cheap bike jerseys

Two hours into the ceremony, Alfonso Cuaron's box office hit and visual marvel "Gravity" had accrued six Oscars, winning for cinematography, editing, score, visual effects, sound mixing and sound editing. mlb jerseys You can't get that readily from canned pineapple. It has to come from a fresh pineapple. So when you first buy your pineapple, one of the things you want to do is take it and put it in something and turn it upside down. ALICE MONSAERT: This piece of equipment is called the BOSU, B O S U. It stands for "both sides up," and it evolved into the fitness industry from the stability ball. The stability ball is nice and round. Wine is a wonderful accompaniment to this dish. A chianti or zinfandel is a traditional wine paired with tomato sauce and pasta. The cannoli is a popular Italian desert that consists of a deep fried pastry with a sweet ricotta cream filling that is sprinkled with powdered sugar.. Many cereals contain refined grains that are sweetened with sugar. Although these cereals may taste good, they are high glycemic foods that can rapidly increase your blood sugar levels and soon lead to low blood sugar and more sugar cravings. Sugared cereals are especially dangerous and even life threatening foods for diabetics. Cooking (especially boiling) can zap up to 50 percent of the antioxidants in some vegetables, according to a 2009 study published in the Journal of Food Science.confirm what we suspected for some time: A positive outlook on life and laughter can actually help you to live longer, Harry says. For example, a Yale University study of older adults found that people with a positive outlook on the aging process lived more than seven years longer than those who did not, while a 2012 study published in Aging found that positivity and laughter are defining characteristics in people who celebrate their 100th birthday.Positive thinking increases the brain levels of the hormone Brain Derived Neurotropic Factor, which improves memory, helps to alleviate depression, and fights Alzheimer disease, Harry explains. What more, the simple act of laughing decreases levels of the stress hormone cortisol as well as inflammation, she says.Reach Your Target BMI: Add 3 YearsA barometer of body composition, body mass index (BMI) compares weight to height by dividing weight measurement (in kilograms) by squared height measurement (in meters). When we first started I said, 'I don't know. indianapoliscoltsjerseyspop Brad Pitt, left, and Steve McQueen pose in the press room with the award for best picture for "12 Years a Slave" during the Oscars at the Dolby Theatre on Sunday, March 2, 2014, in Los Angeles. It marks the first time a film directed by a black filmmaker has won best picture. The moptop prof communicates as if in the midst of a very jolly acid trip, all blissed out smiles and wide credulous eyes.

cheap nfl jersyes

And it's been an honor to be here for this first season.". cheap jerseys Singing his nominated "Happy" from "Despicable Me 2," Pharrell Williams had Streep and Leonardo DiCaprio dancing in the aisles.. She had pizza delivered, appealing to Harvey Weinstein to pitch in, and gathered stars to snap a selfie she hoped would be a record setter on Twitter, (1.4 million tweets in an hour and still counting). Sir David would have got a lot closer to those baboons, mind.. cheap jerseys One participant, Meryl Streep, giddily exclaimed: "I've never tweeted before!". Glowing backstage, she cradled her statuette: "I'm so happy to be holding this golden man.". Without recourse to naff CGI, he explained how the earth position in relation to the sun and moon induced climatic changes which somehow forced our forebears to think in order to survive, leading to an enlargement of cerebral capacity.. philadelphiaeaglesjerseyspop "Look, this was the first season for me," said Stern. cheapjerseys com To a standing ovation, Bono and U2 performed an acoustic version of "Ordinary Love," their Oscar nominated song from "Mandela: Long Walk to Freedom," a tune penned in tribute to the late South African leader Nelson Mandela. miamidolphinsjerseyspop Though the ceremony lacked a big opening number, it had a steady musical beat to it. cheap jersey wholesale review If the Mexican Cuaron wins best director for the lost in space drama, as he's expected to, he'll be the first Latino filmmaker to take the category.. wholesale nfl jerseys The story then cut to Kazakhstan where three inhabitants of the space station were coming in to land and Cox was on hand to get very excited about Euclid and Newton.. (Photo by Jordan Strauss/Invision/AP)(Photo: Jordan Strauss Jordan Strauss/Invision/AP)LOS ANGELES Perhaps atoning for past sins, Hollywood named the brutal, unshrinking historical drama "12 Years a Slave" best picture at the 86th annual Academy Awards..

Журнал вольнодумства

Книга памяти Дины Клиот


В детской памяти все перепутано, и я помню фрагменты, куски.

Дина Мануйлова

Публикуемый фрагмент представляет собой кусок более обширных воспоминаний, надиктованных нашей мамой, Диной Евельевной Мануйловой (1936-2012), в декабре 2009 – январе 2010 годов.

