cheap bike jerseys

Two hours into the ceremony, Alfonso Cuaron's box office hit and visual marvel "Gravity" had accrued six Oscars, winning for cinematography, editing, score, visual effects, sound mixing and sound editing. mlb jerseys You can't get that readily from canned pineapple. It has to come from a fresh pineapple. So when you first buy your pineapple, one of the things you want to do is take it and put it in something and turn it upside down. ALICE MONSAERT: This piece of equipment is called the BOSU, B O S U. It stands for "both sides up," and it evolved into the fitness industry from the stability ball. The stability ball is nice and round. Wine is a wonderful accompaniment to this dish. A chianti or zinfandel is a traditional wine paired with tomato sauce and pasta. The cannoli is a popular Italian desert that consists of a deep fried pastry with a sweet ricotta cream filling that is sprinkled with powdered sugar.. Many cereals contain refined grains that are sweetened with sugar. Although these cereals may taste good, they are high glycemic foods that can rapidly increase your blood sugar levels and soon lead to low blood sugar and more sugar cravings. Sugared cereals are especially dangerous and even life threatening foods for diabetics. Cooking (especially boiling) can zap up to 50 percent of the antioxidants in some vegetables, according to a 2009 study published in the Journal of Food Science.confirm what we suspected for some time: A positive outlook on life and laughter can actually help you to live longer, Harry says. For example, a Yale University study of older adults found that people with a positive outlook on the aging process lived more than seven years longer than those who did not, while a 2012 study published in Aging found that positivity and laughter are defining characteristics in people who celebrate their 100th birthday.Positive thinking increases the brain levels of the hormone Brain Derived Neurotropic Factor, which improves memory, helps to alleviate depression, and fights Alzheimer disease, Harry explains. What more, the simple act of laughing decreases levels of the stress hormone cortisol as well as inflammation, she says.Reach Your Target BMI: Add 3 YearsA barometer of body composition, body mass index (BMI) compares weight to height by dividing weight measurement (in kilograms) by squared height measurement (in meters). When we first started I said, 'I don't know. indianapoliscoltsjerseyspop Brad Pitt, left, and Steve McQueen pose in the press room with the award for best picture for "12 Years a Slave" during the Oscars at the Dolby Theatre on Sunday, March 2, 2014, in Los Angeles. wholesalenfljerseyslan.com It marks the first time a film directed by a black filmmaker has won best picture. cheapnfljerseysband.com The moptop prof communicates as if in the midst of a very jolly acid trip, all blissed out smiles and wide credulous eyes.

cheap nfl jersyes

And it's been an honor to be here for this first season.". cheap jerseys Singing his nominated "Happy" from "Despicable Me 2," Pharrell Williams had Streep and Leonardo DiCaprio dancing in the aisles.. She had pizza delivered, appealing to Harvey Weinstein to pitch in, and gathered stars to snap a selfie she hoped would be a record setter on Twitter, (1.4 million tweets in an hour and still counting). Sir David would have got a lot closer to those baboons, mind.. cheap jerseys One participant, Meryl Streep, giddily exclaimed: "I've never tweeted before!". Glowing backstage, she cradled her statuette: "I'm so happy to be holding this golden man.". Without recourse to naff CGI, he explained how the earth position in relation to the sun and moon induced climatic changes which somehow forced our forebears to think in order to survive, leading to an enlargement of cerebral capacity.. philadelphiaeaglesjerseyspop "Look, this was the first season for me," said Stern. cheapjerseys com To a standing ovation, Bono and U2 performed an acoustic version of "Ordinary Love," their Oscar nominated song from "Mandela: Long Walk to Freedom," a tune penned in tribute to the late South African leader Nelson Mandela. wholesalejerseysgests.com miamidolphinsjerseyspop Though the ceremony lacked a big opening number, it had a steady musical beat to it. cheap jersey wholesale review If the Mexican Cuaron wins best director for the lost in space drama, as he's expected to, he'll be the first Latino filmmaker to take the category.. wholesale nfl jerseys The story then cut to Kazakhstan where three inhabitants of the space station were coming in to land and Cox was on hand to get very excited about Euclid and Newton.. (Photo by Jordan Strauss/Invision/AP)(Photo: Jordan Strauss Jordan Strauss/Invision/AP)LOS ANGELES Perhaps atoning for past sins, Hollywood named the brutal, unshrinking historical drama "12 Years a Slave" best picture at the 86th annual Academy Awards..

Журнал вольнодумства

Непридуманные полковые истории

Василий Копашин, 54 года, подполковник запаса. Уроженец с. Лопатино Торбеевского района Мордовской АССР.

Окончил Казанское суворовское училище (1976 г.) и Бакинское общевойсковое командное училище (1980 г.).

Дважды принимал участие в боевых действиях на территории Афганистана. В октябре 1983 г. – ноябре 1985 г. служил в Джелалабаде командиром взвода разведки. В апреле-августе 1988 г. служил в Кундузе начальником штаба мотострелкового батальона. Кроме этого, служил в Центральной группе войск на территории Чехословакии, в Дальневосточном округе на территории Приморского края и в Петропавловск-Камчатском.

Награжден орденом Красной Звезды, орденом «За службу Родине в ВС СССР» III степени, афганским орденом «Звезда» II степени.

В настоящее время работает в охранном бизнесе в Москве.

Любимый писатель – Ремарк.

Рассказы предоставлены автором специально для публикации в «Парке Белинского».

В арсенале любого военнослужащего найдется немало армейских историй, которые даже через десятилетия вспоминаются с улыбкой. И у меня их немало. Некоторые из них мне хотелось бы рассказать вам, ну хотя бы для того, чтобы немного поднять вам настроение после трудового дня.

Знай наших!

Черная «Волга» с чешскими номерами подкатила к штабу полка. Из нее вышел чех – председатель местного Народного выбора (1-й секретарь райкома партии) и с улыбкой на лице обратился к командиру полка: «Спасибо Вам, Дмитрий Егорович, большое человеческое спасибо за оказанную помощь!»

«Да всегда пожалуйста, так сказать, чем можем…», – ответил подполковник. «Так сказать, мы – вам, а вы – нам», – поддакнул из-за плеча командира замполит полка.

«Вы даже не представляете, какая это была головная боль, – продолжил чех, – прямо тупиковая ситуация, не знали, как и быть, как выйти из положения, все-таки в одном социалистическом лагере живем».

«Да вы бы сразу к нам обратились, мы бы тут же разрешили вашу ситуацию», – ответил командир.

Чех попрощался и уехал, а командир полка с недоумением спросил замполита: «А что это было?»

«Не знаю, – ответил замполит, – но думаю, что какой-то паразит опять втихую выделял солдат чехам для уборки картошки, у них  в этом году хороший урожай, а убирать некому».

И только через неделю полк узнал все подробности происшедшего.

Действующие лица и исполнители

1. Советский солдат по прозвищу Парашютист (от слова параша) и его старенький ЗИЛ-157 под кодовым названием колхида, предназначенный для вывоза мусора с территории полка.

2. Пятеро негров-кубинцев: студенты из Гаваны, проходящие стажировку на одном из крупных промышленных предприятий Чехословакии.

3. Тридцать человек из стройбата: строители казармы на территории полка.

Место действий

Чешский городок под названием Ракитницы в орлицких горах и маленький кабачок в 13 стульев.

Парашютист

Он был простым деревенским парнем, работящим и безотказным. Но в роте, куда он прибыл для службы, он сразу стал своего рода изгоем, так как дурно пах.

В бане на него изводили шампунь целыми флаконами, а уже через час от него снова исходил запах сдохшего поросенка. Наверное, это было связано с особенностями его организма.

