cheap bike jerseys

Two hours into the ceremony, Alfonso Cuaron's box office hit and visual marvel "Gravity" had accrued six Oscars, winning for cinematography, editing, score, visual effects, sound mixing and sound editing. mlb jerseys You can't get that readily from canned pineapple. It has to come from a fresh pineapple. So when you first buy your pineapple, one of the things you want to do is take it and put it in something and turn it upside down. ALICE MONSAERT: This piece of equipment is called the BOSU, B O S U. It stands for "both sides up," and it evolved into the fitness industry from the stability ball. The stability ball is nice and round. Wine is a wonderful accompaniment to this dish. A chianti or zinfandel is a traditional wine paired with tomato sauce and pasta. The cannoli is a popular Italian desert that consists of a deep fried pastry with a sweet ricotta cream filling that is sprinkled with powdered sugar.. Many cereals contain refined grains that are sweetened with sugar. Although these cereals may taste good, they are high glycemic foods that can rapidly increase your blood sugar levels and soon lead to low blood sugar and more sugar cravings. Sugared cereals are especially dangerous and even life threatening foods for diabetics. Cooking (especially boiling) can zap up to 50 percent of the antioxidants in some vegetables, according to a 2009 study published in the Journal of Food Science.confirm what we suspected for some time: A positive outlook on life and laughter can actually help you to live longer, Harry says. For example, a Yale University study of older adults found that people with a positive outlook on the aging process lived more than seven years longer than those who did not, while a 2012 study published in Aging found that positivity and laughter are defining characteristics in people who celebrate their 100th birthday.Positive thinking increases the brain levels of the hormone Brain Derived Neurotropic Factor, which improves memory, helps to alleviate depression, and fights Alzheimer disease, Harry explains. What more, the simple act of laughing decreases levels of the stress hormone cortisol as well as inflammation, she says.Reach Your Target BMI: Add 3 YearsA barometer of body composition, body mass index (BMI) compares weight to height by dividing weight measurement (in kilograms) by squared height measurement (in meters). When we first started I said, 'I don't know. indianapoliscoltsjerseyspop Brad Pitt, left, and Steve McQueen pose in the press room with the award for best picture for "12 Years a Slave" during the Oscars at the Dolby Theatre on Sunday, March 2, 2014, in Los Angeles. wholesalenfljerseyslan.com It marks the first time a film directed by a black filmmaker has won best picture. cheapnfljerseysband.com The moptop prof communicates as if in the midst of a very jolly acid trip, all blissed out smiles and wide credulous eyes.

cheap nfl jersyes

And it's been an honor to be here for this first season.". cheap jerseys Singing his nominated "Happy" from "Despicable Me 2," Pharrell Williams had Streep and Leonardo DiCaprio dancing in the aisles.. She had pizza delivered, appealing to Harvey Weinstein to pitch in, and gathered stars to snap a selfie she hoped would be a record setter on Twitter, (1.4 million tweets in an hour and still counting). Sir David would have got a lot closer to those baboons, mind.. cheap jerseys One participant, Meryl Streep, giddily exclaimed: "I've never tweeted before!". Glowing backstage, she cradled her statuette: "I'm so happy to be holding this golden man.". Without recourse to naff CGI, he explained how the earth position in relation to the sun and moon induced climatic changes which somehow forced our forebears to think in order to survive, leading to an enlargement of cerebral capacity.. philadelphiaeaglesjerseyspop "Look, this was the first season for me," said Stern. cheapjerseys com To a standing ovation, Bono and U2 performed an acoustic version of "Ordinary Love," their Oscar nominated song from "Mandela: Long Walk to Freedom," a tune penned in tribute to the late South African leader Nelson Mandela. wholesalejerseysgests.com miamidolphinsjerseyspop Though the ceremony lacked a big opening number, it had a steady musical beat to it. cheap jersey wholesale review If the Mexican Cuaron wins best director for the lost in space drama, as he's expected to, he'll be the first Latino filmmaker to take the category.. wholesale nfl jerseys The story then cut to Kazakhstan where three inhabitants of the space station were coming in to land and Cox was on hand to get very excited about Euclid and Newton.. (Photo by Jordan Strauss/Invision/AP)(Photo: Jordan Strauss Jordan Strauss/Invision/AP)LOS ANGELES Perhaps atoning for past sins, Hollywood named the brutal, unshrinking historical drama "12 Years a Slave" best picture at the 86th annual Academy Awards..

Журнал вольнодумства

Лермонтовский отряд – знамение блуждающей кометы

Алексей Смирнов,  34 года, выпускник ПГПУ им. В. Г. Белинского, исторический факультет (2003 г.). Тема дипломной работы «Военное  искусство Кавказской войны 1817-1864 гг.». Подготовил к защите диссертацию на соискание степени кандидата исторических наук на тему «Дореволюционная историография Кавказской войны».

Творчество Михаила Лермонтова и его биография изучены подробно, можно сказать, досконально.

Участие поэта в боевых действиях на Кавказе?

У любого из его биографов, в каком бы веке ни была написана работа – в позапрошлом, в прошлом или в нынешнем – можно найти достаточное количество сведений и о том, как велись боевые действия на Северном Кавказе в XIX веке, и встретить рассуждение о том, каким офицером был Михаил Лермонтов, чего он смог добиться на военном поприще.

Всё это можно было бы пересказать и здесь в двух, максимум в трёх словах.

Однако мне хотелось пойти по немножко другому, более интересному, на мой взгляд, пути.

Поясняю. Для биографа поэта всегда отправная точка – Лермонтов, его личность. Для историка Кавказской войны Лермонтов, в первую очередь, – ценный
исторический источник. Для нас же с вами сейчас главным оказывается ни то и не другое.

Многочисленные представления тенгинского поручика к наградам, его активное участие в боевых действиях – в принципе всё связано с военной кампанией русской армии в Чечне лета-осени 1840 года.