Она родилась в Симферополе в семье Евеля Клиота и Софьи Млоток. И во время Великой Отечественной войны «путешествовала» с семьей – с  мамой, бабушкой и братиком, папа погиб на фронте в 1942 году – по Северному Кавказу, Средней Азии и Закавказью.

Несколько лет жила и училась в Тбилиси. Среднюю школу окончила в Новороссийске в 1954 году.

После окончания философского факультета МГУ  им. М. В. Ломоносова в 1959 году работала в Орске.

С 1964 года жила и работала в Пензе в политехническом институте, переименованном затем в Пензенский государственный университет.

Любимые авторы: в юности – Пушкин, Грибоедов, Лермонтов, Тургенев, Ромен Роллан, Шандор Пётефи, Шекспир, в пору зрелости – Юрий Домбровский, Фазиль Искандер, Виктор Некрасов, на склоне лет – Артуро Перес-Реверте и Хербьёрг Вассму.

Собственно название романа Вассму «Книга Дины» и натолкнуло на мысль назвать воспоминания Дины Мануйловой «Книга памяти Дины Клиот», имея в виду, что эти воспоминания охватывают преимущественно период ее жизни до выхода замуж за однокурсника Игоря Мануйлова в 1957 году.

Выражаем искреннюю признательность Оксане
Светличной за помощь в снятии аудиозаписи воспоминаний.

Валентин и Евгений Мануйловы.

 Мои родители познакомились в Крыму, оба они были переселенцы. Мама была родом из местечка Песочное под Минском. Она всегда вспоминала эти места как очень красивые, особо вспоминала речушку с песочком, яблоки и груши необыкновенной красоты и вкуса. Сейчас все эти места катком пройдены.

   kliot_00005Мама окончила Симферопольский медицинский институт в 1940 году, на год позже своего выпуска.  На год задержалась, потому что братец родился. Она год пропустила и закончила не со своим курсом.

Переселенцев из Белоруссии разместили в степной части Крыма, создали там  два колхоза: Первый большевистский и Второй большевистский. Два еврейских колхоза. Но на этой территории рядом жило какое-то украинское население. Вода добывалась из артезианских колодцев. У власти были широкомасштабные планы выращивать там твердые сорта пшеницы.

Папа был старше мамы на 5 лет. У него было бухгалтерское образование, он работал бухгалтером в колхозе. В 1933 году папа с мамой вместе поступили в институты в Симферополе. Мама – в медицинский. Папа – в сельскохозяйственный институт субтропических культур. Папа окончил институт в 1938 году и был оставлен при институте в опытном хозяйстве агрономом-исследователем.

Я родилась в 1936 году, мама училась на третьем курсе.

Родители очень любили читать. Существует семейное предание: папа на свою первую зарплату купил книжный шкаф. А мама надеялась, что он купит себе обувь, поскольку ходил в рваных туфлях.

Этот книжный шкаф был первой собственной семейной мебелью. Потом его привезли туда, где родители получили жилье при поступлении на работу. Шкаф с книгами остался в том доме, откуда в 1941 году уехали в эвакуацию. Из всех книг мама взяла с собой два тома терапевтического справочника под редакцией профессора Тареева.

* * *

Где мы жили в Симферополе, это был большой доходный дом. Угловой, в памяти осталось, что он был одноэтажный. Окна квартир выходили и на улицу, и во двор. И мы жили во дворе. Снимали квартиру.

А двор был в моем детском понимании очень большой! Там даже внутри двора было что-то вроде садика. Небольшой, огражденный забором, и все заходили в калиточку. У дома было высокое крыльцо из желтого камня. Как я стала понимать потом, из ракушечника. Летом можно было на нем сидеть: ступеньки были теплые.

Комната у нас одна была: я даже зрительно помню, как были расставлены вещи. Стояла папина и мамина кровать, потом была плита, которой, похоже, не пользовались, после плиты уже по другой стене стояла бабушкина кровать, и перпендикулярно родительской кровати у стеночки стояла моя кроваточка.

Потом было два окна, и между ними что-то тоже стояло, не могу вспомнить. Стол был посреди комнаты, и ближе к двери стояла этажерка с книгами.

А готовили в коридоре общем. Коридор был не очень длинный, но на две квартиры. У каждой было по столику в этом коридоре, и на столиках керосинки. Даже не керосинки, примус. Такой желтый, он шипел, когда его зажигали, пламя было синее, и он гудел. На этом примусе варили, чай кипятили. Чтобы топили плиту, я просто не помню.