В конце концов солдаты просто стали выносить его кровать в коридор, и парень мерз всю ночь под тонким солдатским одеялом. Первоначальное его прозвище Скунс  в роте не прижилось, т. к. добрая треть солдат просто не знала, что это такое.

К тому же, призванный из таежной глубинки, он обладал своеобразной речью, так слово фыркнуть он произносил как мырнуть, еще – ишшо, бьют – бьють.

Острую  головную боль он доставлял и командиру роты, т. к. солдата невозможно было научить элементарному: шагать в ногу в строю роты. У парня была нарушена координация движений и, шагая в самом конце строя, Парашютист не просто передвигался, а исполнял какой-то невероятный танец.

Вообще-то, таких солдат из ЦГВ (Центральной группы войск) откомандировывали во внутренний округ уже на первоначальном этапе, но Парашютиста сначала не заметили, а когда заметили, было поздно.

Мальчишка, конечно, старался, но у него ничего не получалось. Ни по одному вопросу. А солдатская масса просто заклевывала его.

К решению его проблемы командир роты подошел кардинально. Первое, он переселил Парашютиста в маленькую подсобку, где хранилась на стеллажах учебно-материальная база роты.

Второе, он сплавил солдата зампотылу полка в качестве водителя на старенький, разваливающийся на ходу ЗИЛ-157, предназначенный для вывоза мусора.

И третье, хозяйственная деятельность Парашютиста была закреплена отдельным приказом по полку. По этому вопросу ротному пришлось подключить и зампотыла и замполита.

В общем-то, Парашютист был доволен жизнью: над ним больше никто не издевался, у него было свое помещение, свой гардероб (старшина снабдил его минимум тремя комплектами рабочего обмундирования), за ним была закреплена боевая техника, и, главное, ему было предоставлено место на службе: полковая и городская мусорные свалки.

Он даже мог причислить себя к полковой солдатской элите: у него одного был постоянный пропуск для выхода из части в город.

От всех занятий он был освобожден, кроме политзанятий (два раза в неделю по вторниками и пятницам), из которых он четко уяснил, что является защитником слабых и угнетенных… ну в общем…всего мира.

Машину загружали мусором губари (арестованные солдаты, содержащиеся на гауптвахте), а вот  выгружать приходилось одному Парашютисту. Поэтому не трудно представить его внешний вид: грязное лицо, обмундирование, грязные сапоги, руки в цыпках. Да еще и дурной запах и от содержимого кузова, и от него самого.

Но по поводу этого Парашютист не комплексовал, заходя в чешские кабачки для того, чтобы купить жвачку или пачку чешских сигарет «Клейка». И, проходя по коридору казармы с независимым видом, медленно жуя жвачку и держа между пальцев вытянутой руки  сигарету «Клейка», он часто ловил на себе завистливые взгляды своих вчерашний обидчиков, и это в разы поднимало его в собственных глазах.

Его даже устраивало новое прозвище Парашютист (хоть и от слова параша), которое намертво приклеилось к нему после первого же рейса. Можно смело сказать, что армейская жизнь Парашютиста менялась явно в положительную сторону.

Пятеро негров-кубинцев

В это же время в соседнем городке проходили стажировку на крупном предприятии негры с Кубы, выпускники Гаванского университета. Я не знаю, какие они были на производстве, но вот отдыхали всегда одинаково: напившись в зюзю, затевали драку с местными парнями.

Рослые, физически сильные кубинцы, всегда выходили победителями, гоняя по очередному городишку чешскую молодежь. Неоднократные попытки полиции и местных партийных властей привести их в чувство и поставить на место результатов не имели.

Выходцы из семей крупных партийных работников, они совершенно не боялись ни настоящего, ни своего будущего. К тому же, в отличие от расхожего мнения, что все кубинцы – нищие, эти нищими не были: с лихвой расплачивались не только за выпитое, но и за  причиненный моральный и материальный ущерб. В общем, ребята качественно для себя отдыхали, портя настроение, а подчас и физиономии окружавшим их чехам.

Тридцать солдат из стройбата

Они проживали в одной из казарм нашего полка. Кто из вас хоть раз сталкивался со стройбатовцами, тому объяснять ничего не надо. Вечно грязные, не стриженные, не бритые, частенько пьяные и абсолютно бесконтрольные, они вызывали у нас, мягко говоря, неприязнь. Но стройбат строил на территории полка новую казарму, и нам приходилось терпеть его солдат.

Кабачок в 13 стульев

В каждом чешском городишке их было по нескольку. Мы очень  любили посещать их. Маленькие, с тремя-пятью столиками, в них было всегда тихо и уютно. Чехи хоть откровенно недолюбливали нас, но всегда очень вежливо обслуживали, т. к. именно русские делали им выручку, выпивая сразу много.

И, как правило, относительно быстро уходили, освобождая места для следующих посетителей, в отличие от посетителей-чехов, цедивших кружку пива и полдэца (50 гр.) водки целый вечер.

Расплачивались всегда по одной схеме: чешка-официантка (она же барменша, она же владелица) отмечала начерченными шариковой ручкой на обычной картонке, лежащей перед посетителем, палочками количество выпитых кружек и в конце, подсчитав количество палочек, брала плату.

* * *

Русский ЗИЛ-157 с грохотом проехал по булыжной дороге чешского городка Ракитнцы и, прокатившись с выключенным двигателем метров десять, остановился около маленького ресторанчика под названием «Орличан». Машина представляла собой удручающее зрелище: от нее исходил противный запах, вдоль бортов свисали куски ветоши и разной другой дряни, на ней не было ни одной целой рессоры, впрочем, тормозов, а также звуковой и световой сигнализации тоже не было.

Из машины вышел водитель, который полностью был под стать своей машине. Деловито обойдя аппарат со всех сторон и при этом постукав ногой по каждому колесу, водитель зашел в ресторанчик за очередной порцией жвачки.

В кабачке гуляли, дойдя до завершающей стадии, негры-кубинцы. Один из них буквально оторвал от стула чешку и  закружил ее в танце, ломая и так и этак, за одно ставя во все мыслимые и немыслимые позы.

Рядом с танцующими стоял интеллигентного вида молодой чех, который пытался объяснить кубинцу, мол, так нельзя, что, мол, это моя законная манжелка (по-чешски – жена), но, получив сильнейший удар по лицу, сполз по стене и занял свое законное место под столиком.

Усвоив из политзанятий, что он является защитником всех слабых и угнетенных, Парашютист (а это именно он зашел в этот момент в кабачок), подбоченясь и приняв максимально боевой вид, громко крикнул: «Эй ты, обезьяна, оставь девушку в покое!»

Кубинец сначала не понял, к кому обращается это грязное и вонючее существо, он даже оглянулся через плечо, но, не увидев там никого, схватил Парашютиста за грудки и выбросил его на улицу через витринное стекло.

«Ах вот так, значит, значит, вот так вот?! Встретимся ишшо!» – шепча окровавленными губами и цепляясь за подножку и ручку двери кабины, мстительно возмущался солдат.

Уже через 10 минут он был в полку и, забежав в казарму стройбатовцев, истошно завопил: «На-а-а-ших бью-ю-ю-ть!»

А еще минут через пятнадцать, выехав через тыльные и никем не охраняемые, закрытые на простую проволочку ворота полка, колхида неслась с почти  не мыслимой для нее скоростью, в 40 км в час, в сторону кабачка «Орличан», имея на борту 30 улюлюкающих, полупьяных стройбатовцев.

«Бей негритосов!» – выпучив глаза, заорал неформальный лидер, и с десяток солдат (именно столько могло вместить  в себя маленькое помещение) ринулись в бой.

