cheap bike jerseys

Two hours into the ceremony, Alfonso Cuaron's box office hit and visual marvel "Gravity" had accrued six Oscars, winning for cinematography, editing, score, visual effects, sound mixing and sound editing. mlb jerseys You can't get that readily from canned pineapple. It has to come from a fresh pineapple. So when you first buy your pineapple, one of the things you want to do is take it and put it in something and turn it upside down. ALICE MONSAERT: This piece of equipment is called the BOSU, B O S U. It stands for "both sides up," and it evolved into the fitness industry from the stability ball. The stability ball is nice and round. Wine is a wonderful accompaniment to this dish. A chianti or zinfandel is a traditional wine paired with tomato sauce and pasta. The cannoli is a popular Italian desert that consists of a deep fried pastry with a sweet ricotta cream filling that is sprinkled with powdered sugar.. Many cereals contain refined grains that are sweetened with sugar. Although these cereals may taste good, they are high glycemic foods that can rapidly increase your blood sugar levels and soon lead to low blood sugar and more sugar cravings. Sugared cereals are especially dangerous and even life threatening foods for diabetics. Cooking (especially boiling) can zap up to 50 percent of the antioxidants in some vegetables, according to a 2009 study published in the Journal of Food Science.confirm what we suspected for some time: A positive outlook on life and laughter can actually help you to live longer, Harry says. For example, a Yale University study of older adults found that people with a positive outlook on the aging process lived more than seven years longer than those who did not, while a 2012 study published in Aging found that positivity and laughter are defining characteristics in people who celebrate their 100th birthday.Positive thinking increases the brain levels of the hormone Brain Derived Neurotropic Factor, which improves memory, helps to alleviate depression, and fights Alzheimer disease, Harry explains. What more, the simple act of laughing decreases levels of the stress hormone cortisol as well as inflammation, she says.Reach Your Target BMI: Add 3 YearsA barometer of body composition, body mass index (BMI) compares weight to height by dividing weight measurement (in kilograms) by squared height measurement (in meters). When we first started I said, 'I don't know. indianapoliscoltsjerseyspop Brad Pitt, left, and Steve McQueen pose in the press room with the award for best picture for "12 Years a Slave" during the Oscars at the Dolby Theatre on Sunday, March 2, 2014, in Los Angeles. It marks the first time a film directed by a black filmmaker has won best picture. The moptop prof communicates as if in the midst of a very jolly acid trip, all blissed out smiles and wide credulous eyes.

cheap nfl jersyes

And it's been an honor to be here for this first season.". cheap jerseys Singing his nominated "Happy" from "Despicable Me 2," Pharrell Williams had Streep and Leonardo DiCaprio dancing in the aisles.. She had pizza delivered, appealing to Harvey Weinstein to pitch in, and gathered stars to snap a selfie she hoped would be a record setter on Twitter, (1.4 million tweets in an hour and still counting). Sir David would have got a lot closer to those baboons, mind.. cheap jerseys One participant, Meryl Streep, giddily exclaimed: "I've never tweeted before!". Glowing backstage, she cradled her statuette: "I'm so happy to be holding this golden man.". Without recourse to naff CGI, he explained how the earth position in relation to the sun and moon induced climatic changes which somehow forced our forebears to think in order to survive, leading to an enlargement of cerebral capacity.. philadelphiaeaglesjerseyspop "Look, this was the first season for me," said Stern. cheapjerseys com To a standing ovation, Bono and U2 performed an acoustic version of "Ordinary Love," their Oscar nominated song from "Mandela: Long Walk to Freedom," a tune penned in tribute to the late South African leader Nelson Mandela. miamidolphinsjerseyspop Though the ceremony lacked a big opening number, it had a steady musical beat to it. cheap jersey wholesale review If the Mexican Cuaron wins best director for the lost in space drama, as he's expected to, he'll be the first Latino filmmaker to take the category.. wholesale nfl jerseys The story then cut to Kazakhstan where three inhabitants of the space station were coming in to land and Cox was on hand to get very excited about Euclid and Newton.. (Photo by Jordan Strauss/Invision/AP)(Photo: Jordan Strauss Jordan Strauss/Invision/AP)LOS ANGELES Perhaps atoning for past sins, Hollywood named the brutal, unshrinking historical drama "12 Years a Slave" best picture at the 86th annual Academy Awards..