А потом мы уехали из Симферополя в сельскую местность. Помню, папа брал меня с собой в опытное хозяйство. Помню, когда закрываю глаза, поле красных маков. Красота неописуемая, ощущение полета и счастья. Я бежала к папе навстречу – одно из немногих очень счастливых мгновений в жизни!

Все медики, которые получили диплом, должны были ехать по распределению. Мама окончила в 1940 году, ребенок родился, и она осталась. А потом и ребенок подрос, хотя ему немного было. Саша летом родился, в июне. И к ней пришли с милицией. Потому что она должна ехать по месту распределения.

Папа тогда уволился, съездил в Ялту, видимо, через институт ему помогли, и он получил назначение на опытную станцию совхоза «Магарач». Это степной Крым. Там опытное экспериментальное хозяйство, выращивали виноградники. Это филиал при Массандре.

Маме там подобрали работу, она работала участковым врачом, обслуживала несколько сел. Там было украинское, татарское, немецкое село. Может быть, русское. Там было очень много немцев, колонистов еще екатерининских времен.

Немецкое село я очень хорошо помню, на уровне запахов. Потому что какой-то Новый год или просто какой-то праздник встречали там. Брата оставили, меня взяли с собой, все были тепло одеты, и меня кутали в чужую шубу.

Впервые в жизни в немецком доме я попробовала соленый моченый арбуз. Какой-то у него был терпкий привкус. И потом уже на Северном Кавказе мне доводилось еще пробовать его, но того же самого вкуса не было.

Играла я в основном одна, бабушка Барбара занималась маленьким мальчиком. Я любила ходить на виноградник, сидеть там в канавке, в междурядье: травка, солнышко, было просто замечательно.

Где-то неподалеку была станция железнодорожная Курман Кимельчи.

У папы и у мамы были в распоряжении у каждого экипаж, который назывался бедарка. На двух колесах, сиденьице на двух человек. Маму возил кучер, а папа ездил сам.

Мы жили в доме от этой опытной станции, и там было все: сарай, сельхозинвентарь, бедарка, лошадь. А у маминого кучера это было при его доме или при поликлинике. Она ходила на работу ножками, а на вызовы он ее возил на бедарке.

Дом, в котором мы жили, был большой, одноэтажный. Я думаю, что саманный. Он был достаточно низкий, приземистый, в украинском стиле. Стоял он буквой Г. Одна часть была поменьше, там жили  рабочие с опытной станции, была крытая веранда, которая использовалась как кухня. Там варили, там плита была.

kliot_00001Русские печи там не ставили. Плита из кирпича топилась дровами. Кружки снимаешь – больше огня, шире жерло, и можно ставить большие кастрюли. На последнем кружке была перекладина, за которую можно подцепить. А дальше уже кочергой.

А внутри были комнаты, наверное, три. Одна из них – папин кабинет. Он имел выход на улицу. К нему ходили люди на прием. Он был директором опытной станции, главный агроном. Когда он сидел там и работал, к нему входить было не рекомендовано.

* * *

Потом я помню, что началась война. Но не саму войну, а разговоры и совершенно страшные события – бомбежки. Конечно, у детей сон крепкий и я не воспринимала ничего: набегаюсь и сплю.

В одно совершенно жуткое утро я встаю, бабушка вся заплаканная, я выхожу на веранду, и там в корыте лежит мамина блузка, и плавает она в кровавой пене.

Оказывается, ночью был вызов, маму приглашали на роды, и папа не вызвал бедарку, сказал: «Я тебя сейчас сам быстренько отвезу!» Они поехали, был налет, упала бомба, но не на них она попала, а в сторону.

Но от взрыва, грохота лошадь шарахнулась, бедарку подкинуло, и маму выкинуло. И у нее были очень тяжелые переломы ключиц, ее увезли в Симферополь в больницу. А вышитая красивая блузка, вся в крови, осталась дома.

Мама лежала в госпитале при мединституте, там все свои. Очень быстро ее поставили на ноги, все быстро зажило. Через три недели или через месяц она вернулась. Это еще было лето. А немцы вошли в Крым в октябре-ноябре. Потом переехали в другое место, где-то поближе к Джанкою.

А потом папу призвали, и мы поехали в эвакуацию.

Сколько это по времени заняло, я не помню. Помню, ночь одну провели в степи. Был воз груженый, бабушка, мама, я и братец, и корова. И был договор с мужиком, что он нас доводит до места и забирает нашу корову.