Кубинцы не растерялись. Заняв круговую оборону, они относительно легко отбили первую волну нападавших. И по крайней мере двое стройбатовцев остались лежать на полу, нокаутированные профессиональными боксерскими ударами.

Но это была только пе-е-е-р-вая волна, на улице, переминаясь с ноги на ногу и сгорая от нетерпения, ждали своей очереди еще человек двадцать.

В общем, как это уже бывало в нашей истории, русские победили числом.

«Грузи жратву и пойло», – подал команду неформальный лидер, и все съестное и спиртное вмиг перекочевало из кабачка в кузов ЗИЛа.

«Случай чего, – инструктировал своих лидер, – скажем, что негры все выпили».

«Ага, – пыхтя из-под загружаемых ящиков поддержал его другой стройбатовец, – а заодно уж и выкурили три ящика сигарет».

К моменту приезда полиции и двух карет «скорой помощи» (их вызвала барменша: она на момент давки убежала на второй этаж помещения и находилась там, закрывшись на два оборота ключа) все было кончено.

Кабачок разбит и разграблен полностью, в помещении лежало вперемешку с переломанной мебелью 5 почти бездыханных негритянских тел.

А стройбатовцы, подобрав своих раненых и контуженых, благополучно растворились на территории полка.

Где-то через  неделю в одном из кабачков к молодому лейтенанту подсел перебинтованный негр и через переводчика попросил извинения у всех русских за причиненные неприятности.

А заодно и рассказал, что сначала и до конца драки они не понимали, с кем дерутся и что за необузданная орда на них напала.

И лишь в больнице, прийдя в сознание и насчитав  на своих телах по десятку четко отпечатавшихся от железных блях ремней звезд с серпами и молотами внутри, они поняли. Это были русские!

Ну а от лейтенанта об этом случае узнал весь полк.

Кубинцы больше не появлялись в нашем городке, и чешское население вздохнуло с глубоким облегчением.

Рассказывали, что чешка-барменша перед открытием вновь отремонтированного заведения (а она получила компенсацию за все не только по страховке, но еще и солидную мзду от кубинцев), толкнула длинную речь о нерушимой советско-чешской дружбе, угощала бесплатно всех русских чешской водкой-паленкой (самогонкой) и сама, напившись до положения риз и расстегнув чуть ли не до пупа кофточку, долго произносила тосты за здравие русского солдата-освободителя.

А что касается Парашютиста… Он до конца своей службы вывозил на своей любимой колхиде мусор и, проезжая мимо злополучного кабачка, с удовлетворением вспоминал события того самого вечера и при этом выговаривал самому себе всего лишь одну фразу: «Знай наших!»

 В своих рассказах я почти никогда не называю настоящих имен главных героев. И этому есть причина: я дорожу отношением этих людей ко мне, боюсь их обидеть неосторожным словом, и уж тем более мне не хотелось бы, чтобы они расценили написанное про них как вмешательство в их личную жизнь. Поэтому героев моего рассказа я назову Ламарой (женское абхазское имя) и Андреем, а сам рассказ – «Кавказская любовь».

 Кавказская любовь

В Андрее мне нравилось все: и его внешность, и его врожденная интеллигентность, и его профессиональная подготовка. Честно сказать, Андрей был по всем позициям на голову выше меня. Но так уж получилось по нашей не всегда предсказуемой армейской жизни, что он был у меня начальником штаба, а я у него – командиром.

Наша разница совершенно не мешала нам вместе работать. Он меня не подсиживал. А я был безмерно рад тому, что у меня такой начштаба, помня о том, что хороший «зам» или «пом» – это, по крайней мере, половина успеха в деле.

Андрей не любил спиртное и почти не пил, правда, много курил. Ко всему прочему на тот период отец Андрея в звании полковника служил в генштабе, и, естественно, своему-то сыну он обязательно помог бы (или уже помогал) в плане карьерного роста.

Вы скажите, что с таким набором положительных качеств не только офицеров, а и простых-то мужиков не бывает. А вот и не угадали – бывает!

Женский пол гарнизона весьма благосклонно относился к Андрею, но он не торопился с кем-то связывать свою судьбу, предпочитая оставаться холостяком.

Как-то на правах товарища я завел с ним разговор на эту тему. Мол, тебе уже четвертый десяток финтит бодрым строевым шагом, а ты все раздумываешь, хотя за тебя пойдет и эта, и та, а вот эти две так вообще побегут. И, чтобы сосватать кого-нибудь, нам с тобой много времени не надо, ну так… минут десять.

Андрей не то чтобы обиделся, а ответил с каким-то раздражением: «Командир, папа пытается каждый месяц меня оженить на какой-нибудь очередной московской прошмандовке, а теперь и ты туда же! К тому же у меня есть женщина, которую я ни на кого не променяю. Правда, ее здесь нет, она живет в Майкопе».

И я больше никогда не возвращался к этому разговору даже на правах товарища.

Как-то после возвращения из очередного отпуска Андрея вызвали в штаб и вручили предписание для убытия в Анадырь на вышестоящую должность. Таким расстроенным я никогда его не видел.

«Я забыл тебе сказать, командир, – проговорил Андрей, – в отпуске я женился, и через 2 дня жена должна прилететь сюда, да не одна, а с хорошим прицепом. Встреть ее, пожалуйста, ну и посели в мою комнату».

* * *

 Передо мной стояла с явно кавказскими чертами лица маленькая, худенькая, смахивающая на девочку-подростка женщина.

«Я – Ламара, жена Андрея», – улыбнувшись, сказала она.

В моей душе прошла целая буря эмоций.

«Неужели Андрей, красавец и умница Андрей, женился вот на этой «головешке»? Она и на женщину-то не похожа, огрызок какой-то. Сколько красавиц откровенно ухлестывало за ним, а он выбрал вот эту?» – подумалось мне.

«Конечно, любовь зла…, – снова пронеслась мысль у меня в голове. – Но не до такой же степени!!!» За женщиной стояли трое мальчишек, старшему из которых было лет десять-двенадцать, и он был на полголовы выше своей мамы.

«А это, как я понимаю, тот самый хороший прицеп», – обратился я к Ламаре.

«Н-е-е-т, – ответила она, не поняв подтекста моего вопроса. – Это мои дети от первого брака».

Я был в шоке.

«Вы как-то не по нашему климату одеты», – сказал я Ламаре больше для того, чтобы как-то сократить затянувшуюся паузу.

Она была в открытых летних туфлях на высоких каблуках, без головного убора и в новенькой норковой шубе, которая была на пару размеров больше требуемого.

«Так в Майкопе уже +20, а это (и она кокетливо крутанулась на 3600, демонстрируя шубу) я купила в Хабаровске. На такие вещи моих размеров не бывает, пришлось брать на два больше», – снова улыбнувшись ответила она.

В автобусе снова разговорились.

«Вы напрасно приехали, через пару недель полетели бы сразу в Анадырь, а теперь придется куковать здесь», – сказал я Ламаре.

«Я знаю, – ответила она, улыбнувшись, – но Вы уже знаете наши кавказские обычаи: приехала мама в Майкоп, положила передо мной пачку денег и сказала, чтобы я через два дня была у мужа, так как мужчина не может долго обходиться без женщины».

«Золотые слова», – ответил я Ламаре, вспомнив все свои длительные командировки, во время которых чего-то ну прямо уж очень и очень хотелось.

Потом Ламара рассказывала, как ехала, где ей дали билет, где нет, как ее младший трехлетний сын рвался выйти из самолета, захотев посидеть на облачке, в общем, это были обычные эмоции человека, которому не приходилось далеко и часто ездить. Но не это было главным.

