increase your blood sugar levels and soon lead to low blood sugar and more sugar cravings. Sugared cereals are especially dangerous and even life threatening foods for diabetics. Cooking (especially boiling) can zap up to 50 percent of the antioxidants in some vegetables, according to a 2009 study published in the Journal of Food Science.confirm what we suspected for some time: A positive outlook on life and laughter can actually help you to live longer, Harry says. For example, a Yale University study of older adults found that people with a positive outlook on the aging process lived more than seven years longer than those who did not, while a 2012 study published in Aging found that positivity and laughter are defining characteristics in people who celebrate their 100th birthday.Positive thinking increases the brain levels of the hormone Brain Derived Neurotropic Factor, which improves memory, helps to alleviate depression, and fights Alzheimer disease, Harry explains. What more, the simple act of laughing decreases levels of the stress hormone cortisol as well as inflammation, she says.Reach Your Target BMI: Add 3 YearsA barometer of body composition, body mass index (BMI) compares weight to height by dividing weight measurement (in kilograms) by squared height measurement (in meters). When we first started I said, 'I don't know. indianapoliscoltsjerseyspop Brad Pitt, left, and Steve McQueen pose in the press room with the award for best picture for "12 Years a Slave" during the Oscars at the Dolby Theatre on Sunday, March 2, 2014, in Los Angeles. wholesalenfljerseyslan.com It marks the first time a film directed by a black filmmaker has won best picture. cheapnfljerseysband.com The moptop prof communicates as if in the midst of a very jolly acid trip, all blissed out smiles and wide credulous eyes.

cheap nfl jersyes

And it's been an honor to be here for this first season.". cheap jerseys Singing his nominated "Happy" from "Despicable Me 2," Pharrell Williams had Streep and Leonardo DiCaprio dancing in the aisles.. She had pizza delivered, appealing to Harvey Weinstein to pitch in, and gathered stars to snap a selfie she hoped would be a record setter on Twitter, (1.4 million tweets in an hour and still counting). Sir David would have got a lot closer to those baboons, mind.. cheap jerseys One participant, Meryl Streep, giddily exclaimed: "I've never tweeted before!". Glowing backstage, she cradled her statuette: "I'm so happy to be holding this golden man.". Without recourse to naff CGI, he explained how the earth position in relation to the sun and moon induced climatic changes which somehow forced our forebears to think in order to survive, leading to an enlargement of cerebral capacity.. philadelphiaeaglesjerseyspop "Look, this was the first season for me," said Stern. cheapjerseys com To a standing ovation, Bono and U2 performed an acoustic version of "Ordinary Love," their Oscar nominated song from "Mandela: Long Walk to Freedom," a tune penned in tribute to the late South African leader Nelson Mandela. wholesalejerseysgests.com miamidolphinsjerseyspop Though the ceremony lacked a big opening number, it had a steady musical beat to it. cheap jersey wholesale review If the Mexican Cuaron wins best director for the lost in space drama, as he's expected to, he'll be the first Latino filmmaker to take the category.. wholesale nfl jerseys The story then cut to Kazakhstan where three inhabitants of the space station were coming in to land and Cox was on hand to get very excited about Euclid and Newton.. (Photo by Jordan Strauss/Invision/AP)(Photo: Jordan Strauss Jordan Strauss/Invision/AP)LOS ANGELES Perhaps atoning for past sins, Hollywood named the brutal, unshrinking historical drama "12 Years a Slave" best picture at the 86th annual Academy Awards..

Журнал вольнодумства

Инерционность мышления и процесс стабилизации религии

Дина Мануйлова (1936-2012) окончила философский факультет МГУ им. М. В. Ломоносова в 1959 г. и, начиная с 1964 г.,
48 лет преподавала философию в Пензенском политехническом институте – Пензенском государственном университете.
Настоящая статья написана примерно в 1987-1988 гг., поэтому в ней идет речь о гносеологических корнях религиозности тогдашнего социалистического общества. Публикуется впервые.

Очевидное оживление религиозности, наблюдаемое сейчас в нашем обществе, имеет под собой не только интерес к истории человечества вообще, отечества в частности. За этим стоят не только дань моде или временное увлечение, но и причины более серьезного порядка.