Корова шла из-за молока. Брат маленький, молока у мамы уже не было, его кормили сахаром. Были сахарные головки, из нее напиливали длинные ромбики, и ему давали сосать. В тряпочку заворачивали. Этим его спасли, потому что с молоком были проблемы. Коровье молоко ему тоже давали.

Ребенку интересно было: на возу сидели, под возом костерок разводили молоко погреть. Воз был высокий. И чтобы не привлекать внимания, костерок прятали под возом.

Мужик с коровой и сеном ушел, а мы какое-то время жили у дяди Коли в квартире. Он уже ночевал в казарме, был на военном положении, он иногда приходил. Мама успела съездить к папе и вернуться, папа уже был на перешейке в Крыму.

А потом нас дядя Коля отправил чуть ли не с последним катером НКВД, на котором вывозили документы. Катер был битком, мама с бабушкой и Санькой была внизу, а я сидела на палубе, спиной к каюте. У меня была цвета темной вишни шерстяная кофточка.

Катер прибыл в Темрюк – было уже темно. Матросы помогали выгружать нас. И сразу на корабль речной, и по Кубани отправили нас, дальше я дорогу не помню, но попали мы в два села недалеко от Нальчика.

В Нальчике маме сразу дали назначение участковым врачом в два села – Нижний Курп и Верхний Курп. Это Кабардино-Балкария. Население было смешанное: кабардинцы, осетины и уже какое-то количество эвакуированных.

Власти надеялись, что дальше они никого не пустят, и люди с комфортом устраивались. Тепло было, все-таки Кавказ. Но это была уже осень, потому что были яблоки и били подсолнечное масло.

Было очень много лука, и главная еда была у эвакуированных – хлеб. Крошили лук, заливали маслом, макали хлеб: вот это была еда.

kliot_00002Опять же у мамы была бедарка, мальчишечка ее водил лет 15, звали его Мухатдин. Хороший был мальчик, ответственный, внимательный, он маму называл Софа.

Неподалеку было ингушское село, прослышали, что тут доктор хороший, и стали ее туда приглашать. Один раз пригласили к очень глубокому старику, у него были трахомные глаза, все гнойное, она дала советы, лекарства, ему очень понравилось. И они ее стали угощать.

А порядок такой. Если ты хочешь показать, что не отравишь гостя, самую первую ложку съедает старший человек в семье, а потом уже гостю отдает свою ложку. Ну и, конечно, этот дедок первую ложку съел и отдал ей.

Мама говорила потом: «У меня было жуткое состояние: что делать? Он, может быть, и незаразный был, но противно же. Но поняла, что если не съем, то оскорблю их, и неизвестно, чего потом ожидать».

Когда немцы прорвались, и надо было срочно уезжать, то к маме пришли ингуши от этого дедушки и сказали: «Пусть все уезжают, тебя мы спрячем с твоими детьми. Немцы тебя не найдут! Придут и уйдут. Оставайся, будешь нас лечить».

Но мама решила, что рисковать не стоит.

В кабардинских селах люди жили богато и зажиточно. Шла война, но все было: яйца, куры. Помню, как меня угощали кабардинской яичницей. Джедлибже она называется. Курица у них – джет ике, яйцо – джет.

Яичницу делают в двух вариантах, одну – простую, а вторую – для роженицы. Которая для роженицы – балдежно вкусная, как я понимаю, сейчас ее просто нельзя есть. Она делается со сметаной и медом. А которая для всех – делается со сметаной и луком.

Но там яичница не жарится: яйца взбиваются со сметаной, выливаются на сковороду, сверху кладется очень мелко резанный лук, соль, перец, и опять же заливается яйцом, быстро утушивается в глубокой сковородке. Но эту я не пробовала, я пробовала ту, которая для рожениц. Нам, детям, по ложечке дали.

Потом там упал наш сбитый самолет. Это скорее всего был кукурузник. Летчики остались живы. Мама с медсестрой вытащили их из самолета, принесли на носилках в больницу, иммобилизовали переломы. Быстренько приехала милиция, военные, поблагодарили и забрали летчиков.

* * *

Потом немцы прорвали оборону, мама успела съездить в Нальчик, забрать диплом, и мы поехали на станцию рядом с Курпом, чтобы попытаться уехать. Вагонов нет, поездов нет. Загружали вагон с плоской крышей, в товарняк грузили какую-то элитную шерсть. Она уговорила мужиков.

Они сказали: «Мы тебя можем только на крышу поместить». Она согласилась. Поставили лестницу. Они бухтели: «Что старуху с собой тащишь!» Но деньги она им отдала, что поделаешь. Они и бабушку подняли, и ей помогли, у нее же еще плечи переломаны были, и ребенка подняли. Я сама лезла.