И я сразу не мог понять, в чем же дело, и только повернувшись к ней, я понял все. Ее глаза. Они, как два драгоценных камушка, издавали сияние. Только в отличие от неземного, оно было теплым, земным.

От этой маленькой кавказской женщины исходила мощнейшая положительная энергия, которая не просто успокаивала, а убаюкивала что ли. Рядом с ней мне, совершенно чужому и почти незнакомому с ней человеку, было комфортно, моментально забылись и нервная круговерть армейской жизни, и какие-то проблемы со здоровьем, да и собственные семейные проблемы отошли на второй план.

Только одним своим присутствием, своей энергией она могла защитить находившегося рядом с ней человека от всего негативного, которое нас сплошь и рядом сопровождает в жизни.

Через две недели приехал Андрей за своей семьей. Вечером забежал ко мне поблагодарить-попрощаться и, как водится, выпить по пять капель.

– И все-таки, почему именно Ламара? – спросил я его.

– Просто я люблю, понимаешь, люблю, – без всякого пафоса ответил Андрей.

– Конечно, понимаю, – ответил я. – Я вот в свою Петровну до сих пор почти без памяти… Прямо наваждение какое-то… В общем, зубная боль, только в мозгах. Но мы-то с ней, так сказать, с нуля друг другу достались, а у тебя-то уже трое готовеньких детей.

– Четверо, – закурив, ответил Андрей.

– Что? – не поняв, переспросил я его.

– Через полгода у нас с Ламарой будет четверо детей, она на третьем месяце беременности, – пояснил он.

– Безумству храбрых поем мы песню, – как обычно неудачно и грубовато пошутил я.

И Андрей начал рассказывать всю историю их отношений.

Ламара работала в воинской части то ли уборщицей, то ли официанткой в офицерской столовой. В той же части служил и Андрей. Он давно заприметил эту маленькую и вежливую абхазку, но как-то все не решался подойти к ней, а потом все-таки решился.

Впрочем, кроме безвинных провожаний с места работы до ее дома, ничего не было.

Андрей боялся обидеть или отпугнуть ее от себя не только своими действиям, но и даже неосторожным словом, поэтому ни о каком «постельном» режиме не могло быть и речи. Да он и в комнату-то к ней ни разу не заходил: проводит ее до дверей подъезда и обратно…до следующего дня.

Ламаре также сразу понравился этот русский майор. Но она никак не могла понять, что он хочет от нее. Если просто переспать – так полно девушек и женщин, которые это сделают с красавцем-холостяком безо всяких ухаживаний. Жениться? Так кому нужны трое чужих, да еще и нерусских детей? Но она все чаще и чаще ловила себя на мыслях о нем.

Он с какого-то момента стал для нее ну не мужем, конечно, но родственной душой – точно. Через год вот таких своеобразных ухаживаний Андрей сделал ей предложение, и она согласилась, в тот же день переехав в его холостяцкую квартиру. Единственное, о чем она попросила: не торопиться с юридическим оформлением их взаимоотношений, так как не хотела связывать его какими-то ни было обещаниями.

На свадьбу, а точнее сказать, вечер знакомств, из дальнего абхазского селения приехал старенький, видавший виды ГАЗ-51. В кабине машины сидели тесть и теща, в кузове уместилось стоя человек пятнадцать здоровенных абхазцев, одетых в камуфлированную военную форму.

«Когда я увидел свою родню, – со смехом рассказывал Андрей, – я ахнул. Мало того, что у них вид был моджахедовский и они почти не разговаривали по-русски, так они еще притащились в Майкоп каждый со своим оружием! И почему их не остановили ни на одном милицейском посту, мне до сих пор непонятно».

Каждый из них подходил к Андрею и лично представлялся как брат Ламары.

– Сколько же у тебя братьев? – спросил Андрей свою жену.

– Да ни одного, – ответила она.

– А это кто? – снова потихоньку спросил Андрей.

– Вообще-то, это наши селяне. Назовем их, ну скажем, группой поддержки, – давясь от смеха, ответила Ламара.

   За столом, где сидели одни мужчины, разгорелся спор на абхазском языке, из которого Андрей ничего не понимал.

Ламара могла выступить в качестве переводчика, но она появлялась среди мужчин только для того, чтобы сменить блюда, собрать грязную посуду и тихо исчезнуть.

Жарким спорам подвел итог тесть.

– Андрэй, – сказал он, – религий у нас одын, а если бы и бил другой, тоже плевать – не хотеть, религий передумалы луди, фигиня все это. С этими религием ни тебе жениться, ни тебе…еще одна жена в дом привести. Вот мы, кавказцы, христиане, и по нашей вере еще одын жена не положена, а как кавказец – ты должен жениться только на та, на которома отэц и мат пальцем покажут. Большой ошибк я допустил с Ламара много лэт назад и тэпер хочу его исправит. Ви лубите друг друга, ну и живите. Тэпэр Андрей хлэб вместе ломат бумем, одын семья.

Братья, сидевшие за столом, дружно закивали головами.

– Вот так я был принят в свою большую абхазскую семью. И этим мне была оказана высочайшая честь и величайшее доверие, – со смехом рассказывал Андрей.

Ближе к вечеру гости засобирались домой, а теща решила с недельку погостить у молодых. Естественно, ей было выделено самое лучшее место для отдыха – супружеская кровать.

Справедливости ради надо сказать, что это место ей никто не выделял: она сама без слов подошла к кровати, опробовала ее мягкость ладонями обеих рук и взгромоздилась на нее прямо с ногами, а для своего удобства подоткнула себе под спину супружескую подушку молодых.

Для большей убедительности, что место застолблено, она еще и задвинула под эту же кровать свою большую хозяйственную сумку. После чего победоносно посмотрела на молодых: мол, я здесь спать буду, а вы оба уместитесь на двух паласах из овечьей шерсти, которые я вам подарила на свадьбу, вам там и так хорошо будет.

Всю последующую неделю теща не слезала с кровати. Она ни разу не села за общий стол, совершенно не участвовала в домашних делах, не подавала голоса. Впрочем, пару раз все же крикнула на абхазском языке на не в меру расшалившихся внуков.

Она делала лишь одно: внимательно, почти не мигающими глазами наблюдала за Андреем. Ее лицо не выражало никаких эмоций, и от этого Андрею становилось не то чтобы нехорошо, но как-то неуютно.

И поначалу у него все валилось из рук. А дел было полно, как это бывает в подобного рода случаях. Они навалились на Андрея все и сразу.

А ведь сколько всего надо для в одночасье образовавшейся большой семьи: кровати, постели, кастрю-ли, чашки-ложки-кружки, да мало ли чего. Андрей крутился как белка в колесе и все тащил, тащил и тащил.

К тому же от служебной деятельности его никто не освобождал. В общем, к вечеру Андрей валился с ног и замертво засыпал на овечьем паласе, не обращая внимания на пронизывающий его взгляд тещи.

В выходной день Андрей повел свое семейство на рынок и всех одел и обул на год вперед, а заодно уж и подстриг в парикмахерской.

И впервые, увидев всех внуков в обновах, да еще аккуратно подстриженными, теща улыбнулась. Улыбнулась еле заметно, уголками рта, но все-таки это была улыбка.

Подарок был куплен и теще: большая шерстяная и очень красивая шаль. Впрочем, она даже не развернула пакет, положив его сразу в хозяйственную сумку, но поблагодарила, мотнув головой, мол, спасибо.

На следующий день теща засобиралась домой. За ней приехал тот самый старенький ГАЗик. И уже садясь в машину, старуха через плечо бросила своей дочери всего лишь одну фразу на абхазском языке, после чего, хлопнув дверью, уехала.