В это время и в этом месте происходит всё, нас интересующее. Экспедиция генерала Галафеева, к которой Лермонтов был прикомандирован, со сражением на речке Валерик. Другая – осенняя экспедиция Галафеева, где поручик Лермонтов принимает командование над отрядом конных разведчиков – «беззаветной» дороховской сотней. Ещё одна экспедиция – во главе уже с генералом Граббе, и в конце осени – независимые партизанские действия отряда во главе с поэтом-воином.

Всё, что нас будет интересовать: отношения Лермонтов – конные разведчики Дорохова. Логика такого подхода проста: поняв то, как действовал поэт заодно с беззаветной сотней, мы, по сути, определим, что он сделал для Кавказа как военный.

Обратимся к хронике событий.

Распоряжением генерала П. Х. Граббе от 18 июня 1840 года к Чеченскому отряду генерала Галафеева был прикомандирован поручик Тенгинского пехотного полка Михаил Лермонтов, переведенный тем же чином из лейб-гвардии Гусарского полка в наказание за дуэль с французским подданным Барантом. Распоряжение о переводе последовало 13 апреля.

10 июня – Лермонтов в Ставрополе (где находилась главная квартира командующего войсками Кавказской линии и Черномории генерала Граббе (1838-1842)), откуда направляется в Чеченский отряд, бывший в походе с 1 мая. Лермонтов застает отряд Галафеева в крепости Грозной.

В те же дни среди массы экспедиционных войск, готовившихся к выступлению в поход, находились и охотники «беззаветной команды» Руфина Ивановича Дорохова. Сохранилось сообщение барона Дмитрия Петровича Палена (в литературной обработке П. А. Висковатова), запечатлевшее отряд Дорохова в самое утро перед выступлением в земли «непокорных», «немирных» чеченцев.

Запись Висковатова любопытна еще и тем, что барон Пален (бывший «официальным рисовальщиком» при галафеевской экспедиции) предоставляет воспоминание именно визуальное, сродни видеозаписи или фоторепортажу.

«Пестрою группою лежали люди в самых разнообразных костюмах: изодранные черкески порою едва прикрывали наготу членов, дорогие шемаханские шелки рядом с рубищами доказывали полное презрение владельцев к внешнему своему виду.

На многих замечалось богатое и отлично держанное оружие. Оправы шашек и кинжалов блестели на утреннем ярком солнце, заливавшем местность. Роса еще не высохла, и капли ее сверкали на кустах кизиля, увитого диким виноградником. Лица, загорелые и смуглые, выражали бесшабашную удаль и, при разнообразии типов, носили общий отпечаток тревожной боевой жизни и ее закала».

1840 год. 10 октября в лесном бою между Саит-Юртом и селением Автур юнкер Малороссийского казачьего № 1 полка Руфин Дорохов был ранен, и поручик Лермонтов принял от него начальство над командою охотников, которую в галафеевском отряде называли «беззаветною».

В своем письме Алексею Лопухину из крепости Грозной, помеченном ноябрем месяцем, Михаил Юрьевич дает справку, ставшую в наше время хрестоматийной: «… я получил в наследство от Дорохова, которого ранили, отборную команду охотников, состоящую изо ста казаков – разный сброд, волонтеры, татары и проч., это нечто вроде партизанского отряда, и если мне случится с ним удачно действовать, то, авось, что-нибудь дадут; я ими только четыре дня в деле командовал и не знаю еще хорошенько, до какой степени они надежны; но так как, вероятно, мы будем еще воевать целую зиму, то я успею их раскусить».

Попробуем и мы с вами, если не «раскусить», то более-менее отчётливо обозначить предмет своего интереса. Отряд Дорохова – Лермонтова есть не только произведение рока истории. Он – и не в меньшей степени – являет собой остроумное изобретение, разговор о котором невозможен без перехода на личности.

Воспользуемся цитированием довольно распространенного в научной литературе отрывка из воспоминаний Константина Христофоровича Мамацева (Мамацешвили), сослуживца Михаила Юрьевича, в пересказе Василия Александровича Потто, генерала, одного из лучших дореволюционных экспертов по истории Кавказской войны.

«Я хорошо помню Лермонтова… и как сейчас вижу его перед собою, то в красной канаусовой рубашке, то в офицерском сюртуке без эполет, с откинутым назад воротником и переброшенною через плечо черкесскою шашкой, как обыкновенно рисуют его на портретах. Он был среднего роста, с смуглым или загорелым лицом и большими карими глазами. Натуру его постичь было трудно».

Спустя несколько строк прямую речь Мамацева Потто не только продолжает в собственном пересказе, но и комментирует уже как бы от своего имени.

«Как замечательный поэт, Лермонтов давно оценен по достоинству, но как об офицере о нем и до сих пор идут бесконечные споры. Константин Христофорович полагает, впрочем, что Лермонтов никогда не сделал бы на этом поприще блистательной карьеры – для этого у него не доставало терпения и выдержки. Он был отчаянно храбр, удивлял своей удалью даже старых кавказских джигитов, но это не было его призванием, и военный мундир он носил лишь только потому, что тогда вся молодежь лучших фамилий служила в гвардии… он никогда не подчинялся никакому режиму, и его команда, как блуждающая комета, бродила всюду, появлялась там, где ей вздумается, в бою она искала самых опасных мест…».

Существует интересное описание команды Дорохова, принадлежащее перу Петра Аркадьевича Султанова, сражавшегося в свое время в ее составе.

«Поступить в нее могли люди всех племен, наций и состояний без исключения, лишь бы только поступающему был известен татарский язык. Желавшему поступить назначался экзамен, состоявший в исполнении какого-нибудь трудного поручения. Если экзаменующий не проваливался, ему брили голову (коли она и без того уже не была брита), приказывали отпустить бороду (коли она не была отпущена), одевали по-черкесски и вооружали двухстволкой со штыком, у которой один ствол был гладким, а другой – нарезной, и таким образом новообращенный становился членом «беззаветной» команды».

Помимо свидетельства Султанова, существует еще одно определение функций Дороховской сотни, соединенное одновременно с характеристикой Лермонтова-командира.

Сообщение это принадлежит перу Льва Васильевича Россильона, представителя генерального штаба при отряде Галафеева.