Вещей было много. Мама всю жизнь возила за собой одеяла и подушки. Она по этой части была гений! Потому что в любой момент развернул, и можно спать. На голом полу никогда не спали. Поэтому были тюки и 2-3 чемодана. А в чемоданах были носильные вещи. Они нас загрузили среди бела дня, а потом еще туда народ загрузили.

Я думаю, эти мужики хорошо нажились на тех, кому они разрешили на эту крышу забраться. На нашем вагоне сидело семей пять. Вещи тяжелые, крыша плоская, не сносило.

У меня в памяти не осталось ощущения страха и того, что вагоны мотало. Может быть, в этом составе еще что-то везли, что надо было беречь.

Этим поездом мы доехали до Махачкалы. И там нас сгрузили, но не на вокзале, а на какой-то тупиковой железнодорожной станции. И там я уже помню, что начинало становиться прохладно, начинались дождички. В общем, было скверно.

В город не пускали, не брали, работы никакой не предлагали. Мама ходила, пыталась устроиться, но никто никому не был нужен. Бабушка же в основном сидела, стерегла вещи и братца. А я вокруг этого всего могла передвигаться, чтобы быть в поле зрения.

А потом подогнали состав с низкими платформами. Эти платформы были заполнены какими-то ящиками. И кто-то по секрету сказал, что этот состав идет не на фронт, а в Баку. Все рвались в Баку, но туда не пропускали, сказали, что там и так много людей.

Вокруг состава ходили часовые, говорили: «Граждане, тут мины, отходите, а то может рвануть!» Но маме по секрету сказали, что там совсем не мины. Мама пришла с бабушкой советоваться, и та ей сказала: «Соня, давай садиться! Если рванет, то рванет всех вместе и сразу. Никто не выживет, и мы с тобой не будем мучиться и смотреть, как дети умирают с голоду».

Ночью мама с кем-то договорилась, все вещички подняли и бабушку подсадили, и ночью же состав ушел. Состав пошел на Баку, но в город он не въезжал, а по запасным веткам дошел до Тбилиси. Мы приехали в Навтлуги, это пригород Тбилиси.

Сгрузились мы вечером на перрон, но тут-то было тепло. Мама оборудовала ночлег, утром рано пошла к паровозу, который сливал воду, и набрала кипяток. На станциях был кипяток, но там все время была очередь, и питьевую воду никто не разрешал брать помногу. А она наливала из паровоза, и очень сильно обожгла руку, потому что попала под пар.

kliot_00003Всех нас умыла, помыла, притерла. Купила еды: булки, кислое молоко.

Тут прошел начальник вокзала, стали спрашивать, кто по специальности. Сказали, если есть врачи, доезжаете до Тбилиси, идите в министерство, вам дадут распределение на работу.

Наркомат был на проспекте Руставели, ей дали направление в деревню Каратакля, там находился медицинский пункт, который обслуживал три деревни: Каратакля, Актагля, Караджалар.

Мы уехали по железной дороге в сторону Баку. Первая станция была Вели, а вторая – Гардабани.

Гардабани была большая станция, там находился пункт контроля за нефтепроводом. По другую сторону железной дороги был дореволюционный поселок, в котором жили работники нефтепровода. Там была какая-то станция перекачивания. И стояли дома: двухэтажные, каменные, добротные, которые зимой отапливались мазутом.

У мамы там были знакомые, мы к ним иногда заходили, и я видела печки с форсунками, в этих домах было чисто и тепло. Ощущение хорошей печки помнится, и помнится, какие всякие хорошие запахи были в этих домах.

А по другую сторону было здание вокзала. Я его не помню совершенно, но в торце здания был медпункт. И туда приезжала врач, которая работала на железной дороге. Ее тоже звали Соней. Мама с ней познакомилась и иногда к ней заходила. Доктор приезжала не каждый день, по моим ощущениям, два раза в неделю. Мы-то потом жили очень далеко от этого вокзала.

От вокзала шла натоптанная дорога,  по ней ходили телеги, машин тогда еще не было. По этой дороге мы шли от станции до шоссейной дороги. Шоссейную дорогу, то ли асфальтированную, то ли гравийную, надо было пересечь. Что-то серое, достаточно широкое в моей памяти осталось. Это, наверное, был участок трассы Тбилиси – Баку.

После шоссе, влево, шла деревня Актакля (Белая), она стояла вдоль шоссе, дома были по обе стороны, а мы шли дальше до деревни Каратакля (Черная).

Там находился здравпункт, где работала мама. Это был край деревни, дальше шли огороды, поля и река Кура, куда мы бегали купаться.