А Ламара, побледнев, разрыдалась. Ее рыдания перешли в истерику, а все тело содрогалось от судорог.

– В ш-ш-шестнадцать лет..ме-ме-меня как скотину, как скотину…как скотину…про-про-дали…замуж за ба-ба-бандита. Не-не-не дали…да-да-же…закончить ш-ш-ш-школу, – захлебываясь в собственных слезах, пыталась выговорить Ламара, – выта-та-та-щили…из-за…пар-р-р-ты и по-по-положили в кровать…под…мер-мер-мерзавца».

Андрей понял, что что-то пошло не так, что мать одной лишь фразой глубоко оскорбила свою дочь, и, может быть, старуха вообще решила перекроить их судьбу.

Внутренне сжавшись, как боевая пружина, Андрей готовил себя к любому развитию ситуации и не понимал, что происходит, но твердо знал лишь одно: никто и никогда не отнимет у него любимую женщину.

– Что сказала тебе мать? – стараясь казаться спокойным, спросил ее Андрей.

Но Ламара не слышала его, она ушла глубоко в себя и продолжала:

– Испога-ни-ни-нили.. всю мою ж-ж-жизнь…, отняли-ли-ли у меня все…все…все.

– Что сказала тебе мать? – вновь спросил ее Андрей.

А Ламара продолжала:

– Но-но-но…права…любить… у меня больше ни-ни-никто и ни-ни-никогда не отнимет!

И тут Андрей увидел глаза своей жены. Они источали одновременно и боль, и гнев, и какую-то запредельную решительность. Казалось, что железные прутья забора, за которые обеими руками держалась Ламара, сейчас расплавятся от этого взгляда, да и сам забор улетит куда-нибудь к чертовой матери.

 – Что сказала тебе мать? – настойчиво повторил Андрей.

– Она сказала, она сказала, – пыталась ответить Ламара, – что я не достойна такого мужчины как Вы, Андрей.

– Ну-у-у.., – потянул Андрей, – я-то думал…

И одним выдохом выбросил из себя все накопившиеся за несколько минут внутреннее напряжение.

Ламара прижалась к мужу, не отводя своих лучистых глаз на опухшем от слез лице. Впервые за этот год, тихо, всего лишь одними губами прошептала:

– Андрей, я люблю Вас, я буду Вам хорошей женой.

– Я знаю, – так же тихо ответил он ей.

Больше я не встречался ни с Андреем, ни с Ламарой. Чисто случайно узнал, что у них родилась дочь, и что он перевелся из Анадыря куда-то на юг, ближе к своей большой абхазской семье.

И все, больше ничего не знаю. Впрочем, нет – знаю.

Знаю точно, что это глубокое чувство двух уже состоявшихся людей не иссякнет и не растворится в повседневной кутерьме житейских проблем. Такая любовь не проходит и с годами, потому что это самая сильная любовь – любовь к красоте души.

 Мой рассказ, хотя и основан на реальных событиях и связан с реальным человеком, является художественным вымыслом. Поэтому приведенные в нем примеры и случаи не могут быть расценены как фактические и документально подтвержденные.

Наемник

Ох уж эти треклятые конец 80-х и 90-е, отметившиеся в истории перестройкой, развалом одного из самых могущественных государств мира под названием СССР и целой чередой событий с запахом и цветом крови.

Мы, бывшие курсанты военных училищ, некогда жившие одной дружной семьей, укрывавшиеся порой одной плащ-палаткой, помогавшие друг другу адаптироваться к нелегкой курсантской жизни, сопереживавшие товарищу в неразделенной любви, поклявшиеся после выпуска в дружбе и братстве на всю оставшуюся жизнь и ставшие офицерами, в одночасье оказались не просто в армиях разных государств, а некоторые стали еще и врагами.

И наступил момент, когда мы продолжили наблюдать друг за другом, но уже не по хвалебным газетным материалам или приказам о поощрениях наиболее отличившихся, а через оружейные прицелы.

– Э-э-э-й! – махая рукой, крикнула мне жена на автобусной остановке. – Подойди к нам сюда. Узнаешь? – показывая на здоровенного двухметрового роста детину в капитанских погонах, спросила она.

– Игорь! Ты ли это? – удивленно воскликнул я.

– А что, у тебя еще есть братаны-друзья с такими габаритами, – хмыкнув, ответил он.

Перехватив мой взгляд на погоны, Игорь коротко бросил:

– Не обращай внимания, это я уже по третьему кругу в капитанах хожу.

Да, в нашей жизни все бывает, меня самого в пору моей лейтенантской юности судили судом чести младших офицеров за сломанную сразу в двух местах челюсть потомку грузинских князей рядовому Зарандия. И вместо того чтобы получить старшего, документы были отправлены в вышестоящий штаб на младшего лейтенанта.

Вечером Игорь пришел к нам в гости. Мы до глубокой ночи вспоминали наши лейтенантские годы, от которых как-то незаметно пролетело почти двадцать лет.

Великан-лейтенант в новенькой форме и поскрипывающих, шитых на заказ сапогах с чемоданом в руке шел в канцелярию роты. Проходя мимо дневального, он коротко сказал: «Принеси мне полотенце, с дороги надо умыться».

Он не видел того, как дневальный, солдат-азербайджанец (рота состояла процентов на 60 из азербайджанцев), вслед ему корчил рожи, показывая и козочку, и розочку.

Минут через десять Игорь вернулся к дневальному уже с голым торсом. Это была гора тренированных мышц, и солдаты, стоящие в строю, с удивлением, восхищением и откровенной боязнью смотрели на этого сильного и красивого человека.

«Я же тебе сказал, чтобы ты принес мне полотенце», – не повышая тона, ледяным голосом проговорил лейтенант. И солдат, сам по себе упал около тумбочки дневального, потеряв сознание.

«Ты! – выбрав интуитивно самого наглого азербайджанца-заводилу, – сказал Игорь. – Полотенце мне, живо!»

И заводила, еще вчера баламутивший всю роту и хорошо знавший, что полЁжено, а что не полЁжено в отдельно взятой роте, пулей метнулся в спальню.

Принимая полотенце, великан в знак благодарности потрепал азербайджанца по голове рукой, больше похожей на лопату, и с издевательской ласковостью произнес: «Маладэц, чурка, табе питурка».

Уже на следующий день, вечером, в спортзале Игорь приступил к тренировкам, он был спортсменом-борцом. Причем в качестве партнеров, а точнее сказать, мешков с опилками, он выбирал самых наглых или провинившихся за день солдат. При этом броски и удары его отнюдь не были учебными.

После таких тренировок его спарринг-партнеры еле доходили до своих кроватей и замертво засыпали. Не более как через месяц солдаты-азербайджанцы провожали на тренировку к Игорю своего очередного земляка-негодяя как в последний путь.

Как-то на одном из партсобраний Игоря даже похвалил замполит полка, мол, вот молодец лейтенант, к спорту приобщает личный состав в свое личное время. В связи с этим и дисциплина в роте поднялась на позицию выше, умеет молодой офицер найти подход к людям. Не то что будущий младший лейтенант Копашин, который только и может материться, да челюсти ломать солдатам хорошим. М-м-да.

В тот вечер мы вспоминали и смешные истории. Так я решил подшутить над Игорем: мол, сила в тебе немереная, а концентрировать ее в одной точке не можешь. Я вот могу при своих 70-ти килограммах доску ДСП одним ударом сломать, а ты при своих 120-ти – никогда, смотри.