Приводится оно здесь отрывочно, в наименее сомнительных своих частностях: «Лермонтов собрал какую-то шайку грязных головорезов. Они не признавали огнестрельного оружия, врезывались в неприятельские аулы, вели партизанскую войну и именовались громким именем Лермонтовского отряда… Гарцевал Лермонтов на белом, как снег, коне, на котором, молодецки заломив белую холщовую шапку, бросался на чеченские завалы. Чистое молодечество! – ибо кто же кидался на завалы верхом?! Мы над ним за это смеялись» (Висковатов, стр. 304-305).

Не будем здесь распространяться о причинах взаимной неприязни Лермонтова и Россильона. В нашем случае это менее существенно.

Важнее другое: сообщение Льва Васильевича, именно в силу своей обличительности, содержит немало любопытных подробностей. Что касается верховой атаки завалов, то факт этот комментируется вполне определенным образом.

Для сравнения можно привести цитату из записок Дондукова-Корсакова: «… все мы имели глупость, не слезая с лошадей, с обнаженными шашками, скакать на завал, впереди, как будто можно было перескочить эту преграду, – впрочем некоторые и перескочили».

Источниками отмечаются также случаи нарочитого «позирования» (естественно, не покидая стремян) в пространстве, находящемся под интенсивным неприятельским огнем как со стороны новобранцев, так и среди опытных воинов.

Для молодежи обыкновенно речь шла о боевом крещении, о посвящении в степень «настоящего
кавказца», соотносимом с первым ранением. Что поделаешь, голубая кровь! Для пожилых кавказцев то же было скорее делом привычки, граничащей с предрассудком.

В любом случае Россильон не прав. Разделявшие с ним насмешливый тон товарищи, оставшиеся инкогнито, вероятно, принадлежали к все той же штабной свите.

Насчет того, что Лермонтов собрал, якобы, «шайку грязных головорезов» комментарии не требуются. Отряд создал Руфин Дорохов, а по поводу чистоплотности Лев Иванович не первый раз сетует – возможно, дискомфорт походной жизни отзывался бывшему квартирмейстеру в течение многих лет его последующей жизни не самыми приятными воспоминаниями.

«Они не признавали огнестрельного оружия, врезывались в неприятельские аулы, вели партизанскую войну».

Воспоминание Россильона относится к периоду после окончания экспедиции в Малую Чечню октября-ноября 1840 года, когда лермонтовская сотня действовала уже самостоятельно, на свой страх и риск, в отрыве от основных сил.

Зимняя война против чеченцев имела две выгоды, составляющие одно целое. Горским семействам было некуда бежать, укрываться вместе со стадами крупного рогатого скота и с отарами овец в занесенной снегом пустыне было бы немыслимо; помимо того, освобождение лесов от листвы не позволяло горским партизанам прятаться в чаще или подкрадываться незаметно на близкое расстояние.

Впоследствии русскими станет применяться стройная система ведения зимней кампании, эффективность которой в войне против тех же чеченцев переоценить трудно.

В 1840 году до подобных предприятий дело еще не дошло, однако остроумие поведения лермонтовского отряда бросается в глаза: отращение бороды, бритая голова, татарский язык. Принимая в расчет тот факт, что вольница эта набиралась действительно по большей части из лихих людей, внезапные наезды на немирные аулы переодетых в «черкесское» платье «партизан» должны были иметь среди горцев некоторый общественный резонанс.

Стоит ли говорить, что подобное ведение войны опиралось в первую очередь на запугивание неприятеля и лишь во вторую – ставило целью его истребление.

«Мне нечего тебе писать: жизнь наша здесь вне войны однообразна; а описывать экспедиции не велят. Ты видишь, как я покорен законам. Может быть, когда-нибудь я засяду у твоего камина и расскажу тебе долгие труды, ночные схватки, утомительные перестрелки, все картины военной жизни, которых я был свидетелем».

Строки эти взяты из ноябрьского письма Лермонтова Алексею Лопухину, последнего из дошедших до нас писем поэта, написанных с войны. О том, как воевал Лермонтов в 1840 года, осталось немало свидетельств. Сам он почти ничего не успел передать – лишь сжатые обмолвки.

Нет мемуаров, авторы которых передали бы рассказы Михаила Юрьевича о «долгих трудах, ночных схватках, утомительных перестрелках». То есть, собственно, как предводитель отряда Лермонтов о себе не свидетельствует, это делают Россильон и Мамацев, однако для ясной картины их наблюдений недостаточно.

Между тем, за недолгий период своего участия в компании 1840 года поручик Лермонтов, безусловно, многого достиг. Лучшее подтверждение тому – неоднократные представления его к награждению. Согласно реляции от 8 октября 1840 года Граббе – Головину за № 166 для Лермонтова испрашивался орден св. Владимира 4 степени с бантом за участие поэта в бою при Валерике 11 июля.

Однако в соответствии с изменениями, внесенными в представление начальником штаба и корпусным командиром, испрошенная награда была снижена до ордена св. Станислава 3-й степени. Снижение это могло обусловливаться тем, что награждение орденом св. Владимира столь молодых по возрасту офицеров практиковалось редко.

Далее последовал рапорт генерала Галафеева от 9 декабря 1840 года по итогам двух осенних экспедиций в Большую и Малую Чечню с приложением наградного списка и личной просьбой перевести Лермонтова, как проявившего в боях против горцев «отменное мужество», в гвардию тем же чином.

24 декабря рапорт командующего кавалерией полковника В. С. Голицына генералу Граббе с просьбой наградить поручика Лермонтова золотой саблей «За храбрость».

Наконец, 3 февраля 1841 года Граббе в рапорте за № 76 представляет Лермонтова к награждению золотой полусаблей.

Несмотря на эту последнюю уловку (полусабля, в отличие от испрашиваемой Голицыным сабли, являлась исключительно пехотным офицерским оружием и больше соответствовала с точки зрения высшего петербургского начальства в качестве поощрения поручику Тенгинского пехотного полка), все вышеперечисленные представления были отклонены государем.

Сам Руфин Дорохов, согласно записи А. В. Дружинина, вспоминал начало своей дружбы с Лермонтовым: «В одной из экспедиций, куда пошли мы с ним вместе, случай сблизил нас окончательно: нас обоих татары чуть не изрубили, и только неожиданная выручка спасла нас».