Мы находились в большом одноэтажном доме, разделенном на 5 секций. Каждая секция принадлежала одному из братьев. Один из них умер в молодости, и по принципам шариата, которые сохранились в исламе, по крайней мере там, на его вдове был обязан жениться неженатый брат.

Он оказался вторым по счету, знали его Тангрикулу. А ее звали Сейтниса-хала. У нее была дочка от первого мужа, и они стали владельцами двух секций.

Когда мы там были, второй муж был на фронте. У нее к тому времени было трое детей от него.

Они сломали крыльцо, получилось крыльцо только одно, входная дверь в застекленную галерею одна, а комнат жилых две. По одну сторону в комнате жили они, а вторую комнату сельсовет арендовал у них под здравпункт. По моим тогдашним представлениям, это была большая комната, в два окна.

Комната была разделена пополам медицинской мебелью, по одну сторону от двери стояло два больших белых шкафа, добротных, деревянных, медицинских, за шкафами стояла кровать, на которой мы спали втроем. И еще сбоку стояла еще одна кровать, на которой спала бабушка. Окно выходило в огороды.

Напротив кроватей стоял стол, за которым мама сидела, медицинская кушетка и ростомер. И шкафчик с инструментом, маленький, стеклянный, металлический. Там был набор зубных щипцов, зажимы, туда подходить было нельзя.

Шприцов одноразовых тогда не было. У мамы был «рекордовский» шприц с металлическим поршнем, стеклянная колбочка была в металлической оправе. Считался очень дорогим. Это был мамин собственный шприц, она его заимела, будучи еще студенткой. Иголки кипятили в металлической коробочке.

Когда наступали холода, в окне на огороды вынимали одно стеклянное звенышко, и туда вставлялась жестянка, в которой была вырезана дырочка. А посередине комнаты на кирпичи ставилась железная печечка из очень легкого железа, и труба с коленом выходила в окно.

Топили эту штуку хворостом, иногда перепадали дровишки. Пока она топилась, было тепло и хорошо, а остывало все быстро. Когда она раскалялась, становилась ярко-красной, багровой. Кашку сварили, чайник погрели, и быстренько под одеяло.

А летом еду готовили на костре. Во дворе у каждой хозяйки было свое место, там стояли кирпичи, между кирпичами разжигался огонь, и на этом огне варили и пекли тонкий лаваш. На полусфере, которая называлась саж. Мама отдавала муку кому-то из соседок, потому что сама печь не умела.

Лампа была керосиновая, керосин был невероятным дефицитом, поэтому иногда в лампы наливали бензин, который еще можно было достать, и чтобы он не вспыхивал, в лампы насыпали соль.

Я помню, как один раз лампа вспыхнула и загорелась. Это было летом, и окно, которое выходило в огороды, было открыто. Я успела ее схватить и выкинуть в окно. Руку обожгла, и у меня очень долго держался шрам. Такое ощущение, что я его до сих пор чувствую.

В сторону было село Караджалар, там жили сунниты, а в Актагле и Каратакле – шииты. Никаких стычек между ними, конечно, не было, но когда мы были на речке, ребятишки пели всякие частушки про суннитов. Частушки, связанные с тем, что слово сунн – это и сунниты, и черепахи.

Все говорили на азербайджанском. Мы заговорили дней через 10. Я говорила очень чисто, братец говорил очень грамотно и чисто, к тому времени ему было 3 годика. Мама тоже очень быстро выучила язык, но она говорила с акцентом.

Меня не очень просто было отличить от местных детей. Мама говорила с нами по-русски, все остальные говорили с нами на азербайджанском. Вспоминали случай, когда братец что-то объяснял про топор мальчишкам.kliot_00004

Мама пыталась выяснить, из-за чего ругаются, а потом он повернулся к маме и спросил: «Мама, а как по-нашему «балта»?» Поскольку ей показали, о чем разговор, она сказала, что по-нашему это топор. И со многими словами было так же.

         Когда были прививки и медосмотры, мама уходила на весь день А прививки надо было делать постоянно, так как там была малярия. И мы все переболели малярией.

Я тоже болела малярией. С жуткими приступами, я очень хорошо помню. Как на меня наваливали по три матраса, а меня колотило. А потом озноб кончался, наступала высокая температура, и ты погружаешься в забытье с кошмарами. И мама болела.

Была проблема в лекарствах. Был акрихин, наш, желтенький, что-то зелененькое еще было, надо было пить эти таблетки в сочетаниях. Но они были достаточно ядовитые и не очень эффективные. И от них человек желтел: желтели белки глаз, на печень это не очень хорошо действовало.