Я долго ходил по канцелярии, что-то бормоча себе под нос, делал невероятные движения руками, глубоко вдыхал и выдыхал воздух из прокуренных легких. В общем, я концентрировал свою энергию, а потом: «Ха-а-а!» – и доска разлетелась на части.

Очередь дошла до Игоря, он нанес страшный удар по доске своим кулаком-кувалдой, доска спружинила и осталась целой, а Игорь после этого почти месяц носил руку на перевязи, отказавшись на время даже от своих тренировок.

Почти через двадцать лет он спросил меня, как мне удалось сломать доску.

«Да все очень просто, – ответил я. – Я ее заранее подпилил ножовкой, а торцы, чтобы не было видно пропилов, я замазал смешанными с клеем опилками».

Игорь очень живо интересовался афганскими событиями, и я рассказывал, рассказывал, рассказывал…

Далеко за полночь Игорь засобирался к себе в общагу. И, провожая его, я поймал себя на мыслях о том, что мы с ним вспоминали всего лишь два года совместной службы, а про остальные восемнадцать он не сказал ни слова.

«Я ведь понимаю, о чем ты хочешь спросить меня, – на прощанье сказал Игорь. – Придет время – расскажу».

Игорь очень редко бывал у нас, но вот видел его я часто, и, как правило, мотающимся в разные стороны с бутылкой водки в одной руке и пакетом молока в другой. Игорь безбожно пил, запивая водку молоком.

Однажды, когда я пришел с работы, меня встретила встревоженная дочь: «Папа, дядя Игорь приходил, нес какую-то чепуху, что вроде бы с ним проводят какие-то научные эксперименты, и он весь обвешан датчиками. Попросился в туалет и час сидел на унитазе, все время болтая», – сказала она.

«Да понятно, – ответил я. – Дядя Игорь «белочку» за хвост поймал».

И запретил дочери в мое отсутствие пускать его в квартиру.

А вечером прибежал ко мне незнакомый лейтенант с огромным синяком под глазом.

«Василь Владимирович, – обратился он ко мне, – Игорь с ума сошел. Приехал начпо (начальник политотдела) с ним по душам поговорить, так он выкинул его со второго этажа вместе с оконной рамой. Мы впятером встряли, так он и нас всех положил».

После долгих уговоров Игорь открыл дверь своей комнаты и согласился поехать в укромное место (ну чтобы никто не мешал проводимым научным экспериментам), в морской госпиталь, напрямую в психиатрическое отделение…

Игорь появился в городке через месяц, свежий, бодрый в элегантном сером костюме.

– Уволили меня, – зайдя ко мне в квартиру, вместо слов приветствия сообщил он.

– Какая неожиданность, кто бы мог подумать? – театрально заведя руки в стороны, ответил я.

– Между прочим, в третий раз, – не обращая внимание на мой тон, добавил он.

– Ты очень хотел услышать, что произошло со мной за эти 18 лет, ну так слушай, – закурив сигарету, сказал Игорь.

После моего отъезда в Афганистан Игоря назначили начальником караула сопровождения грузов. Небольшие, по 4-5 человек, караулы охраняли эшелоны с военными грузами, идущими из Чехословакии в Союз и обратно. Караулы катались иногда по нескольку недель, неоднократно пересекая границу.

– И я понял, – сказал Игорь. – Я напал на золотую жилу.

При этом его глаза заблестели почти ненормальным блеском.

Караул не подлежал таможенному досмотру (или его просто не досматривали). Его проверяли только пограничники, да и то всего лишь для того, чтобы поставить в паспорте штамп о пересечении границы и сверить имеющееся оружие с данными командировочного предписания.

И Игорь начал свою коммерческую деятельность, перевозя упаковками дефицит из Чехословакии в Союз и наоборот. Уже на второй поездке Игорь познакомился с ЧОПОвскими и ужгорядскими перекупщиками (г. ЧОП и Ужгород – приграничные советские города). И дело пошло.

Воинские грузовые составы загонялись в тупик и сутками стояли в ожидании отправки, так что в распоряжении охранявшего его караула довольно длительное время находился целый состав с контейнерами, установленными на платформах.

И Игорь со своими людьми начал вскрывать и грабить их без зазрения совести, ничего не опасаясь. К тому же ужгородские жулики научили его, как надо правильно вскрывать, а главное, закрывать и опечатывать контейнеры, снабдив его всем необходимым инструментом.

– Ты что же, обворовывал своих же прапорщиков и офицеров? – с нескрываемой неприязнью спросил я.

– Ага, – закуривая очередную сигарету, ответил он.

Но не контейнеры с домашними вещами были главным объектом внимания.

Как-то при очередной зачистке Игорь напоролся на контейнеры, доверху набитые чешским хрусталем и коврами, он старательно взял на карандаш населенные пункты, в котором они загружались, и впредь вскрывал контейнеры, идущие только из этих чешских городишек.

– Там работали жулики почище моего. Ты представь, сколько лет надо работать, чтобы набить 5-ти тонку хрусталем и коврами. Да полжизни не хватит, – сказал Игорь.

– Значит, экспроприация экспроприаторов, – невесело пошутил я.

– Что-то в этом роде, – ответил он.

Через полгода совместной «трудовой» деятельности, перекупщик-спеулянт в наглую подъезжал на грузовой машине прямо к составу Игоря.  И по борта, а то и выше загружал ее дефицитным на то время товаром. Расплачивался всегда хорошо.

– Еще бы?! – рассказывал Игорь. – Я мог подать команду, и в считанные секунды солдаты (они тоже были в доле) открыли бы огонь из автоматов в целях защиты социалистической собственности.

За год «каторжного» труда, Игорь положил себе в карман около 100 тысяч чешских крон, что равнялось пятилетней зарплате командира взвода. Он порой забывал получать в полку свое офицерское денежное довольствие, так как оно ему было не нужно.

А через год его вызвали в особый отдел дивизии и с пристрастиями допросили. «Да чтобы я свою офицерскую честь променял на барахло, да никогда», – бросив фуражку на пол, разыгрывал комедию Игорь. Но особисты потрясли еще и солдат, а те раскололись, рассказав все.

В последние две недели Игорь в полку не появлялся, он колесил по Чехословакии, просаживая все, что заработано непосильным трудом. Дорогущие рестораны и гостиницы, притоны и злачные места – он успел посетить все. Денег не жалел.

Он понимал, что чешские кроны в Союзе автоматически превращаются в цветные фантики. А даже если он поменяет их на рубли, ему также не позволят вывезти крупную сумму, так как задекларировано всего 30 рублей, а на авось Игорь не надеялся, находясь под колпаком КГБ.

В ночь перед отъездом Игорь устроил аукцион из вещей, находящихся у него в комнате.

«Ковер чешский, полированный, 3х4, стартовая цена – две бутылки пива. Две бутылки – раз… Две бутылки – три. Продано!» – бухнув об стол своим кулаком, объявил он.

Примерно таким образом были проданы хрустальные люстры, посуда и джинсы (самый ходовой товар на то время в Союзе) упаковками.

Досрочно откомандированный Игорь уезжал из Чехословакии без денег, ценных вещей, но зато с триппером, подхваченным от красавицы чешки из города Оломоуц, а в его небольшом чемодане, кроме пары носков-трусов-маек, лежала бобина с порнографическим фильмом, отнятая впоследствии на таможне.

«С этой Чехословакии я, кажется, взял все», – изрек он, обводя пьяными глазами своих немногочисленных провожающих.

А в штабе округа, куда он прибыл по предписанию, его ждал приказ об увольнении из армии по дискредитации.