Первая экспедиция, в которой одновременно участвовали и охотники Дорохова, и поручик Тенгинского пехотного полка Михаил Лермонтов, была летняя экспедиция в Чечню 1840 года отряда генерала Галафеева. При Валерике Мамацев наблюдает Лермонтова, действующим уже рука об руку с сотней Дорохова (конечно, если воспоминание это достоверно относится к Валерикскому бою). Оговорка Мамацева (либо Потто) –  «с своими охотниками» – наверняка случайна и в данном случае не имеет существенного значения.

Сложно представить себе, что на пути от Грозной к Гехинскому лесу у Лермонтова могла возникнуть конфронтация с Дороховым «на каком-то увеселительном вечере».

Последняя отмеченная Дружининым фраза Руфина Ивановича: «В походе Лермонтов был совсем другим человеком против того, чем казался в крепости или на водах, при скуке и безделье»  лишний  раз наводит на мысль о том, что описанные события имели место до летней экспедиции Галафеева в Малую Чечню (крепость Грозная – лагерь под Темир-Хан-Шурой) и в ходе ее.

Существует вероятность того, что именно в ходе Валерикского сражения случай «сблизил окончательно»  Дорохова и Лермонтова (по крайне мере там они впервые отмечаются вместе на поле боя).

Необходимо определить участие Лермонтова в бою при Валерике.

В реляции Галафеева к П. Х. Граббе и Е. А. Головину (в 1838-1842 гг. – командир Отдельного Кавказского корпуса) говорится: «Тенгинского пехотного полка
поручик Лермонтов во время штурма неприятельских завалов на реке Валерике имел поручение наблюдать за действиями передовой штурмовой колонны и уведомлять начальника отряда об ее успехах, что было сопряжено с величайшей для него опасностью от
неприятеля, скрывавшегося в лесу за деревьями и
кустами.

Но офицер этот, несмотря ни на какие опасности, исполнял возложенное на него поручение с отличным мужеством и хладнокровием и с первыми рядами храбрейших ворвался в неприятельские завалы».

Эту реляцию командующий войсками на Кавказской линии генерал-адъютант Граббе при рапорте от
8 октября 1840 года за № 166 представил командиру Кавказского корпуса генералу от инфантерии Головину 1 <-му>. Все заимствовано из Дела штаба Отдельного Кавказского корпуса 1840 г., № 171, ч. I. – примеч. Висковатова).

Другими словами, при Валерике Лермонтов действовал исключительно на свой страх и риск и, не будучи прикреплен ни к какому конкретному подразделению, мог сражаться как в конном, так и в пешем строю (и то, и другое отмечено источниками). Таким образом, сообщение Мамацева, видевшего Лермонтова с охотниками Дорохова, имеет право на достоверность.

Спустя два дня после Валерикской баталии следует бой у Ачхой-аула. Из лагеря на р. Натахе отряд через аулы Чильчихи и Казах-Кичу возвращается в Грозную 15 июля.

26 сентября предпринимается следующая экспедиция Галафеевского отряда: ущелье Хан-Кале – р. Аргун – аулы Белгатой и Герменчук – Шалинский бой
(4 октября) – Грозная (15 октября). В ходе этой экспедиции Дорохов ранен (10 октября) и впоследствии
Лермонтов сражается уже во главе Дороховского отряда (экспедиция под руководством генерала Граббе в Малую Чечню через Гойтинский и Гехинский леса 27 октября – 6 ноября).

Еще до окончания экспедиции в Большую Чечню, сразу по ранении Дорохова, Лермонтов уже обращает на себя внимание начальства: «12 октября (Лермонтов) на фуражировке за Шали, пользуясь плоскостью местоположения, бросился с горстью людей на превосходного числом неприятеля и неоднократно отбивал его нападения на цепь наших стрелков … 15 октября он с командою первый прошел Шалинский лес, обращая на себя все усилия хищников … при переправе через Аргун он действовал отлично … и, пользуясь выстрелами наших орудий, внезапно кинулся на партию неприятеля, которая тотчас же ускакала в ближайший лес» (Ракович, Тенгинский полк на Кавказе).

«Во всю экспедицию в Малой Чечне с 27-го октября по 6-е ноября поручик Лермонтов командовал охотниками, выбранными из своей кавалерии, и командовал отлично во всех отношениях; всегда первый на коне и последний на отдыхе, этот храбрый и расторопный офицер неоднократно заслуживал расположение высшего начальства» (рапорт начальника кавалерии в галафеевском отряде полковника князя Голицына).

27 октября – бой в Автуринских лесах. « … войскам пришлось проходить по узкой лесной тропе под адским перекрестным огнем неприятеля; пули летели со всех сторон, потери наши росли с каждым шагом, и порядок невольно расстраивался. Последний арьергардный батальон, при котором находились орудия Мамацева, слишком поспешно вышел из леса, и артиллерия осталась без прикрытия. Чеченцы разом изрубили боковую цепь и бросились на пушки.

В этот миг Мамацев увидел возле себя Лермонтова, который точно из земли вырос с своею командой.
И как он был хорош в красной шелковой рубашке с расстегнутым воротом; рука сжимала рукоять кинжала. И он, и его охотники, как тигры, сторожили момент, чтобы кинуться на горцев, если б они добрались до орудий. Но этого не случилось.

Мамацев подпустил неприятеля почти в упор и ударил картечью. Чеченцы отхлынули, но тотчас собрались вновь, – и начался бой, не поддающийся никакому описанию. Чеченцы через груды тел ломились на пушки; пушки, не умолкая, гремели картечью и валили тела на тела. Артиллеристы превзошли в этот день все, что можно было от них требовать; они уже не банили орудий – для этого у них недоставало времени, и только посылали снаряд за снарядом. Наконец эту страшную канонаду услыхали в отряде, и высланная помощь дала возможность орудиям выйти из леса» (Мамацев).