А был хинин, белый кристаллический порошок хинного дерева, редкий и дорогущий.

Мамино управление находилось от нас достаточно далеко, и пока бабушка была еще жива, мама туда ездила на совещания, и иногда ее там «баловали» хинином. Давали для личного пользования. Хина горькая до ужаса.

Я помню, как мама пыталась напоить этим порошком, и вообще во время малярии у тебя во рту адская горечь. Ничего есть нельзя. И мама мне колола. Сашка поменьше был, он не болел малярией так сильно.

Когда мама уходила на весь день, дверь запиралась на замок, ключ вешался на веревочке мне на шею. А на всех окнах были решетки. Братец был толстенький мальчик и в эти решетки лазать не мог: как вышел, так и вышел. А я лазила.

Даже помню, как: залезала вперед ногами, переворачивалась, втягивала по одному плечу и просовывала голову. Я доставала лепешку, мы срывали в огороде зеленый лук и ели его с лепешкой. А нет лука – просто лепешка и водичка.

 С водичкой были проблемы. Ее брали в реке, в кувшинах носили. А потом ее надо было отстаивать. У богатых людей был камень таш – большой кусок туфа. В туфе было выдолблено большое отверстие на конус. Он ставился на массивную деревянную раму.

Вниз подставлялось ведро, кувшин воды (приблизительно то же ведро) выливали в конус, закрывали, и рама, в которой стоял камень, была закрыта пологом. Через туф вода фильтровалась, а еще становилась холодной, соответственно, очень вкусной. Это был большой деликатес!

У Сейтниса-халы была такая штука, и иногда она угощала такой водичкой. Маму, когда она навещала больных в зажиточных семьях, тоже угощали такой водой. А так все старались пить чай. Чай кипятили в самоварах, я не знаю, какая там была заварка, но сдабривалось это все гвоздикой и корицей. Это не магазинные вещи, распространялось по другим каналам.

Когда маме очень хотели угодить, ей заваривали такой чай, а она его терпеть не могла. Сладкого ничего не было. Я к этому была равнодушна, а братец страдал. Сахар он очень любил.

Наверное, в 1943 году осенью стали проходить демобилизованные с фронта. Пришел учитель. Школа все эти годы не работала. Учитель открыл школу. Набрал два класса. И мама меня в школу отправила.

Я училась в азербайджанской школе на азербайджанском языке и была очень даже успевающей ученицей. Был букварь, математика (по математике учебника не было, мы просто записывали примеры и решали), я думаю, что мама правильно сделал, что отправила меня в эту школу, потому что писать я научилась там. И читать тоже.

* * *

Потом мы уехали в Хейдаркан. И в русскую школу в первый раз я пошла в Хейдаркане.

Начало пути я не запомнила. Думаю, что мы ехали через Баку на Красноводск. Потом мы очень долго ехали до Ферганы поездом. На попутных поездах. Бабушка уже умерла и похоронена была в Каратакле.

Помню комнату матери и ребенка, в которой мы жили несколько суток. Она разительно отличалась от того, что было по дороге из Керчи до Тбилиси. Там были крыши вагонов, ящики от мин, а тут тишина, ни страха, ни бомбежек. Чисто, все вежливые, и на ночь синий свет. Эта синяя лампочка меня больше всего поразила. И потом там было очень вкусно, фрукты.

Мы доехали до Ферганы, высадились. В Фергане было светло, красиво. Мама принесла свежие белые булки и виноград Дамские пальчики, очень сладкий. В Грузии не было винограда без косточек.

Мама пошла искать, потому что от Ферганы нужно добираться на машине. Когда она нашла что-то типа автовокзала, ей сказали, что сейчас будет уходить полуторка на Хейдаркан и тут есть из Хейдаркана один человек.

Этим человеком оказался Миша Мостов, старший сын дяди Исаака, племянник папы. Мама к нему кинулась, узнала его моментально, просто потому, что он очень похож на моего папу. Хотя раньше никогда его не видела.

Мы доехали достаточно быстро, к ночи. И мама пришла в ужас от того, куда мы приехали. В Грузии мы жили относительно свободно. Большая комната, мы там были одни.

А тут мы приехали: домишко – смесь саманушки и дерева, часть была каменная. Все желто-коричневое. Недалеко были кирпичные дома. В кирпичных домах жили государственные служащие, сотрудники всяких ведомств.

Напротив жили, как мама потом мне объяснила, немцы, которые туда были сосланы. Они работали тоже в этих рудниках, сосланные, но специалисты, поэтому не в лагере. Но с ними никто не поддерживал отношения. Они ходили, как тени.