Процесс относительной стабилизации религиозности в социалистическом обществе, сопровождаемый периодическим повышением религиозной активности, требует достаточно детального исследования всего многообразия причин и обстоятельств, способствующих консервации этого типа отражения действительности.

Относительная стабилизация религиозности, о чем свидетельствуют данные проводившихся в течение более чем 20 лет социологических исследований, должна быть осмыслена таким образом, чтобы она не объяснялась лишь наличием различий между городом и деревней, умственным и физическим трудом и т. д.

Вероятно, недопустимо говорить о сохранении или стабилизации религиозности, имея в виду только ее конфессиональные варианты и игнорируя другие многочисленные виды превратного отражения, бытующие в повседневном сознании достаточно больших масс населения.

Вопрос о корнях возникновения, существования и сохранения религии всегда был одним из центральных для теории атеизма. Главной задачей атеизма во все времена была задача «материалистически объяснить источник веры и религии у масс».
Решая эту задачу, марксистский атеизм, продолжающий традиции свободомыслия и атеизма прошлых эпох, впервые выделяет социальные корни как основу и базовую причину формирования и функционирования превратного религиозного отражения мира. Ни в коей мере не умаляя значения гносеологических корней религии, а следовательно, и значения роли просвещения в преодолении религии, марксизм подчеркивает, что в современных капиталистических странах это корни главным образом социальные.

При объяснении причин, способствующих стабилизации религии в социалистическом обществе, видимо, правомерно искать ее корни в земных реальных отношениях, в недостроенности социалистического типа отношений и общения, в реальных противоречиях и трудностях роста конкретного социалистического общества.

Но при этом нельзя игнорировать гносеологические основы или корни сохранения религии. Традиционно гносеологические корни религии рассматриваются близко к гносеологическим корням идеализма, что в целом правомерно, хотя при этом остается в тени различие их интеллектуальной, мыслительной основы.

Действительно, «прямолинейность и односторонность, деревянность и окостенелость, субъективизм и субъективная слепота» образуют гносеологические корни и идеализма и религии. И вместе с тем в той мере, в какой не тождественны идеализм и религия, не равны и их гносеологические основы.

Идеализм – теоретическое сознание, он обусловлен особенностями логической деятельности, словесно-логического типа мышления. Рассматривая идеализм как теоретическое сознание, нельзя не учитывать и того, что при недоформированности материалистических позиций у определенной части достаточно образованных людей (имеющих не только среднее, но и высшее образование) вырабатывается мировоззрение, которое можно было бы назвать специфическим вульгаризованным бытовым идеализмом.

Суть их позиции обычно выражена формулой «Бога нет, но нечто сверхъестественное есть». Последнее нередко именуется чем-то вроде мировой силы или даже мировой воли (причем все это без какого-либо знакомства с историческим вариантами идеализма).

Религия как способ духовно-практического освоения мира гносеологически опирается на архаичные структуры сознания, на механизм веры и обыденный стиль мышления. Вера – сложная социальная эмоция, своеобразно сопряженная со знанием или с кажимостью знания.

Человеческое существование и взаимодействие принципиально невозможно без веры, которая является эмоционально-психологическим фундаментом нормального общения и обеспечивает морально-психологический комфорт в духовной атмосфере общественной жизни. Своеобразие знания или понимания, даваемого верой, состоит в том, что оно не опирается на какие-либо теоретические или экспериментальные доказательства, да оно и не испытывает в них потребности.

«Вера отражает, – по образному выражению Гегеля, – проникновение достоверной убежденности, наиглубочайшую, самую что ни есть концентрированную уверенность в противоположность любому иному мнению».

Существенно здесь то, что Гегель, в отличие от всей предыдущей традиции, очень тонко противопоставляет веру не знанию, а мнению. Это дает методологический ключ к поиску различий не столько между знанием и верой, сколько между областями, в которых мыслящий человек опирается на логически выверенное знание или же полагается на свое чувство, т. е. верит.