Журнал вольнодумства

НЭП: логика объективного процесса. Опыт теоретической интерпретации

Валентин Мануйлов, 55 лет, кандидат философских наук, учредитель журнала «Парк Белинского». Сфера исследовательских интересов: методология социального познания, экономическая история России первой четверти XX в., политические процессы, элитообразование, социально-психологические факторы детерминации исторического процесса. Статья написана в сентябре-октябре 1991 г. Публикуется впервые.

НЭП принадлежит  к числу наименее осмысленных и в то же время наиболее запутанных страниц отечественной истории. Его введение вызвало крайне неоднозначную реакцию.

Одним НЭП казался началом хозяйственного и социального возрождения страны, и они призывали к участию в этом великом деле.1

Другие видели в НЭПе сдачу позиций, предательство идеалов революции и потому предупреждали против того, чтобы заходить в этом деле слишком далеко.2

Третьи с самого начал не верили в искренность мотивов и намерений большевиков, уверяя мировую общественность в том, что НЭП и коммунистическая диктатура несовместимы, и потому НЭП не обеспечит возложенных на  него целей.3

Неоднозначное отношение к НЭПу существует и сегодня. Оно проявляется в виде оценок его итогов, его судьбы.

Одни прославляют НЭП как новаторскую и наиболее динамичную фазу советской истории, но не замечают присущих ему внутренних противоречий, усматривая причину «отмены» НЭПа в торжестве авторитарно-бюрократической системы.

Другие соглашаются со значительностью нэповских достижений, но не склонны считать их исключительными. Они обнаруживают в НЭПе скорее кризисогенное, нежели стабилизирующее начало.

Перед всяким исследователем, пытающимся вновь обратиться к истории НЭПа и объяснить его, стоит дилемма: либо присоединиться к одной из точек зрения, либо попытаться примирить их. Первое – проще.

Второе – предпочтительнее. В том смысле, что в определенный момент развития социальная мысль нуждается не в поляризации точек зрения, а в их согласовании как в условии объективного понимания научной проблемы.

И именно сегодня, в начале 90-х годов, когда мы методом проб и ошибок нащупываем путь динамизации экономического развития, как никогда важен целостный и эмпирически обоснованный взгляд на судьбу НЭПа.

Ибо в конечно счете важны сегодня не НЭП как теоретическая модель, а НЭП как объективный процесс и те уроки, которые можно извлечь из опыта его развития и упразднения.

И начать следует с итогов новой экономической политики, ибо именно они послужили одним из оснований свертывания НЭПа вместо, казалось бы, его углубления и развития.

Итоги НЭПа: динамичный рост или вероятность застоя?

Начиная с 30-х годов, из книги в книгу, из статьи в статью переходили данные об итогах новой экономической политики, служа длительное время для оправдания отмены этой политики как выполнившей свои задачи и функции, а в последние четыре года свидетельствующие о нецелесообразности этой отмены.

НЭП вводился потому, что прежняя экономическая политика оказалась несостоятельной. Первейшей целью НЭПа являлось хозяйственное возрождение страны. Попытаемся в свете этой цели посмотреть на те итоги нэповского развития, которые зримо обнаруживают себя к 1925-1927 гг.

Самый общий итог НЭПа состоял в том, что промышленное и сельскохозяйственное производство достигло уровня 1913 г., когда Россия в экономическом отношении занимала 5-е место в мире и играла выдающуюся роль на мировом рынке хлебопродуктов.

Чтобы конкретизировать представление об успехах НЭПа, воспользуемся данными из работ того времени, когда НЭП еще не был свернут.

Рост валовой продукции промышленности (рассчитанный в довоенных рублях и выраженный в процентах от уровня 1921/1922 гг.) составил: 1922/23 гг. – 30%; 1923/24 гг. – 31,5%; 1924/25 гг. – 17,6%; 1925/26 гг. – 37,3%; 1926/27 гг. – 13,5%.4

Впечатляющие темпы! При этом годовая выработка на одного рабочего крупной промышленности в 1925/26 гг. и в 1926/27 гг. (2394 руб. и 2574 руб.) превысила не только уровень 1913 г. (2162 руб.), но и 1915 г. и 1916 г. (2418 руб. и 2334 руб.), когда она была наиболее высокой.5