В тот же самый день и в том же бою Лермонтов и его сотня сумели отличиться еще один раз: «27-го октября он (Лермонтов) первый открыл отступление хищников из аула Алды и при отбитии у них скота принимал деятельное участие, врываясь с командою в чащу леса и отличаясь в рукопашном бою с защищавшими уже более себя, нежели свою собственность чеченцами» (рапорт Голицына).

Ко времени упоминаемых событий чеченского наиба (наместника) Ахверды, возглавлявшего чеченское ополчение летом 1840 года сменил уже сам имам Шамиль, пришедший в Чечню из Аварии после неудавшегося штурма аварской столицы Хунзаха.

Не исключено, что в течение джигитовок, подобных описанной выше, зоркое око вождя газавата могло
не однажды остановиться на невысоком коренастом предводителе с образцовой посадкой и выправкой
хеджрета-адыга, сражавшемся во главе  отважной сотни. Конечно, в случае, если Лермонтов к тому времени еще хоть как-то отличался от своих подопечных внешним видом.

На следующий день, «28-го октября, при переходе через Гойтинский лес, он открыл первый завалы, которыми укрепился неприятель, и, перейдя тинистую речку, вправо от помянутого завала, он выбил из леса значительное скопище, покушавшееся противиться следованию нашего отряда, и гнал его в открытом месте и уничтожил большую часть хищников, не допуская их собрать своих убитых; по минованию дефиле поручик Лермонтов с командою отряжен был к отряду господина генерал-лейтенанта Галафеева, с которым следовал и 29-го числа, действуя всюду с отличною храбростью и знанием военного дела. 30-го числа при речке Валерик поручик Лермонтов проявил новый опыт хладнокровного мужества, отрезав дорогу от леса сильной партии неприятельской, из которой малая часть только обязана спасением быстроте лошадей, а остальная уничтожена».

4-го ноября в Алдинском лесу « … колонна лабинцев (т. е. Лабинского полка) дралась в течение восьми с половиной часов в узком лесном дефиле. Только уже по выходе из леса попалась наконец небольшая площадка, на которой Мамацев поставил четыре орудия  и принялся обстреливать дорогу, чтобы облегчить отступление арьергарду. Вся тяжесть боя легла на нашу артиллерию.

К счастью, скоро показалась другая колонна,
спешившая на помощь к нам с другого берега Сунжи. Раньше всех явился Лермонтов с своею командой, но
помощь его оказалась излишнею: чеченцы прекратили преследование» (Мамацев).

Вспомним письмо Лермонтова к Алексею Лопухину: «…я ими только четыре дня в деле командовал и не знаю еще хорошенько, до какой степени они надежны».

Четыре дня в деле: 27 октября (бой в Автуринских лесах), 28 октября (Гойтинский лес), 29, либо 30 октября (движение при отряде Галафеева, Валерик), 4 ноября (Алдинский лес).

Шалинскую поляну (12 октября) и Шалинский лес (14 октября) Лермонтов в расчет не берет.

Возможно, в первые дни после ранения Дорохова предводительство Лермонтова было скорее формальным, нежели действительным. Кто-нибудь из старших членов отряда (волонтеров, например, наподобие разжалованного Султанова) фактически взял на себя роль лидера.

Вспомним, что и замещение Дорохова Лермонтовым произошло как бы неформально: один хороший товарищ передал в наследство свое собственное произведение другому. Начальство не противилось. Кавказ.

В своем письме к Алексею Лопухину, датированном сентябрем 1840 года, Лермонтов вспоминает: «У нас были каждый день дела, и одно довольно жаркое, которое продолжалось 6 часов сряду» .

Речь идет о бое при Валерике 11 июля. То есть «довольно жаркое», или же настоящее дело, определяется поэтом, как длившееся в течение четверти суток, притом, что «все время дрались штыками».

Каждодневные дела летней кампании 1840 года – это мелкие кавалерийские стычки и лесная война. Примечательно, что спустя два месяца подобные происшествия Лермонтов в расчет не берет.

Для ответственного военачальника критерии определения «настоящего дела» уже принципиально иные.

Предположим, что события под Шали в октябре месяце 1840 года не есть эпическая выдумка для развлечения петербургских ареопагитов, что командирские полномочия Лермонтова притом были единоличны.

Просто по каким-то своим соображениям молодой кавказский поручик не удосужился отнести эти баталии к перечню имеющих для него существенное значение «дел».

Вероятно? Еще бы. Воспользуемся заново выдержками из полковой истории тенгинцев: «бросился с горстью людей на превосходного числом неприятеля и неоднократно отбивал его нападения на цепь наших стрелков»; «с командою первый прошел Шалинский лес, обращая на себя все усилия хищников»; «пользуясь выстрелами наших орудий, внезапно кинулся на партию неприятеля, которая тотчас же ускакала в ближайший лес».

Отметим, что ни в одном сообщении  нет упоминания рукопашного боя; нигде не произошло нерасторжимого соприкосновения конных лав. Разговор не идет о понесенных сторонами потерях.

В первом случае вражеская кавалерия стремится атаковать стрелковую цепь на равнине, а сотня Лермонтова не дает ей этого сделать с помощью маневра, видимо, сбивающего неприятеля с направления атаки,  уводя его в сторону.

«Неоднократно отбивал… нападения» и «превосходного числом неприятеля» могут выйти на поверку гиперболой, штамповкой военно-документального жанра.

Раз несостоявшаяся атака (скорее всего, имевшая целью внезапность нападения) могла возобновляться не раз, в то же время не заходя далее соревнования в стрельбе и матерной перебранке. Такой вариант более соображается с известными примерами горской воинственности, нежели гипотетические попытки во что бы то ни стало пробиться сквозь беззаветную сотню к одной или нескольким ротам солдат, вышедших на покос сена.

Даже если отряженный для фуражировки отряд двигался обыкновенным походным порядком, суть дела от этого не меняется: если горцы и ставили перед собой целью устроить побоище, все равно состязание свелось к джигитовке и наездам. Опять же нет прямых доказательств тому, что кто-либо из ратоборцев успел проверить на прочность свой клинок.