В вере человек ориентирован на свое чувственное восприятие и впечатление при некотором эмоциональном состоянии и настроении (речь идет и о том, что к вере располагают или, наоборот, не располагают ситуация, обстановка, предшествующий житейский опыт и т. д.).

Когда человек во что-то верит, ему кажется, что он имеет об этом вполне достаточное, ясное и достоверное знание. Можно допустить, что вера, как способ отношения к другому, имеет некоторую общебиологическую основу. Не случайно доверчивы все дети, не имеющие житейского опыта столкновения со злом.

Исторически сложилось так, что вера оказалась объектом религиозного осмысления и богословской интерпретации, включающей ряд существенных моментов.

По традиции, ведущей свое начало от античной критики христианства, вера противопоставлена знанию. Причем в этом противостоянии акцент сделан на то, что вера имеет значение и силу там, где явно проступает несоответствие тех или иных принципов очевидности здравому смыслу и т. д.

Вера не требует ни интеллектуальных усилий, ни разумного понимания: «верую, ибо абсурдно» – таков тезис. Неявно в этом тезисе содержится другой: там, где не абсурдно, т. е. логически доказуемо, вера излишня, она там просто не нужна.

Современное богословие по сути, следуя этой раннехристианской схеме, разграничивает веру и знание в несколько ином ракурсе, не столько противопоставляя, сколько сопоставляя таким образом, что вера оказывается над знанием, выше знания, ибо она всесильна и там, где знания бессильны. Между тем вряд ли правомерно сопоставлять или противопоставлять веру и знание в рамках жесткой дихотомии.

Вера как способ сознания и основа поведения выступает на первый план там, где велика ситуация неопределенности или же там, где нет подлинного знания, но есть обязательность (внутренняя или внешняя) некоторого варианта поведения.
Например, когда очень надо или по крайней мере очень хочется получить желаемый результат, а достижение его достаточно проблематично, так как человек не уверен в своих силах или даже и не может реально что-либо предпринять. Вот здесь-то и вступает в свои права вера, сопровождаемая массой культовых действий, долженствующих обеспечить покровительство сверхъестественной силы.

Поскольку же не всегда вера религиозна, то неизбежно возникает вопрос, каковы ее место, ее удельный вес в повседневном сознании, ее воздействие на взаимопонимание людей.

Вера в бытовом взаимодействии людей так или иначе присутствует на всех уровнях общения, обеспечивая его эмоциональный фон. Общение дружеское, деловое, житейское, общение партнеров, единомышленников, недругов, соперников и т. д. окрашено взаимным доверием или недоверием, открытостью или подозрительностью. Вне этой эмоции жить нельзя в том смысле, что безверие абсолютное – скорее социальная патология, чем социальная норма.
Если есть разные варианты и типы мышления, свойственные разным людям, то есть и разные варианты индивидуально-эмоциональной окрашенности поведения в том смысле, что есть люди доверчивые в той или иной степени, есть недоверчивые и т. д. Не исключено, что есть вполне определенная зависимость между уровнем доверчивости и типом мышления, хотя это и не обязательно так.

И столь же допустимо, что уровень доверчивости зависит от воспитания, нравственного сознания индивида и т. д. В данном случае речь идет о том, что вера, являющаяся фундаментом религиозного сознания, представляет собой такой тип отношения к миру и принятия социальной позиции и образа мыслей, который не предполагает предварительных доказательств, аргументов, рационального обоснования и т. д.
В самой крайней форме эта мысль выражена Тертуллианом (II в.): «Верую, ибо абсурдно». В более мягкой форме эта идея присутствует у Ансельма (XI в.): «Верить, чтобы знать».

Отчетливо жесткую постановку соотношения веры и знания по принципу «вера или знание» эта проблема приобретает с зарождением и формированием христианства, на которое обрушивается рационалистическая критика, основанная на античной логической культуре. Резко противопоставляя веру и знание, требующее ясности, логичности и соответствия реалиям, отец церкви Тертуллиан выдвигает тезис: «Верую, ибо абсурдно».