Что касается сельского хозяйства, то важнейшим итогом можно считать восстановление животноводческой базы: поголовье крупного рогатого скота уже в 1925 г. почти достигло уровня 1916 г., а в 1927 г. превысило его; поголовье мелкого рогатого скота к этому времени также превысило дореволюционный показатель.6

Это неудивительно: основные капиталы (до 65%) в годы НЭПа крестьянин направлял в животноводство.7

Приведенные цифры свидетельствуют об энергичном и стабильном развитии. Между тем находятся авторы, оспаривающие справедливость такого утверждения и отыскавшие против него статистически обоснованные аргументы. Обратимся к статье Г. Ханина «Почему и когда погиб НЭП». Согласно его расчетам, национальный доход СССР в 1928 г. был на 12-15% ниже уровня 1913 г., а в расчете на душу населения (с учетом роста последнего на 5%) уменьшился на 17-20%.8

Реальная годовая производительность труда (с учетом роста занятости в материальном производстве к 1927 г. на 11%) сократилась на 23% по сравнению с 1913 г., фондоотдача упала на 25%, а материалоемкость, напротив, выросла.9

С точки зрения Ханина, к концу 20-х годов «объективно складывалась ситуация практического застоя, ведь рост национального дохода оказывался меньше, чем рост населения…»10

Проанализировав состояние основных производственных фондов, Ханин сделал вывод о многократном отставании СССР от передовых стран Запада в области новейших производительных сил и перспектив экономической стагнации.11

Позиция Ханина однозначна: НЭП – кризисогенный период в развитии советской экономики. Кризисы подтачивали устои НЭПа и способствовали его гибели.

Для авторов «Основ советской экономической политики» важно было показать, что НЭП в основном решил проблему восстановления экономики страны. Они не стояли перед жесткой необходимостью объяснить отмену НЭПа.

Для Ханина же важно было показать, что отменен НЭП был не по злой воле бюрократии, не в результате заговора, а в силу своих внутренних противоречий и слабостей. По той причине, что в сложившемся виде он не отвечал целям масштабной технологической модернизации, в которой нуждалась страна. Перед Ханиным был налицо результат – отмененный НЭП, и нужно было его объяснить.

Столкновение различных оценок и подходов имеет тот смысл, что позволяет сформулировать проблему. Она состоит в том, что в 1925-1927 гг. НЭП в той форме, в какой он первоначально задумывался, выполнил свои функции, достиг предела. Задачи, стоявшие перед страной, были при помощи НЭПа в основном решены.

Новые задачи требовали поиска форм и методов углубления НЭПа, его корректировки применительно к изменяющимся условиям. Этого не произошло, НЭП был просто отброшен. И потому НЭП нужно проанализировать не только под углом зрения его итогов, которые могут интерпретироваться весьма различно, но и как объективный процесс во всех его противоречиях.

Аграрная революция или индустриальная?

Можно спорить о том, в чем состояло истинное содержание ленинского замысла НЭПа, какая из трактовок наиболее правильна. Но не следует забывать, что ленинское видение НЭПа – не более, чем теоретическая модель, в меру реалистическая, в меру абстрактная, в меру реализуемая, в меру нет.

И исходить при анализе нэповского развития нужно не из теоретической модели, соотнося ее с  практикой и ею проверяю практику, а, наоборот, из реалий экономического развития страны по окончании Гражданской войны.

Если же спуститься на почву объективного законосообразного развития экономики, придется признать: Россия 1921 г. должна была решать те же самые экономические и социальные задачи, что и в 1913 г., 1909 г., 1900 г. Революция не отменила эти задачи и ничего не создала взамен. Она лишь усложнила многократно их решение.

Задачи же, обусловленные тем, что российский капитализм кануна революции далеко не исчерпал своих возможностей, более того, находился на пути превращения в составную часть еврокапитализма, оставались прежними.

Они состояли в относительно параллельном, сравнительно сбалансированном осуществлении комплекса аграрных преобразований на почве расширяющегося земледельческого прогресса и в структурной перестройке промышленности на почве масштабной технологической модернизации.

Подобно другим странам, дореволюционная Россия вступила (хотя и с опозданием) в фазу технологической модернизации, наиболее энергично обнаружившей себя в предвоенные годы. Эффект второй промышленной революции (создание химической и электротехнической промышленности, революция в транспорте) сказались и на нашем отечестве.