Во втором случае формула «обращая на себя все усилия хищников» никоим образом не может означать того, что командование использовало Лермонтова как своеобразный «таран» при форсировании леса, роль эта всецело и неизменно принадлежала пехотному арьергарду. Наверняка целью конницы была своевременная разведка завалов и засад, при густоте леса могущих сильно повредить идущей ощупью пехоте. Сотне было не в пример легче выйти из сектора перекрестного огня.

Если бы «все усилия хищников» действительно обратились на кавалерийский разъезд, если бы последовал кровопролитный бой, то следование «блуждающей кометы» наверняка сорвалось бы. Либо пришлось прорываться к своим, либо рассеяться в лесу, преследуя чеченских застрельщиков.

С военной точки зрения комплимент в виде «обращая на себя… хищников» с большей долей уверенности можно заменить фразой: «Лермонтов рисковал сложить голову и потерять в неравном бою отряд, вверенный его заботам, при исполнении порученного ему рискованного и очень ответственного дела».

Повторимся с указанием на то, что за кажущимися преувеличениями реляций и тесно с ними связанных полевых журналов скрываются зачастую не укладывающиеся в шаблон общеармейской канцелярской словесности жуткие и отвратительные картины кавказской войны, некоторые из которых приводились выше в нашем повествовании или разбросаны в контексте.

Желающие могут сравнить, к примеру, записную книжку генерала Граббе, сочиненную во время взятия им Аргуани и осады Ахульго с воспоминаниями Милютина. Полнота содержания у Граббе, безусловно, жертвуется «сестре таланта» и его личным амбициям, но утопленная с головой правда все же не похоронена бесследно.

«При речке Валерик поручик Лермонтов проявил новый опыт хладнокровного мужества, отрезав дорогу от леса сильной партии неприятельской, из которой малая часть только обязана спасением быстроте лошадей, а остальная уничтожена».

Голицын делает упор на «хладнокровном мужестве» Лермонтова. Случайно ли? Вероятно, нет. Отрезая от леса сильную неприятельскую партию, беззаветная сотня встречает ее практически во фронт, притом что партия эта, по всей видимости, уже преследуема другой кавалерийской массой.

Какова бы ни была на самом деле численность противоборствующих сторон, для горцев речь шла буквально о выживании.

Если партия была действительно сильнее отряда Лермонтова, то поступок его, обусловленный военной необходимостью, демонстрируя, с одной стороны, предприимчивость молодого офицера, с другой, иначе как «опытом хладнокровного мужества» не назовешь.

Судя по всему, далее следует кровавая сеча, опять же с лейтмотивом погони, где участь джигитов решается быстротой их скакунов.

Заметим, что Валерикская поляна являет собой одно из мест в лесистой плоскостной Чечне, где кавалерия имела необходимое ей пространство для маневра.

Остается лишь смутное подозрение рапортов в гиперболе. Всем ходом предшествующего повествования сделана была попытка показать, во-первых, что красочность делового военного стиля «золотого века» имеет свою жутковатую, но действительную подноготную.

Если в сообщении Мамацева картечь последовательно валила тела на тела, то, наверное, так и было, по крайней мере нет основания подозревать лукавство со стороны видавшего виды кавказского офицера.

Если в ходе лихой конной сшибки сильная неприятельская партия оказывалась посечена шашками и растоптана копытами, то – таковы были правила игры.

Во-вторых, наблюдается последовательное становление поручика Лермонтова как храброго и распорядительного офицера, в первую очередь – грамотно вышколенного кавалериста, стремящегося приобретать новые опыты хладнокровного мужества.

Можно, разумеется, предположить, что эта эволюция личности происходила лишь на бумаге. Однако в таком случае получается, с точки зрения, положим, литературоведа, что Галафеев, Граббе и Голицын в соавторстве сочинили приключенческий роман с заранее придуманной композицией, с увлекательным сюжетом по присущему, очевидно, всякому представителю воинственной касты стремлению выворачивать жизнь изнанкою.

Не было нескольких смертных часов кинжального боя, не было пронизывающих лесной полумрак чеченских пуль, не было горсти отчаянных храбрецов, пролетавших сквозь этот лес со скоростью конгревовой ракеты, не было гибели Дорохова, убитого в окружении на берегах Гойты в 1852 года.

Приведем здесь два сообщения очевидцев, говорящих красноречиво о том, чего порою стоило в первой половине 40-х гг. форсирование густого лесного массива, переполненного чеченцами.

Первая цитата относится к экспедиции Граббе в Ичкерию 1842 года и заимствована из воспоминаний генерала Мелентия Яковлевича Ольшевского (с 1841 года бывшего офицером Генерального штаба при штабе войск Кавказского корпуса).

Действие происходит в Гехинском лесу, буквально в двух шагах от места Валерикского боя: «… от прискакавшего урядника Владикавказского полка получено было печальное известие, поразившее всех нас: «что неприятель, прорвав правую цепь, ворвался в обоз и тем разделил одну часть от другой».

С быстротою, свойственной куринцам (т. е. нижним чинам и офицерам Куринского егерского полка, со времени Ермолова расквартированного исключительно в Чечне), подбежали они к Гехинскому лесу, построились в боевой порядок и двинулись вперед.

Не успели мы проехать по чаще несколько десятков шагов, как начали появляться голые, изуродованные, обезображенные трупы. Поразительна была эта картина при том безмолвии, которое сохранялось неприятелем. Его как будто не было в лесу, и как бы невидимая сила глумилась над убитыми.

Но затишье обратилось в страшную бурю перед загородившими дорогу двумя ограбленными и изломанными повозками, убитыми лошадьми и обезображенными трупами людей. Раздался оглушительный залп из ружей и вслед за тем пронзительный гик».