Противопоставление веры и знания приводит к ряду неизбежных следствий. Прежде всего на этой основе разграничиваются сферы действия познавательного процесса, ведущего к пониманию, и веры, лежащей в основе религиозного образа мыслей. Попытки свести их воедино, стремление сделать так, чтобы при усвоении религиозных тезисов были приведены человеческие и философские доводы, дающие основу для понимания, не увенчались успехом.
Идея П. Абеляра, согласно которой «нельзя уверовать в то, чего ты предварительно не понял», была воспринята не только церковью как кощунство.

Нарастающая самостоятельность науки, ее выход из-под влияния церкви, практические успехи результатов научного знания, как ни странно это выглядит, привели с других позиций к почти религиозному размежеванию знания и веры, которая была выведена за пределы науки. Это «выведение» не в том, что нельзя научную истину принимать за веру (тут все достаточно банально), а в том, что сам феномен веры, сама категория не стали объектом строгого научного исследования. Более того, получили хождения вульгарные представления, согласно которым любая вера религиозна.

«Изгнанная» из поля активного интереса науки вера стала объектом исследования богословия и идеалистической философии и психологии. Современное богословие, хотя и не столь грубо, как Карфагенский епископ Тертуллиан, разделяет знание и веру, рассматривая последнюю как образ мыслей, стоящий незримо выше знания. «Вера выше знаний, потому что она всесильна и там, где знания бессильны» – тезис современного богословия.

Основываясь на том, что вера так или иначе сопровождает и пронизывает все сферы человеческого взаимодействия, представители идеалистической психологии пытаются показать, что нет неверующих людей, что «религиозно неверующий верует в другом смысле». Атеизм в их истолковании оценивается в этом случае как религия, отрицающая понятие о традиционном боге.

В средневековом сознании утверждается стереотип, согласно которому наиболее правильно и угодно всевышнему верит простая душа, не обремененная каким-либо знанием.

Знание, представляющее ценность более низкого порядка, чем вера, требовало обязательного подкрепления словами авторитета, а таковым являлось в конечном свете священное писание. Подобное отношение к знанию в принципе может удовлетворить лишь тех, кто реально от знания отлучен, кого приучили довольствоваться тем, что высказано. Знание таким образом было превращено в своеобразный подвид веры, поскольку требуется исходить не из разума, а из авторитета.
Многовековое господство религиозного образа мыслей, религиозных стереотипов, усвояемых за веру, создало привычку принимать по этому принципу и знание. Усвоение знания, точнее овладение знанием на веру, имеет свои основы как в привычном для масс способе интериоризации социальных идей и принципов, так и в авторитарном стиле обучения.
Возросший авторитет научного знания, обусловленный поразительными и очевидными результатами использования науки, практическое ее воплощение, вошедшее в каждый дом, в быт, в повседневность, каждодневное обыденное потребление результатов науки не могли не способствовать безоговорочному доверию к ее рекомендациям и выводам.

Как следствие этого – привычное принятие научных идей и выводов без доказательств и выведения, как бы исчезновение промежуточного (не менее существенного, чем результат) действия, где показана логика движения мысли. Способствует этому накладывающийся на привычные стереотипы усвоения традиционный стиль обучения, не включающий в себя элементы диалога и изгоняющий скептицизм как принцип отношения к информации и ее достоверности.

Сложившаяся в нашей общеобразовательной школе модель обучения дает человеку конечные выводы, не пробуждая потребности в самостоятельном мышлении, не формируя вкуса к интеллектуальному поиску.

Архаичному способу интериоризации знания и принципов способствует и то, что не изучается история науки. А это, в свою очередь, приводит к тому, что любая значимая научная идея принимает в массовом сознании форму вечной истины, своеобразного догмата.

Инерционность привычки принимать те или иные идеи на веру усугубляется тем, что до последнего времени у нас действовал сложившийся стереотип оценки человека, где первыми добродетелями почитались послушание и покорность, а самостоятельность мышления вменялась в вину.

Инерционность массового мышления, не способного стихийно перейти к новым формам принятия и освоения суммы знаний, во многом покоится на обыденном стиле мышления, на основе которого сложились и функционируют и религия, и всевозможные другие формы превратного отражения реальности.