В отличие от других стран, Россия позже приступила к решению аграрного вопроса. Но и он, при всей своей сложности и запутанности, получив импульсы к развитию от революции 1905-1907 гг., начал находить решение на пути земледельческого прогресса и эволюционных преобразований.12

Шесть лет непрерывных, разорительных военных действий, три года коммунистического экспериментирования в ожидании мировой революции прервали естественное развитие отечественной экономики, развитие, совершавшееся отнюдь не бескризисно, но находившее пути преодоления возникавших противоречий. Переход к НЭПу должен был повернуть экономику к нерешенным задачам. Они, повторю, состояли в модернизации производительных сил и одновременно в довершении аграрных преобразований.

Каждая из этих задач  в отдельности, если оценивать их в сравнении с европейским опытом, имела эпохальный характер, занимала даже у самых передовых стран не одно десятилетие. Характерной чертой европейского капитализма, точнее стран «первого эшелона», было то, что земледельческий прогресс и аграрная революция в них предшествовали и сопутствовали длительному промышленному подъему.

Отличительной особенностью дореволюционной России была перевернутость этих слагаемых экономического развития. В ней индустриальный подъем, равный по темпам европейскому и даже превосходивший его, совершался длительное время при отсутствии адекватного по масштабу земледельческого прогресса.

Шесть лет войны поставили экономику страны  в такое «правильное» состояние, когда ее рост мог быть обеспечен прежде всего за счет подъема сельского хозяйства, а оно, в свою очередь, предполагало продолжение и завершение аграрной революции.

И потому Россия 1921 г. оказалась ценой колоссальных жертв и потрясений перед  возможностью вполне европейского пути: сначала главным образом земледельческий прогресс и последовательные аграрные преобразования, затем на этой почве постепенный, длительный, энергичный промышленный подъем, сопровождающийся вместе с тем технологической модернизацией.

Каким образом пошло развитие в реальности?

Начну с аграрных преобразований. Для понимания их характера важны данные об условиях реализации крестьянином своего права собственности: права свободно распоряжаться землей, орудиями труда, произведенной продукцией.

Возьмем данные об обеспеченности землей и скотом, ибо именно эта проблема считалась камнем преткновения для миллионов крестьян до революции. Сопоставление данных за 1922 г. и 1926 г. явно свидетельствуют о неуклонном, хотя и недостаточно быстром росте числа хозяйств, увеличивших посевы, рабочий скот и коров.13

При этом процент хозяйств, увеличивших посевы, в 1,5-2 раза превышал процент хозяйств, уменьшивших их.14 Процент же хозяйств, перешедших в высшие группы, сравнительно с перешедшими в низшие группы, был выше в 1,5-3 раза.15

Рост обеспеченности крестьянских хозяйств основными производственными фондами свидетельствовал о восстановлении хозяйственных возможностей крестьянства. То обстоятельство, что более энергичным был рост у хозяйств высшей группы,16 говорит об укреплении в сельскохозяйственном производстве позиций торгово-предпринимательского крестьянства.

В этой связи возникает необходимость в данных, более полно характеризующих условия и возможности предпринимательской активности этой части крестьянства.

Классическими условиями предпринимательства в земледелии являются приобретение земли и наем рабочей силы. Что касается первого из них, то в нашей стране оно могло существовать лишь в форме аренды, т. к. купля-продажа земли исключалась.

Согласно данным динамических переписей,17 среди хозяйств с посевами от 10,1 до 16 дес. землю в
1926 г. арендовали: в потребляющей полосе18 12,6% (сравнительно с 5,7% в 1925 г.), в производящей полосе19 60,2% (сравнительно с 46, 3% в 1925 г.); среди хозяйств с посевами от 16,1 до 25 дес. землю в 1926 г. арендовали: в потребляющей полосе 10,5%, в производящей – 82,4%; с посевами свыше 25 дес. в производящей полосе арендовали землю 92,2% хозяйств.

Закономерность очевидна – чем выше размер хозяйства, чем больше ориентация на производство в крупных размерах, тем больше потребность в увеличении земельного фонда как в условии торгово-предпринимательского роста, укреплении рыночного потенциала хозяйства.