Мы заходили в дом, и сначала были сенцы, потом вход в небольшую комнату, это была мастерская дяди Исаака. В той мастерской стоял верстак для шитья, утюг и печка. Большой раскройный стол, и две лавки.

Ночью этот рабочий стол превращался в спальное место. Два парня там спали: один – на столе, второй – под столом.

А потом шла очень большая комната, в которой жили и спали все: Исаак с женой, 4 сына, 4 дочки. И еще мы приехали. Всего 13 человек.

Нам выделили достаточно большую кровать, мама спала с братиком рядом, а я с ними валетиком. И кто-то тоже спал под столом. Потому что кроватей на всех не хватало.

Бабушка, мама моя, не работала, места не было. Это была проблема. Но иногда ей везло, кому-то нужна была ее помощь. Если ее приглашали, то оплачивали. С какими-то деньгами мы приехали, так что были не совсем дармоеды. Это был достаточно трудный год. Даже меньше года, потому что приехали мы осенью, а уехали 9 мая 1945 года.

* * *

Получилось так, что уже были куплены билеты, знали расписание от Ферганы, и когда уже вышли с вещами, то шли навстречу люди и говорили, что объявили победу.

Мы дошли до места, где надо было садиться на машину, меня оставили с частью вещей, и пошли за остальными. А я сидела на вещах и слушала радио: музыку, левитановский голос. Настроение было странное. Грустное, непраздничное, хотя масса народа радовалась.

Приехали в Фергану, билетов не было, и в Фергане мы жили тоже на  частной квартире. Там было тоже много народа, поляков, которые собирались в отъезд.

Фергана была зеленая, цветущая, красивая. Я не помню домов, только аллеи и арыки. Мама каждый день ходила в комендатуру за разрешением на выезд и разрешением купить билеты. А мы оставались сами.

И в один прекрасно-непрекрасный день я играла во дворе с девчонками, а братец взял деньги, которые мама не очень правильно положила под подушку, и пошел покупать орехи и сушеные абрикосовые зернышки, которые там продавали на всех углах мешками.

Мама пришла – денег нет и сыночка тоже нет. Тут уж не до денег, она кинулась искать сыночка. Я, конечно, была обругана.

Она его нашла, деньги он уже хорошо потратил, полная тюбетейка у него была орехов и косточек. Мама, конечно, пообъяснялась с продавцами. Сказала: «Вы что, не видите, это же ребенок! Вы зачем так себя ведете, взяли у него деньги?!»

А дальше до Красноводска. И в Красноводске мы тоже сидели в комнате матери и ребенка и ждали парохода до Баку. Тут я потеряла хлебные карточки. Я была напугана и пошла топиться. Мама же предупреждала, что карточки надо беречь, ни в коем случает нельзя выронить. Их оставалось мало, но я не понимала.

Я пошла к берегу. Постояла-постояла, было уже прохладно, и вода была очень непривлекательная, серо-зеленая, и волна была высокая.

Но поскольку я девчонкам сказала, что пойду топиться, раз всех оставила голодными, то мама прибежала. Но я уже и сама передумала.

Обошлось без скандала. Мама сказала: «Не переживай, тут два дня осталось, на следующий месяц дадут другие карточки!»

Доехали на пароходе до Баку. В Баку сели на поезд, поехали до Гардабани, нас там встречали с радостью. Врача у них не было год, вот мы туда и вернулись.

Выписки: подражание М. Л. Гаспарову

«Образованный француз иль англичанин дорожит строкою старого летописца, в которой упомянуто имя его предка, честного рыцаря, падшего в такой-то битве или в таком-то году возвратившегося из Палестины…Дикость, подлость и невежество не уважает прошедшего, пресмыкаясь пред одним настоящим».

А. С. Пушкин. Полное собрание сочинений в шести томах. Государственное издательство художественной литературы, М.: 1950, том 5, стр. 145.

* * *

«У тебя, Лешенька, сумбур в голове, – доказывала она, подводя меня к старинной шифоньерке, – вот посмотри, вся моя корреспонденция, – объясняла бабушка, выдвигая малюсенькие ящички, – так и ты старайся все твои мысли и чувства ко мне, к отцу, к людям, к учению, к играм раскладывать в твоей головке по отдельным ящичкам. Вырастешь – тоже отделяй в один ящичек службу, в другой личные дела, в один семью, в другой – знакомых и друзей».

А. А. Игнатьев. Пятьдесят лет в строю. М.: Государственное издательство художественной литературы, 1955, том 1, стр. 9.

1 комментарий

    Оставить комментарий


    — обязательно *

    — обязательно *