Поболтавшись пару лет на гражданке и пропив все, что можно только пропить, Игорь решил податься во Французский иностранный легион. Как он вышел на представителя, мне неизвестно, но как-то вышел, и Игоря вежливо попросили подойти по указанному адресу через пару дней. А через два дня, уже в офисе, ему было отказано.

«Молодой человек, – обратился к нему кадровик-вербовщик, – это только в фильмах с участием Ван Дамма в легион принимается все жулье и ворье, а в жизни как раз-таки наоборот. За Вами тянется некрасивый след из Чехословакии».

Каким образом ему стали известны биографические подробности Игоря, обозначенные только в личном деле, хранящегося под грифом «секретно», непонятно.

В конце 80-х и в начале 90-х годов сначала тлела, а потом разгорелась гражданская война в Таджикистане. И Игорь решил сдаться в военкомат, целенаправленно просясь в Таджикистан. И его призвали без особых проволочек.

Через неделю он был в части в должности замкомроты, а чуть позднее – командиром роты, получив при этом капитана.

Про таджикские события он рассказывал мало, всего лишь одну фразу: «Вася, поверь на слово, я этих гребанных ваххабитов валил почти каждый день».

В одном из боестолкновений Игорь был тяжело контужен и вторично уволен из армии. И снова остался не у дел.

Отлежавшись и подлечившись, Игорь рванул в Ереван, так как к этому времени назревали события в Нагорном Карабахе.

«В общем-то, мне было плевать, за кого воевать, но, так как я терпеть не мог азеров, то принял сторону армян», – вспоминал он.

И Игорь стал капитаном, на этот раз армянской армии, командиром особой разведывательно-диверсионной группы.

Как-то со своей группой он совершил вылазку к линии обороны, занимаемой азербайджанской ротой, и за 10 минут без единого выстрела вырезал ее добрую треть одними ножами.

– Это же азеры, хуже солдат, чем они, не бывает. Ты представляешь, спали все, включая боевое охранение, причем один из часовых был со спущенными штанами, а второй, прильнув к его голой заднице, сладко посапывал. Так я обоих геров-любовников отправил к праотцам двумя ударами ножа, – рассказывал сквозь почти истерический смех Игорь.

– А остальные? – спросил я его.

– А остальные дружно сдались, включая двух сопливых офицеров из твоего Бакинского ЧМОКУ (ВОКУ). Спрашиваю: ребята, какое училище заканчивали? Они говорят, что «Бачинское (азербайджанцы иногда букву «к» в словах меняют на букву «ч» – это своего рода шик в произношении русских слов, в общем, это можно считать Бакинским диалектом) палямётны курса» (ускоренные курсы подготовки младших офицеров), – ответил Игорь .

– А дальше что было? – спросил я.

– А дальше, – продолжил он, – всех пленных положили и прикончили в затылок, а обоим «палямётчикам» я влепил по пуле меж глаз. Офицеры все-таки, и должны смерть встречать лицом, а не затылком.

– Не жалко было? – задал вопрос я Игорю.

– Кого, азеров что ли? – ответил он. – Вася, да ты вспомни, сколько они нервов у нас отсосали, их же невозможно было ничему научить: ни стрелять, ни водить, ни бегать, только и слышали мы с тобой «нэ хочу, нэ буду». Это же самая бестолковая и бесполезная нация во всем бывшем СССР.

– А Магомаев, Каспаров, герой Асланов – это ведь тоже представители той самой бесполезной нации, о которой ты говоришь. И как бы мы их не любили, это не дает нам права расстреливать пленных, – с поднимающейся в душе волной раздражения сказал я ему.

Игорь долго молчал, уставившись на меня почти немигающим взглядом, а потом ответил:

– Вася, почти год тому назад ты рассказывал, как по приказу какого-то идиота-полковника со штаба армии начальник караула, прапорщик, с тремя бойцами вывел из гауптвахты вашего батальона трех пленных «духов» и расстрелял их на берегу реки. Чтобы трупы не всплыли, им в штаны еще и камней наложили.

– Так ведь по приказу, – парировал я.

– А результат то один, – моментально ответил он и продолжил. – Так что наши действия беспринципных наемников ничем не отличаются от ваших действий воинов-интернационалистов.

Я молчал.

– А что было потом? – задал я вопрос.

– А потом война приняла вялотекущий характер. Серьезного военного потенциала не было ни у тех, ни у других для ведения даже такой маленькой войны. Армянские войска занимались в основном хозяйственными задачами, вывозя в Армению из Карабаха все, что может представлять хоть какую-то ценность, вырубали даже деревья.

Но главная причина моего увольнения не в этом, а в том, что армяне хоть и стабильно, но очень мало платили. На прощанье они вручили мне небольшое выходное пособие и орден, который я выбросил в выгребную яму туалета. И уехал домой, – ответил Игорь.

Денег, полученных от армян, ему хватило ровно до первой чеченской кампании. А с ее началом он через Грузию попал в Чечню и после непродолжительной беседы лично с Масхадовым стал начальником штаба одного из крупных чеченских воинских формирований. Чеченцам позарез нужны были грамотные офицеры, имеющие опыт ведения боевых действий.

– Почему за чеченов, а не против? – спросил я.

– А что, федеральные войска под руководством вечно пьяного офицера вели священную войну что ли? Считай мой выбор активной гражданской позицией, – рассмеялся Игорь.

– А ты понимал, что твоими врагами, возможно, будут твои же однокашники из твоего же Ташкентского ВОКУ? – спросил я.

– Конечно, – ответил он, – только не врагами, а противниками. Враг – это когда ненавидишь, а противник – это почти как в спорте соперник, правда, иногда со смертельным исходом, – снова рассмеялся он и далее продолжал, – да к тому же чеченоиды отлично мне платили. Переводы на обговоренную сумму шли на мой лицевой счет, открытый по месту жительства, стабильно, каждые две недели. Кстати, деньги шли из Москвы через Сбербанк России».

– Так ты воевал за деньги. Деньги – вот твой основной стимул и главная жизненная цель, – с досадой и разочарованием выдавил я из себя.

– Да-а-а? – протянул Игорь и с издевательской вежливостью продолжил, – сэр, смею Вам напомнить, что в Афганистане Вы получали в 10 раз больше, чем моя мама, работавшая санитаркой в больнице. Я уж не говорю про целую кучу социальных льгот, которые Вам предоставлялись государством, ну, по крайней мере, на тот период. Так что Вы воевали тоже далеко не бесплатно. А если лично Вас деньги не интересовали, то Вы, наверняка, рванули на войну с надеждой подчистить свое личное дело, замаранное жирным пятном протокола заседания суда чести младших офицеров, то есть за карьерой. Карьерист ты, Вася, – перейдя уже на шутливый тон и помахав в мою сторону пальцем, подытожил Игорь.

– Почему чеченоиды? – снова задал я вопрос.

– Потому что чеченец думает одно, говорит другое, а делает на эту же тему третье. В общем, гуманоид, только земного происхождения, – расхохотался Игорь.

– Странный народ, эти чеченоиды. Мало им пристрелить федерала, так ведь еще надо отпилить ножом голову, – вновь заговорил он. – Я как-то провел с ними занятие по боевому применению ножа на живых пленных…эээ…манекенах.

– Ты убивал своих собственными руками?! – воскликнув, прервал я его. – Но ведь это же слезы и горе матерей!

Игорь долго смотрел на меня и, закурив очередную сигарету, четко и немного растягивая слова, сказал:

– Я убивал солдат противника, а вот ты, Вася, собственными руками расстрелял своего же разведчика.

– Но это же была трагическая случайность в бою! – почти закричал я.