Вместе с тем можно обнаружить еще одну закономерность, свидетельствовавшую в пользу роста рыночных тенденций среди хозяйств высшей группы. Она выражалась в том, что в стремлении перейти в более высокую группу, занять более прочные позиции на рынке хозяйства производящей полосы с посевами от 6,1 до 16 дес. брали в 1925-1926 гг. в аренду до 1/4 и 1/3 имевшихся у них земель, в то время как хозяйства с посевами свыше 25 дес. арендовали дополнительно 5-10% земель.20

Приведенные цифры говорят о стремлении крестьянства высших групп к удовлетворению хозяйственного интереса, к проявлению инициативы и предпринимательского риска, к расширению возможностей производственного роста. Последний, однако, является слагаемым целого ряда факторов, одним из которых выступает наем рабочей силы.

Наем рабочей силы в сельском хозяйстве (легализованный официально лишь в 1925 г.) соответствовал интересам всего крестьянства, т. к. его применяли не  только в хозяйствах высших групп, но и в низших.21

Как это ни покажется странным, хозяйства высших групп применяли наем рабочей силы отнюдь не в таких масштабах, какие рисуются воображению человека, воспитанного на ненависти к кулакам-эксплуататорам. К примеру, в потребляющей полосе среди хозяйств с посевами от 16,1 до 25 дес. наем в 1926 г. применяли лишь 36,8%, что оказалось даже ниже уровня 1925 г. (45%). Среди аналогичных хозяйств производящей полосы наем в 1926 г. применяли 36,3% против 21,5% в 1925 гг.22

Вывод очевиден: расширение численности товаропроизводящего, торгово-предпринимательского крестьянства отнюдь не было тождественно росту земледельческого капитализма. Напротив, тот факт, что наем рабочей силы, присущий этим хозяйствам, был относительным (т. е. далеко не всеобъемлющим), имел сильно колеблющийся диапазон,23 свидетельствует о преимущественно трудовом характере крестьянского предпринимательства середины 20-х годов.

О том, что эксплуатация в хозяйствах высшей группы явно не носила ярко выраженного характера, тем более не была массовой, свидетельствует и то, что денежные поступления от сдачи земли, инвентаря и скота в общем валовом доходе этих хозяйств занимали буквально ничтожную долю.24

Общий вывод может быть таков: развитие крестьянского хозяйства в условиях НЭПа носило характер аграрной революции, похожей по содержанию, формам, результатам на те, что уже совершились в Западной Европе и Америке, и вместе с тем замыкавшей те аграрные преобразования, что были начаты в рамках столыпинской реформы.

По своему содержанию аграрная революция 20-х годов состояла в выделении из массы крестьянства слоя товаропроизводящего, предпринимательского крестьянства, потенциально готового к оформлению в особый класс фермеров. При этом фермеризация отнюдь не была тождественна росту капитализма в деревне. Напротив, в том виде, в каком она проходила, она скорее подтверждала правоту сторонников теории трудового характера крестьянского хозяйства, нежели взгляды представителей ортодоксального русского марксизма.

Реальная проблема заключалась не в том, что развитие слоя «хозяйственных мужичков» якобы угрожало судьбе социализма, а в том, каким образом аграрная революция должна была и могла соотнестись с революцией индустриальной.

Поясню. Отличительной особенностью индустриализации дооктябрьской России было то, что совершалась она при наличии такого условия как монопольное положение России на мировом рынке хлебопродуктов. Это гарантировало стране такой приток иностранных капиталов, который, восполняя отсутствие национальных средств, способствовал энергичному промышленному подъему, обеспечивал технологическую модернизацию и структурную перестройку.25

В той мере, в какой проблема модернизации производительных сил возникла перед страной в 20-е годы вновь, возникла и проблема ее важнейшего условия.

Как, за счет каких источников осуществить эту масштабную модернизацию?

В какой мере целесообразно и допустимо привлечение иностранного капитала?

Сможет ли аграрный сектор обеспечить такой масштаб экспорта, который явится условием стремления иностранного капитала к инвестициям в СССР?

Достаточен ли торгово-предпринимательский потенциал крестьянства высших групп для того, чтобы и расширяющийся внутренний рынок насытить, и достичь монопольного положения на мировом зерновом рынке?