В самом общем виде стиль мышления можно охарактеризовать как свойственную данной эпохе совокупность норм и принципов организации и осуществления мыслительных процессов.

Более того, успехи современной нейрофизиологии, где проблема стиля мышления рассматривается в связи с деятельностью левого и правого полушарий и вопросами функциональной асимметрии мозга, позволяют говорить даже «об определенном индивидуально-закрепленном стиле мышления».

Религиозное отражение действительности, формировавшееся на заре человеческой истории, было продуктом не только незрелых социально-экономических отношений, но и плодом примитивного, неразвитого мышления, которое еще не умело различать причину и следствие, необходимость и случайность, общее и единичное и т. д.

«Религия возникла, – пишет Ф. Энгельс, – в самые первобытные времена из самых невежественных, темных, первобытных представлений людей о своей собственной и окружающей их внешней природе». Возникнув на базе примитивных мыслительных процессов, религиозное отражение реальности органично базируется в дальнейшем на обыденном стиле мышления.
Обыденный стиль мышления, исторически первый, складывается стихийно и изменяется крайне незначительно по ходу всей истории. Будучи непосредственным отражением образа жизни, способа жизнедеятельности индивидов и их повседневности, обыденный стиль мышления наиболее представлен в формах духовно-практического освоения действительности, и прежде всего в религии.

Непосредственное бытие масс людей, опыт их повседневной жизни, различаясь по странам, эпохам, народам, сохраняет на протяжении многих веков значимые общие черты и особенности, что в конечном счете было обусловлено уровнем развития материальной культуры, особенно в сфере ее бытийного приложения.

Этот устойчивый «стиль жизни», имеющий в основе своей заскорузлые, консервативные формы традиционной повседневности, преломляется через адекватный себе стиль мышления, в рамках которого складываются религиозное, мифологическое, фетишистское сознание.

Устойчивость бытовых форм деятельности, консерватизм бытийных отношений, остававшихся неизменными на протяжении веков и, казалось бы, неподвластных историческим изменениям, делает обыденный стиль мышления в известном смысле «неуязвимым». На протяжении многих веков теоретический и обыденный стили мышления сосуществовали параллельно как сферы достаточно не зависимые.

Бури, происходившие в сфере теоретического мышления, смены философско-методологических систем и научных принципов никак не затрагивали или затрагивали по касательной, на самом поверхностном уровне обыденный образ мыслей, логику и особенности повседневного стиля мышления.

Теоретическое сознание, теоретические стили мышления, развиваясь автономно по отношению к массовому сознанию, достаточно долго не оказывали на последнее какого-либо существенного воздействия.

Массовое сознание в той мере, в какой оно продолжает оставаться обыденным, традиционным по стилю мышления, включает в себя неизбежно религиозные и фетишистские компоненты, даже будучи сформированным неконфессионально.
Можно предположить, что в этом общеинтеллектуальном базисе присутствуют истоки и основы, подпитывающие периодические «приливы» религиозности в разных ее проявлениях, в том числе и активизацию конфессиональности.

Сохранению элементов религиозного стиля мышления в современном массовом обыденном сознании способствует пока еще бытующий авторитарный стиль обучения по схеме: выучи – запомни – действуй. При подобном типе обучения нередко складывается стиль мышления, для которого характерны неумение и нежелание рассуждать, оценивать, анализировать, готовность принимать все преподносимые знания как абсолютную истину.

В той мере, в какой обыденное мышление несет на себе печать стихийности, оно не освободилось от религиозных и фетишистских представлений. Подтверждается это и бытующими суевериями и многообразными вариантами фетишизма, которые складываются на основе научно-технического прогресса, и феноменом легковерия.

Обыденный стиль мышления, отражающий, как бы фиксирующий непосредственно ситуации и обстоятельства повседневной жизни, некритичен к себе по своей сущности. По своим особенностям он близок к архаичному сознанию, в котором рациональное знание и иррациональные представления составляют целостность, а реальные причины не противопоставлены воображаемым.