Следующее сообщение, Александра Михайловича Дондукова-Корсакова, относится к так называемой «сухарной» экспедиции (10-11 июля 1845 года) в Даргинском походе князя М. С. Воронцова: «В продолжении 11-го числа, покуда кипел бой в нашей колонне, с утра начали приползать к нам (в лагерь, разбитый при Дарго ) раненые солдаты и несколько офицеров, брошенных в лесу 10-го числа и уцелевших от чеченцев. Они сообщили в отряде все ужасы, которых были свидетелями; некоторые из них были изувечены, и непонятно, как еще были живы. Я видел одного солдата, которого притащили к моей палатке: он рассказывал, что когда 10-го числа прошел наш отряд, то, празднуя победу, весь вечер и ночь горцы с криком и песнями доканчивали и мучили наших раненых. Сам он, скатившись в овраг и увидя двух подходящих горцев, притворился мертвым; горцы, желая в том удостовериться, нанесли ему несколько ран шашками. Он имел достаточно присутствия духа, чтобы не изменить себе, и, когда они его оставили то, истекая кровью, он более суток употребил, чтобы проползти пять верст, отделявших его от нашего отряда.

 …Я никогда не забуду того вида, в котором явился ко мне Беклемишев (адъютант князя Паскевича-Эриванского, бывший при экспедиции Воронцова, ротмистр): он был совершенно без голосу, сюртук его и фуражка, пробитые несколькими пулями, кроме того, были разорваны в клочки колючками в лесу и покрыты, равно как лицо и руки, запекшейся кровью. На нем были широкие шаровары верблюжьего пуха, и положительно выше колен они были покрыты кровью. Он мне сказал, что это, вероятно, случилось, когда он перелезал через целые завалы убитых и раненых перегородивших дорогу».

* * *

Стратегически к концу 30-х гг. война на Северном Кавказе была русскими проиграна. Следовательно, стремление во что бы то ни стало разорить гнездо «мятежа» не соображалось ни с требованием настоящего момента, ни с действительной способностью противника отвечать ударом на удар.

Стоит ли после этого удивляться, что «доставалося и нам»?

Ростислав Андреевич Фадеев, один из лучших военных теоретиков своего времени, принимавший сам деятельное участие в покорении Кавказа в 1850-60-е гг., так описывает ситуацию рубежа 30-40-х гг.: «В течение нескольких лет неутомимо производили экспедиции в Чечню, Ичикерию и страны окружавшие, с тою целью, чтобы разорением земель заставить горские общества отложиться от Шамиля.

Иногда войска углублялись довольно далеко в неприятельскую страну, иногда с первых шагов упирались в непреодолимые препятствия; но всегда эти экспедиции имели один и тот же результат: несколько сож-женных мазанок, стоивших нам несколько сот, иногда несколько тысяч солдат. Эта беспрерывная, но почти безвредная для горцев война до того подняла их, что несколько десятков человек, засевших в своей трущобе, не боялись завязывать дело с колонною в несколько батальонов и, отвечая одним выстрелом на сто наших, наносили нам гораздо большую потерю, чем мы им».

В самом деле, трудно охарактеризовать иначе расстрел в 1842 году или в 1845 году ичкерийских лесов из английских ружей образца  1777 года, которые давали значительный промах на расстоянии в несколько десятков шагов.

Кавказские полки превзошли едва ли не все армии мира в искусстве штыкового боя, умея идти против прицельного огня любой плотности; однако одной из побудительных причин к этому стала тщетность любой перепалки с более метким и надежно защищенным противником.

В 1840 году, согласно штабной статистике, кавказские войска сожгли 1206575 ружейных патронов и 11344 артиллерийских снаряда.

«А много горцы потеряли?»

«Как знать, зачем вы не считали?»

В 1840 году «центр тяжести» вооруженного конфликта на северо-восточном Кавказе смещается из наиболее неприступных областей Нагорного Дагестана (Авария, Андалял) в населенную преимущественно чеченцами лесистую Ичкерию (район Дарго-Ведено). Начинается так называемый «чеченский период» в истории имамата Шамиля.

Разбитый в аварском Ахульго (1839) Шамиль находит вскоре громадную поддержку в среде «разоруженных» генералом  Пулло (зима 1840), приведенных к присяге на подданство «белому царю» и управляемых уже русскими приставами чеченцев.

«Умиротворенная» Чечня собирается тотчас под знаменами мюридизма и 11 июля 1840 года дает первый упорный бой Чеченскому отряду генерала Галафеева на берегу речки Валерик (русифицированое, от местного Вейрик, в иных источниках – Валарг).

Именно первый залп ополчения чеченского наиба Ахверды, знакомый всем со школьной скамьи по стихотворению «Валерик» Лермонтова, как бы знаменовал наступление общего перелома в Кавказской войне, предуготовлял русскую армию к одному из самых страшных в ее истории испытаний: к испытанию многолетней войной с неуязвимым практически противником, под выборным огнем которого будут буквально таять «многочисленные и превосходные» комплекты живой силы ежегодно снаряжаемых экспедиций.

Война в лесных массивах, во всех отношениях невыгодная для русских, скрашивалась в некотором смысле тактической системой генерала Вельяминова, в соответствии с которой регулярной армии всё же удавалось в большинстве случаев «держать удар» партизан, играя на чужом поле.

Вельяминовская система заимствована в общем своём виде из древнеримской практики и заключалась в следующем.

1) Построение имело вид прямоугольника, внутри которого двигалась колонной основная масса войск отряда и обоз, «до которого горцы были особенно лакомы»;

2) Протяженные фланговые стороны прямоугольника были образованы боковыми цепями прикрытия (цепи охотников); несколько рот стрелков, растворявшихся на местности и двигавшихся на существенном отдалении друг от друга (для поддержки сообщения между стрелками применялись сигнальные берестяные рожки, когда не было прямой видимости), обеспечивали фланги колонны от внезапного прорыва крупной партии неприятеля или от расстреливания в упор укрытым в чаще леса «скопищем»;

3) Две более короткие стороны прямоугольника составляли авангард и арьергард.

В задачу авангарда входил прорыв линий неприятельских завалов и овладение естественными преградами, занятыми противником. Эта роль, отводившаяся по возможности менее «обстрелянным», вновь прибывшим из России частям, требовала большой потери убитыми и ранеными при минимальном коэффициенте полезного действия. Горцы, как правило, встретив атакующих беглым винтовочным огнем, заблаговременно оставляли завал.

Известен случай, когда для захвата завала, занятого многочисленным неприятельским «скопищем», была отряжена штурмовая команда в составе всего одного взвода.