Чтобы получить ответ на последний вопрос, являющийся исходным для ответов на предыдущие, нужно дать анализ условий и возможностей роста капиталоинтенсивности фермерских хозяйств как предпосылки расширения предпринимательских возможностей.

Обратимся с этой целью к крестьянским бюджетам за 1924-1925 гг. Расчеты показывают, что текущие хозяйственные затраты в это время в хозяйствах от 8 дес. и выше составили 50% от валовой продукции сельского хозяйства.26

Остальная часть валового дохода (за вычетом налогов) шла на удовлетворение личных потребностей крестьянина. Вопрос в том, достаточен ли 50% уровень расходов на накопление для расширенного воспроизводства крестьянского хозяйства, причем в масштабах, адекватных энергичному промышленному подъему и экспансии на мировой рынок?!

Дело в том, что трудовое крестьянское хозяйство имеет, как это доказывал А. В. Чаянов, пределы роста капиталоинтенсивности, определенные внутренним строением такого типа хозяйств, основным хозяйственным равновесием тягостности труда и потребностей семьи, вытекающей отсюда мотивацией хозяйственной деятельности.27

Чтобы ответить на вопрос о достаточности 50% нормы накопления, нужно выяснить, какую роль хозяйства высшей группы28 играли в производстве товарного хлеба.

В общем сборе зерновых по стране они давали, по моим расчетам, 21,7%29. Их доля в производстве товарного хлеба была, очевидно, раза в полтора выше и достигала, предположительно, 32-35%.

Это, безусловно, достаточно высокая доля,  если учесть, что доля хозяйств этого типа в общей массе крестьянских хозяйств составляла не более 6%.

Если 6% товаропроизводителей дают 32-35% товарной продукции, то это свидетельствует о сравнительно высокой эффективности этих хозяйств. Но дает ли это основание полагать, что эти хозяйства могли при существовавших условиях увеличить выпуск товарной продукции, довести ее долю до 70-80% и более?!

Были ли у этих хозяйств стимулы и возможности для перехода от типа капиталоинтенсивности, определявшегося состоянием хозяйственного равновесия трудового хозяйства, к типу капиталоинтенсивности, присущему фермерскому (полутрудовому, полукапиталистическому) хозяйству?

Хозяйственное развитие толкало товаропроизводящее крестьянство за пределы возможностей чисто трудового хозяйства. В перспективе движение по этому пути привело бы к образованию особого класса фермеров, который, по типу американских фермеров, мог бы, очевидно, кормить всю страну. Этого, как известно, не произошло.

Здесь важно отметить те чисто экономические условия, что препятствовали подобному варианту эволюции крепкого крестьянства. Это, прежде всего, отсутствие возможностей свободной купли-продажи земли, которая, будучи условием мобилизации земельного фонда, играет важную роль в снижении издержек производства, обеспечении роста специализации земледельческого производства и на этой почве в обеспечении роста товарности всего сельского хозяйства.

Это, вместе с тем, отсутствие возможностей для более свободного выбора сельскохозяйственных культур для производства и условий и форм реализации произведенной продукции.

Это, наконец, крайне низкая техническая оснащенность аграрного производства и невозможность осуществить при сложившихся в то время условиях его техническую и технологическую модернизацию.

И дело здесь, очевидно, не только в том, что отечественная промышленность не могла предложить крестьянину достаточного количества техники. Дело, видимо, и в том, что накопляемых в крестьянских хозяйствах средств явно не хватало для обеспечения действительно  энергичного подъема сельского хозяйства.

Согласно статистике, ежегодный прирост капиталов в сельском хозяйстве в 1923-1926 гг. составлял соответственно 2,8%, 3,1%.30

В хозяйствах высшей группы прирост капиталов был выше. По данным обследования М. Я. Феноменова, в таких хозяйствах можно было наблюдать прирост имущества за год в размере от 8 до 16% от основного капитала, в среднем же 11%.31

Логично утверждать, что общество страдало не от чрезмерного развития уже «капиталистых» крестьян, а, наоборот, от их недостаточного развития. Та же часть крестьянства, что составляла его наиболее хозяйственную крепкую часть, страдала от отсутствия условий для более полной реализации растущих торгово-предпринимательских возможностей.

Допустимо предположить, что эта часть крестьянства, исчерпав возможности чисто трудового хозяйства, готова была принять на себя тяготы предпринимательства при условии известных гарантий со стороны общества.