И дело здесь не только и не столько в формальной логике и в формальной детерминации мышления, сколько в том, что религиозное отражение реальности как своеобразный вариант практического мышления не поднимается и не может подняться до уровня осмысления противоречивой сущности бытия.

При этом обыденный, архаичный по истокам стиль мышления достаточно быстро адаптируется к любым достижениям культуры, которые даны на уровне потребления. Достижения современной материальной культуры, такие как электричество, радио, телефон, телевизор и т. д., поначалу воспринимаемые как нечто несовместимое с религиозной позицией, постепенно становятся привычными.

При сохранении обыденного стиля мышления все эти технические новшества, будучи внешними признаками современной культуры, оказываются «принятыми» на уровне показного согласия и житейского здравого смысла.

Подобный тип усвоения культуры не является стимулом для пересмотра мировоззренческих позиций, для включения тех интеллектуальных механизмов, работа которых по необходимости приводит к овладению диалектическим методом мышления.
Сейчас можно говорить о том, что сохранение обыденного стиля мышления при достаточно высоком уровне образования приводит к тому, что зачастую и научные высказывания принимаются на уровне примитивной веры.

Основоположников марксизма не могла не беспокоить проблема взаимодействия и соотношения веры и знания, имеющая значение не столько академическое, сколько практическое. Ведь если идеи становятся материальной силой, когда они овладевают массами, то вопрос не только в том, какие это идеи, но и в том, каков механизм усвоения этих мыслей, на каком уровне осознания они приняты людьми.

Ф. Энгельс предельно четко сформулировал принцип марксистского подхода к тому, как будут освоены людьми идеи научного социализма. «С тех пор как социализм стал наукой, с ним надо обращаться как с наукой, т. е. его надо изучать».
После Великой Октябрьской социалистической революции на основе отделении школы от церкви и церкви от государства начинается процесс последовательного формирования научно-материалистического мировоззрения. Процесс этот не мог быть ни легким, ни сиюминутно эффективным, так как сознание масс в лучшем случае было подготовлено антиклерикально, и готовность эта была детерминирована деятельностью религиозных объединений, особенно их отношением к революции и идеям социализма.

Для массы населения, даже если некоторая ее часть отошла от своих религиозных объединений, перестала участвовать в обрядах и т. д., сохранился привычный стиль мышления и соответствующий способ принятия любых идей, в том числе и социальных.

Об том еще в начале 30-х годов предупреждал
А. Деборин. Он обратил внимание на то, что «в нашем обществе, где сохранились остатки различных жизненных укладов, мы имеем еще пережитки соответствующих им типов мышления – мифического, магического, религиозно-мистического, идеалистического, метафизического и связанных с ними форм поведения. На всей нашей современной науке… так же лежит печать устаревших форм мышления».

Перед обществом стояла сложная, трудная и грандиозная по объему задача – заменить все эти привычные стереотипы не просто суммой знаний или сведений, но изменить образ мыслей, научить думать не по устоявшимся схемам.
Ключ к решению этой задачи в диалектике. Объясняя суть превращения социализма из утопии в науку, Ф. Энгельс пишет, что «материалистическое понимание истории стало возможно только при помощи диалектики». Он специально подчеркивает, что научный социализм не мог возникнуть вне живой традиции сознательной диалектики.

А если так, то и распространение научного социализма, приобщение к нему больших масс людей не может быть достаточно адекватным без преодоления привычных мыслительных схем, без изменения сфера действия стереотипов обыденного сознания.
Неизжитая привычка верить, недостаточная подготовленность масс к принятию идей научного социализма и научно-материалистического мировоззрения на уровне понимания могли быть скомпенсированы мягкой, гибкой, ненавязчивой, убеждающей воспитательной работой.

Не случайно К. Маркс, оценивая тенденции преодоления религии в социалистическом обществе, отводит основную роль в том воспитанию. Реальная практика, наоборот, усугубила это, поскольку излишне централизованные экономические структуры, командно-административный стиль управления, деформации в строительстве социализма не могли не приводить к консервации архаичных стереотипов мышления.