Такое распоряжение сделал знаменитый полковник (впоследствии генерал от инфантерии) из числа «настоящих кавказцев». Впрочем, им руководил расчет вполне практический, если не сказать альтруистичный: расстреляв принесенный им в жертву взвод, горцы в несколько секунд выпустили все заряды.

Вследствие чего несколько рот Куринского полка молниеносно овладели завалом, вскочив туда буквально «на плечах» покойников.

В противном случае, то есть если бы искупительной жертвы не было, сам факт скорого занятия завала стоял под сомнением, не говоря уже о возможных потерях при форсированном штурме массой солдат полка.

Вообще, как говорилось чуть выше, согласно неуставному правилу, через «горнило» авангардных боев старались пропускать в первую очередь менее боеспособные и потому более нуждающиеся в закаливании и в «естественном отборе» воинские части.

Наконец, арьергардный бой в тактике Кавказской войны есть особая статья. Дело в том, что горцы с наибольшим азартом устремлялись по никогда не нарушаемому ими обыкновению на вынужденное как раз к непрерывному отступлению арьергардное прикрытие.

Именно здесь предпринимались ими самые отчаянные попытки совершить возмездие за сожженный аул и за пролитую «гяурами» родственную кровь.

С другой стороны, для русских арьергардное дело предоставляло наиболее осязаемую возможность встретиться лицом к лицу с «партизаном», до того метившим из кустов, из-за завала или с вершины векового дерева, давало удобнейший случай поквитаться за свои собственные шрамы и душевные раны.

В арьергардном бою последнее слово за горца говорили шашка и кинжал. Окончательным доводом русской стороны был своевременный залп картечью.

Самым ярким достижением кавказских войск в тактике арьергардного боя стало введение полковником Иваном Михайловичем Лабынцевым (в 1838-1845 гг. – командир Кабардинского полка) отступления перекатными цепями. Этот способ осуществления прикрытия описан вскользь в рассказе «Набег» Льва Толстого.

Суть нововведения такова: цепь стрелков (ближайшая к неприятелю) залегает и ведет перестрелку в таком положении. Другая часть прикрытия с орудием (или несколькими орудиями), пользуясь ее защитой, отходит на несколько шагов и занимает позицию: стрелки второй цепи залегают, орудия заряжены картечью.

Первая цепь начинает отступление бегом (неуставной приём). Чеченцы, верные волчьему инстинкту, унаследованному, видимо, от их легендарного тотема, в подавляющем большинстве случаев бросались в шашки «с потрясающим даже привычные натуры гиком», едва завидев спины «гяуров».

Следовал картечный залп и беглый ружейный огонь второй цепи. Укрывшиеся за заранее подготовленным прикрытием солдаты первой цепи окатывали насевших чеченцев следующим свинцовым шквалом.

Любопытно, что выстроенная по преимуществу на расчете чисто психологическом, то есть учитывавшая в первую очередь тактические «прорехи» горского менталитета «коррида» Лабынцева срабатывала с завидным постоянством. Исчерпав в течение нескольких неудачных попыток свой энтузиазм, масса горского ополчения теряла способность использовать даже многократное численное превосходство, распадаясь на самостоятельные «единицы», ведущие каждая свой персональный газават.

Отступление арьергарда перекатными цепями могло продолжаться непрерывно на протяжении нескольких дней с коротким отдыхом на ночевках. Разумеется, это происходило в случаях, когда обстоятельства требовали таких исполинских трудов, например, в Даргинском походе 1845 года.

Таким образом, в совокупности самого вельяминовского порядка устроения «каре» требовался мобильный и обладающий достаточной ударной силой элемент, способный, в первую очередь, вынести на себе всю тяжесть то и дело навязываемого неприятелем кинжального боя. Необходимо было своевременное сообщение разрозненных фаланг, которые при малейшем разладе запускали вразнос работу всего военного механизма.

К 1840 году необходимость созрела, налицо произошла и реакция. В числе других вспомогательных иррегулярных кавалерийских частей, действовавших в то время в зоне «чеченского конфликта», в анналах Кавказской войны привлекает к себе особенное внимание беззаветная сотня Руфина Дорохова. Ее же, отдавая дань заслугам другого «атамана», современники часто называют Лермонтовским отрядом.

Quod erat demonstrandum. Что и требовалось доказать. С одной стороны, разумеется, что поручик Лермонтов не вносил в историю Кавказской войны вклада, подобного тому, который внесли, действуя в том же самом направлении, Бакланов, Засс, Слепцов.

С другой, за то короткое время, когда Лермонтов себя проявил на Кавказе как военный, он оказывается буквально в гуще событий. Не будет преувеличением сказать, что решающий перелом в ходе Кавказской войны, а равно и честь победы над грозным Шамилевым Имаматом, достигнутой отнюдь не количеством, как иногда об этом пишут, всё это стало закономерным следствием предприимчивости, храбрости, самоотвержения таких начальствующих чинов, как Лермонтов, как Дорохов.

Эти люди оберегали (как мы видим) от разрушения жесткую тактическую конструкцию Вельяминова, спасая жизни десятков и сотен кавказских солдат одной своевременной контратакой. Они же начали разрабатывать стратегию зимней войны, без которой Кавказ не был бы умиротворён.

Иными словами, в ходе двух военных кампаний, летней и осенней-зимней 1840 года, русский поэт участвовал в огромной величины историческом деле. У нас нет оснований подозревать, что этот экзамен не был им сдан на отлично, как и большинство других экзаменов. В каком-то смысле это даже не вопрос науки, а вопрос чести. Взамен высоких наград, которых этот доблестный офицер не получил, Отечество должно отплатить ему признанием.

Выписки: подражание М. Л. Гаспарову

«Хорошее общество может существовать и не в высшем кругу, а везде, где есть люди честные, умные и образованные».

А. С. Пушкин. Полное собрание сочинений в шести томах. Государственное издательство художественной литературы, М.: 1950, т. 5, стр. 107.



Пока комментариев нет. Будьте первым!

Оставить комментарий

 

— обязательно *

— обязательно *


Яндекс.Метрика