Общество же, напротив, явно не было озабочено этой проблемой. Общество в лице ВКП (б), монополизировавшей право на власть и на выражение общественного мнения, занято было иной, куда более принципиальной, как казалось тогда, проблемой.

Именно, проблемой широкомасштабной и форсированной индустриализации, призванной поставить СССР в один ряд с крупнейшими державами Запада, сделать Союз экономически могучим и независимым, создать, наконец, в стране экономический фундамент социализма. Если с этой проблемы снять идеологический камуфляж, то увидим, что задача достичь вершин индустриализма оказывалась продолжением подобной задачи в довоенный период.

Начатая еще во второй половине XIX в., динамизировавшаяся на почве цикла технологических нововведений и прилива иностранных капиталов промышленная революция в России не достигла по причине революционных потрясений своих конечных форм.

В условиях сравнительно мирного развития и успешного восстановления народного хозяйства задача индустриализировать страну и тем самым ускорить муки родов социализма явилась как естественная, как само собой разумеющаяся цель, в которой никому не дано сомневаться. И в желательности этой цели, и в ее оправданности никто не сомневался.

Сомнения и расхождения начинались тогда, когда речь заходила об условиях и средствах достижения этой цели, о цене, которую обществу придется заплатить.

О том, что придется платить, сомнений, кажется, тоже не было. Проблема была в том, кому, в какой форме и сколько нужно будет заплатить за то, что страна достигнет вершин человеческой цивилизации в относительно кратчайшие сроки.

Были, следовательно, варианты. Свершился же из них один, известный своими результатами и не удовлетворяющий вполне даже самых последовательных апологетов.

Был вариант, связанный, как полагают, с именем Н. И. Бухарина – «бухаринская альтернатива», но он не удался.

Был вариант экономического развития, моделировавшийся Н. Д. Кондратьевым, но и он не прошел.

Почему же реализовался именно тот, что случился, тот, которым десятилетия восхищались, а сегодня содрогаемся от его последствий?!

Здесь, очевидно, начинаются проблемы политики – области, в которую мы долгие годы боялись вторгаться и которую до сих пор по существу не знаем. На тему той роли, которую политика сыграла с экономикой во второй половине 20-х годов, написано, кажется, уже немало.

Благодаря С. Коэну, Э. Карру, Р. Такеру и их советским последователям, мы теперь знаем, что это И. В. Сталин со своими единомышленниками (Г. Орджоникидзе, В. В. Куйбышевым, С. М. Кировым, В. М. Молотовым, М. И. Калининым и др.) виноват в той трагедии, что разыгралась в нашей стране на рубеже 20-30-х годов.

Но ни в одной из известных мне работ по истории политической борьбы в 20-е годы нет попытки представить ее не просто и не только как борьбу личностей (что само по себе крайне интересно, но явно недостаточно), а как соотношение известных тенденций, как столкновение определенных форм политического устройства, как противоборство состоявшегося и несостоявшегося типов государственности.

Вот в чем проблема, которую до сих пор не замечают, и которую я бы назвал проблемой брюмера и термидора.

Термидоризация или брюмеризация?

Одним из первых о термидоре применительно к русской революции заговорил Н. В. Устрялов. В известном пражском сборнике 1921 г. он, напомнив читателям, в чем состояла сущность французского, классического, термидора, заявил, что грядет «русский термидор». Термидор для Устрялова 1921 г. – и «перерождение тканей революции», и «приспособление лидеров движения к новой его фазе», веяние которой в России «как будто уже чувствуется».32

Что именно понимал Устрялов под русской версией термидора? «Начинается «спуск на тормозах» от великой утопии к трезвому учету обновленной действительности и служению ей…».33

Так виднейший представитель отечественного либерализма оценил провозглашение и начало новой экономической политики. И судя по всему, он верно оценил ленинский замысел. Он не строил иллюзий относительно буржуазной природы мер хозяйственного возрождения страны. И потому, очевидно, рассчитывал, что начавшаяся эволюция коснется не только экономики.

Проблема термидора оказалась одной из центральных в идейной полемике 20-х годов34. Обсуждение термидорианской проблематики в наше время приобрело некоторые новые черты. И потому допустимо исходить из более широкой версии термидора, чем это представлялось в начале 20-х годов.