А это, в свою очередь, создавало предпосылки к тому, чтобы в сознании масс проникали не идеи, понятия и принципы научного материализма и основанного на нем научного социализма, а всего лишь слова и лозунги, воспроизведение которых представлялось достаточным и выглядело как их усвоение.

Сознание, привычно принимавшее на веру основные традиции, стандарты и нормативы своей среды при определенных обстоятельствах, отказываясь от предшествующих идей и верований, воспринимает новое по тем же интеллектуальным схемам, что и старое.

Происходит своеобразное замещение традиционных верований и культов иными, где объектом привычного поклонения становится то, что может и, более того, должно стать предметом понимания и осмысления.
В этом случае, если сохранятся привычные стереотипы сознания, неизбежно происходит процесс принятия принципиально новых идей по старой, привычной схеме, т. е. на веру.

Инерционность мышления оказалась достаточно мощной силой, которая была усилена и подкреплена ошибками и недостатками конкретного процесса построения социализма. Деформация социалистических отношений не могла не проявиться и в системе воспитания и образования, продуцировавших догматический стиль мышления, консерватизм, шаблоны, усвоение новых идей и понятий на вербальном уровне.

В конечном счете идея социализма были доведены до основной массы населения на веру. Это стало интеллектуальной основой того, что оказалось возможным подменить теорию социализма мифом о социализме.
Миф о социализме, вошедший, точнее внедренный, в обыденное сознание масс, принятый на веру, мог оказаться хорошим и бесспорным лишь до тех пор, пока сиюминутная ситуация вроде бы соответствовала.

Но как только это «соответствие» исчезает, начинаются разочарование, неверие, а затем и попытки искать утешение и пристанище в тех или иных традиционных и нетрадиционных религиях. Начинается поиск веры, тоска по вере, роль и место которой в духовной жизни человека неизбежно преувеличивается и абсолютизируется. Вере теоретически начинают приписывать свойства, которыми она как таковая не обладает.

Например, писатель О. Чиладзе так оценивает веру: «Человек без веры – не человек, вернее, уже не человек… Утрата веры дает самый коварный и опасный недуг. Я бы назвал его эрозией души…».

Однако при такой абстрактно-общей оценке с таким же успехом можно говорить и обратное. Судя по поведению, к сожалению, очень многих людей именно вера, владевшая ими, привела их к эрозии души, породила в них тупое послушание, жестокое равнодушие, фанатизм, лишила их элементарного милосердия и способности сострадать.
Тезис «ни за что не садят», воспринятый на веру, был эмоциональной и рассудочной основой для примирения с массовыми репрессиями и беззаконием.

Вера в гениальность, мудрость, прозорливость и прочие атрибуты вождя были той платформой, опираясь на которую можно было любые преступления изображать как деяния во благо народа.

Поиск веры, отождествленной с поиском идеала, поскольку произошло разочарование в мифе о социализме, не так уж редко приводит к религии. И здесь опять же получается обращение к очередному мифу не в том смысле, что религия содержит внутри себя миф, а в том, что она преобразована, модернизирована, этизирована и эстетизирована.
Условия, в которых религия и церковь оказались при социализме, будучи для истории беспрецедентными, подтолкнули религию к поиску наиболее эффективных вариантов приспособления. Не могли не сказаться благоприятно для церкви и деформации в развитии социалистических отношений, так как сложившееся расхождение декларативных тезисов и реальной жизни, разрыв политики и нравственности и т. д. стимулировали этизацию религии, помогали идеализировать ее духовно-нравственное содержание.

Из мифа о религии в ее оценке молчаливо исключается опыт многовекового существования, опыт, который неоспоримо свидетельствует о том, что в истории ни одна религия никогда не могла ни изменить, ни улучшить социальные нравы.
Традиционность, неисторичность массового сознания, формирующиеся по инерции, не позволяют увидеть религию через ее прошлое, оценить ее не сиюминутно. Оценка религии вне ее истории сопровождается узко прагматическим подходом типа «а что плохого, ведь религия сейчас выступает за мир, одобрят политику и дает доход государству».