– А какая разница, – ответил он. – Все равно это, как ты выразился, горе и слезы матери. Так что, товарищ подполковник, мы и здесь не отличаемся друг от друга, – подытожил Игорь.

– Я слышал, что чеченцы насиловали пленных солдат, – снова начал я разговор, правда, больше для того, чтобы прервать затянувшееся молчание.

– Да что ты говоришь! А федералы в этом вопросе церемонились, – ответил Игорь и продолжил, – насиловали не только солдаты-отморозки, но и целые полковники. А в твоем сраном Афгане?

Ты же сам мне рассказывал, как в одну из советских частей в плен вместе с моджахедами попала женщина-француженка, репортер одной из западных газет. Так ее воины-интернационалисты насиловали неделю, а когда она перестала шевелиться, ей засунули ствол автомата во влагалище и выстрелили, а труп сбросили в реку.

Так чем же отличаются насильники-бандиты чеченцы от федералов-солдат-отморозков или твоих воинов- интернационалистов? Ответ – ничем, – поставил он точку в нашем диалоге.

– Я не насиловал, – бросил я через плечо.

– Я тоже, – ответил Игорь, – да мне и не надо было насиловать. Каждая вторая чеченка и так дала бы. Чеченские женщины – народ удивительный. Она отнимет последний кусок у своего ребенка и отдаст своему защитнику: ешь, только воюй хорошо.

Она неприкасаема только для врагов, а если уж изнасиловали федералы, просто наложит на себя руки, а чаще берет автомат и идет воевать вместе с мужиками, ищет смерти, так сказать, с пользой для дела.

Но это только с врагами. Со своими же или с теми, кто воевал против федералов, ситуация была с точностью до наоборот.

Как-то после тяжелейшего боя с федералами я отдыхал в подвале разбитого дома, ко мне подошла пожилая чеченка, держа за руку молодуху, которой не было и двадцати лет. «Это моя младшая невестка, сейчас она сделает для тебя то, чего ты хочешь как мужчина, это чтобы ты хорошо отдохнул», – сказала она.

Убрав детей за ширму, молодуха разделась догола и сделала для меня то, чего я хотел. Действительно, потрясающе выспался на голых досках, брошенных на бетонный пол.

Но это только во время войны, а в мирное время на такую гуманитарную помощь рассчитывать не приходилось, быстрее можно схлопотать пулю от той же самой чеченки, нежели добиться от нее взаимности, – закончил Игорь.

Игорь спланировал и отработал не один десяток засад против федеральных войск.

– Ты не представляешь, что я творил с федеральными колоннами. Идет 5-6 бензовозов под охраной двух 60-х БТРов, причем передний БТР оторвался от колонны на километр, а задний чадит и пыхтит, не может заехать на горку. Ну неужели нельзя грамотно организовать охранение, ведь в училищах по одним учебникам учились! И где же ваш пресловутый афганский опыт? Так что федералы должны мне сказать спасибо за уроки, которые я им преподносил, – расхохотавшись, закончил свою речь Игорь.

– И много таких «учителей» было среди вас? – спросил я.

– Хватало, – ответил он, – и заметь, Вася, на стороне чеченов воевала не какая-то националистическая шелупонь или уголовная тварь (хотя такие тоже были), а хорошо подготовленные младшие офицеры, закончившие военные училища еще в советские времена и ставшие ненужными в своих государствах. Конечно, больше всего было хохлов-западников.

В голове у меня была каша из противоречивых мыслей. В душе творилось черт знает что. Не лишенные логики ответы-выводы Игоря сбивали меня с толку. И я не мог сформулировать четко свое несогласие с ним. Я лишь твердо знал, что он неправ и неправ в чем-то самом главном.

К концу первой компании в подразделении Игоря не набиралось и четверти от первоначального состава, остальные были убиты, ранены или просто разбежались. Такая же картина была и в других чеченских формированиях. Воевать было некому. Но федеральные войска ушли, бросив свою победу под ноги фактически побежденным, но при этом одуревшим от восторга чеченцам.

Во вторую чеченскую ситуация в корне изменилась. Федералы научились воевать, авиация и артиллерия уже не били по своим же подразделениям, было организовано четкое взаимодействие.

И прежде чем бросить солдат на тот или иной опорный пункт чеченцев, его буквально сравнивали с землей огнем со всех имеющихся видом оружия.

После одного боя, в результате которого у Игоря остался один его штаб в составе четырех человек, он с каким-то внутренним удовлетворением подумал: «Ну вот, совсем другое дело, можете ведь, когда захотите, дорогие товарищи, вот это немного похоже на «несокрушимую и легендарную». И он даже запел услышанную и переделанную кем-то старую советскую песню: «Федералы иду-у-у-т, на гавно, на гавно, нога в ногу ступа-а-а-я…».

«Пора рвать когти», – подумал Игорь. И двумя длинными очередями из автомата расстрелял весь свой штаб, рванул с тела убитого им кассира пояс, набитый долларами, переоделся в тряпье и появился в расположении федеральных войск.

В его версию о том, что, мол, подрядился на работу к чеченам, а они меня в рабство, мол, ненавижу, вот убил хозяина и забрал всю его кассу, готов воевать, могу командовать взводом-ротой-батальоном, поверили все и сразу. Те самые полвещевого мешка долларов оказали магическое воздействие на полковника-кадровка и старшего лейтенанта особиста.

За свое чеченское прошлое Игорь не боялся, так как по договоренности с Масхадовым он воевал под другим именем и фамилией. И вряд ли среди чеченцев было более трех человек (да и те, возможно, были уже убиты), которые знали его настоящие имя и фамилию. А внешность? Так ведь достаточно сбрить бороду и постричься, и перед вами совершенно другой человек.

Офицеров нижнего звена у федералов явно не хватало. И Игорь был призван в третий раз, получив при этом мотострелковую роту, и позднее даже был представлен к ордену «Мужества». А с окончанием кампании тот самый кадровик-полковник втихую сплавил его на Дальний Восток, с глаз подальше.

– Вот так я оказался здесь, в этом полку, – закончил свой длинный рассказ Игорь.

Мы проговорили всю ночь. Наступило утро, рассвело. Теперь молчали, выкуривая одну сигарету за другой. Кажется, друг другу сказали все.

Нет, не все. Игорь, поглядывая на меня, ждал окончательной оценки всего того, что произошло с ним.

– Ты знаешь, Игорь, – начал я, – а ведь случись в нашем государстве очередная бадяга, мы с тобой окажемся по разные стороны баррикады.

– Скорее всего, – согласился он, – с твоим-то чистоплюйством и наивными жизненными принципами.

– И с твоей абсолютной беспринципностью, – в тон ему ответил я. – Ты говоришь, что мы не отличаемся друг от друга. Отличаемся, Игорь, отличаемся. Ты жалеешь только об одном: что не удалось сколотить состояние, пусть даже на чужой крови. А я жалею о другом: о том, что прямо или косвенно стал причиной чьего-то горя и слез. Тебе плевать, за кого и как воевать, а для меня это основной принципиальный вопрос.

Мы отличаемся друг от друга оценкой всего того, что с нами произошло, а это исходит из сути каждого из нас. И я, в отличие от тебя, знаю точно: можно быть обиженным чем-то или кем-то на всю оставшуюся жизнь, но предавать или тем более убивать своих нельзя, – закончил я.

– Прощай, Василь, – протянул мне свою руку Игорь.

– Прощай, – тихо ответил я. И мы оба понимали, что этим последним рукопожатием не просто расстаемся, а вычеркиваем друг друга из своей жизни, на этот раз навсегда.



Пока комментариев нет. Будьте первым!

Оставить комментарий

 

— обязательно *

— обязательно *


Яндекс.Метрика