Мировоззренческая сущность религии при подобном отношении остается в тени, она молчаливо признается несущественной, лишенной значения. Истоки этого игнорирования мировоззренческих принципиальных различий надо искать как в недоформированности научно-материалистического мировоззрения, так и в индифферентном отношении к самой этой проблеме.

По данным социологических исследований мировоззренческих ориентаций студенчества, проводившихся в Пензенском политехническом институте в 1982 году, повторно в 1986 году, среди студентов IV курса, примерно 17% отвечающих затрудняются с определением своей мировоззренческой позиции и почти 20% тех, кто или признает существование сверхъестественного (2,6%) или же полагает это вполне вероятным.

Неконфессионально сформированное сознание считается нерелигиозным или внерелигиозным и молчаливо предполагается сознанием материалистическим, хотя это далеко не так. В такого рода неконфессионально сформированном сознании не так уж редко встречается вера во всякие модернизированные мифы и современные байки, а иногда и в банальные мистические идеи, имеющие многовековую историю и сохраненные до наших дней в рамках архаичного крестьянского уклада.

Еще в прошлом веке православный священник обращает внимание на то, что в крестьянском обиходе сохраняются не имеющие рационального объяснения поверья типа: «отдавать деньги к ночи – не хорошо, не будут водиться». Общепринято среди крестьян по захождении солнца не сводить счеты, не ссужать в долг и не давать из дома никакой вещи и т. д.

Приходится констатировать, что эти суеверия, наивные, примитивные и кажущиеся смешными, вполне благополучно уживаются сейчас в сознании наших современников со знаниями об устройстве мира, о человеке, социальных отношениях и т. д. Более того, вместе с бывшим крестьянством, эти суеверия переехали в город и стали атрибутом быта, в котором их носители спокойно и уверенно пользуются электричеством, телефоном, телевидением.

Субъект не видит в своих воззрениях никаких противоречий и рассогласований, не просто свидетельствует об инерциональности мышления, но и выступает как своеобразный интеллектуальный фон, стимулирующий сохранение конфессиональности в ее традиционных формах. В дополнение к древним верованиям, сохранившим для определенной части людей свое практическое значение, в массовом сознании функционируют «новые», связанные с приметами дня сегодняшнего, например, вера в существование летающих тарелок, телепатии, экстрасенсов.

Школьное образование, построенное на авторитарном стиле обучения, носящее по смыслу не атеистический, а внерелигиозный характер приводит к тому, что научные знания в лучшем случае способствуют формированию стихийно-материалистического образа мыслей, исходящего из здравого смысла.

Атеизм, усвоенный по принципу: «Говорят, что бога нет, я в это верю», представляет собой своеобразную религию наоборот. Свидетельством этого является и пониманием атеизма, характерное для массового сознания.
Регулярный опрос студентов I и II курсов Пензенского политехнического института, проводившийся на протяжении нескольких лет, позволяет увидеть, что у них есть не столько понятие, сколько вульгаризованное представление об атеизме и его сущности.

В их ответах атеизм определяется, как разоблачение религии, как ее отрицание, как отрицание бога, непризнание религии. Достаточно распространены определения атеизма типа: «атеизм – позиция человека, считающего религию глупым предрассудком» или «атеизм – неверие в потусторонние силы».

О недостаточности и несостоятельности подобного атеизма предупреждал еще Ф. Энгельс: «Атеизм как голое отрицание религии, ссылающийся постоянно на религию, сам по себе без нее ничего не представляет и поэтому сам еще является религией».

Изучение основ науки в рамках логики «здравого смысла» при незнании диалектики служит гносеологическим источником метафизического материализма. Последнее же не просто способствует консервации инерционности мышления, но и не содержит в себе достаточных оснований для преодоления стереотипов превратного отражения реальности.
Нерелигиозный образ мысли, который сформирован на привычных схемах «здравого смысла», зачастую не исключает многочисленных бытовых суеверий. Вера в приметы и знамения уживается при этом не только с известной суммой естественно-научных знаний, но и с суммой «знаний» по философии.



Пока комментариев нет. Будьте первым!

Оставить комментарий

 

— обязательно *

— обязательно *


Яндекс.Метрика