Если подходить к истории 20-х годов с позиций нашего времени и знания, нужно признать: введение НЭПа, расширение и упрочнение многоукладной экономики, становление и развитие многосубъектной собственности должно было неизбежно вызвать рождение многообразия хозяйственных и социальных интересов. Подавляемые в условиях Гражданской войны, на почве НЭПа они рано или поздно должны были о себе заявить.

Уже в 1922 г. они проявили себя в форме протеста против чрезмерных, как крестьянину казалось, налогов, в виде критики совхозов и претензий на раздел их земель.35 В крайне острой форме вооруженного восстания проявил себя протест крестьянства в августе 1924 г. в Грузии, где сельское население выступило против нарушений законности административного производства и злоупотреблений местных властей.36

Сознавая необходимость дать крестьянину возможность проявить свой политический интерес, верхушка ВКП(б) провозгласила в 1925 г. «новый курс» в деревне. По сути он должен был дополнить НЭП полити-чески.

Предполагалось, что выборы в советы, проводимые в рамках нового курса, дадут возможность крестьянству избрать своих представителей, тех, кто будет защищать и производить в жизнь их интересы. Тем самым создавалась возможность более широкого, чем прежде, представительства различных категорий крестьянства в местных органах власти.

Учитывая, что к 1925 г. крестьянство в основном хозяйственно восстановило себя, то на первый план стали постепенно выходить проблемы активизации крестьянского предпринимательства. И в этом были заинтересованы отнюдь не только кулаки.

Допустимо предположить, что вновь избранные советы могли оказаться выразителями не только послушного сельского пролетариата, но и тех слоев крестьянства, которых не удовлетворяла официальная аграрная политика. Они, следовательно, могли оказаться формой противостояния диктатуре ВКП(б) в деревне.

 Этому не дано было свершиться, ибо деревенские коммунисты сорвали выборы в советы. Об этом хорошо писал Ю. Голанд,37 и потому нет нужды повторяться.

Подчеркну то, о чем не сказал Ю. Голанд. Выборы советов по новому курсу могли бы положить начало термидоризации в социально-политической сфере, могли бы создать стартовые условия для превращения низовых сельских советов в нечто, подобное коммунам в Западной Европе. Этого не произошло. Термидоризация экономики не получила продолжения в политике.

Термидоризация политики, понимаемая как медленная, плавная эволюция по пути парламентской демократии европейского типа, даже не началась. Не состоялся вариант, который, будучи осуществлен, мог бы, очевидно, предоставить нашей стране возможность развития более сбалансированного и мягкого, не отягощенного преступлениями и жертвами. Не состоялся тип государственности, который, именуясь советским, был бы, очевидно, скорее похож на парламентский.

Во всяком случае допустимо предположить, что, будучи формой выражения действительных, а не мнимых интересов крестьян различных категорий, имея по причине преобладания сельского населения влияние в обществе, сельские советы могли бы, возможно, явиться не только органами власти, но и самой властью.

Почему не прошел термидор?

Потому, что удался брюмер!

Кажется, никто из исследователей политической борьбы 20-х годов для ее характеристики не использовал термина брюмер. В действительности об этом, сами того, вероятно, не замечая, писали уже многие. Ибо брюмер – не что иное как захват власти в партии и государстве группой Сталина, которая, меняясь на разных этапах по персональному составу, обеспечила диктатуру узкого слоя бюрократической верхушки.

И начинался брюмер еще при жизни Ленина. Свидетельство тому – его «Письмо к съезду», отражающее беспокойство вождя относительно борьбы между фракцией Сталина и Троцким.

Трудно сказать, осознавал ли больной Ленин опасность брюмеризации власти и того, что это может оказаться роковым для термидора в экономике, т. е. для НЭПа.

А вот его идейный оппонент Устрялов одной, вроде бы, случайной фразой, можно сказать, дал ключ к пониманию истоков брюмеризации. Оценивая нэповские лозунги, он их лапидарно обозначил как «экономический Брест большевизма».38

Если вспомнить историю Брестского мира, то увидим: в сознании партийной массы он воспринимался как отступление от прямой линии мировой революции, которое нужно было поскорее преодолеть. Он воспринимался как поражение, которое желательно было поскорее изжить на путях разжигания социалистического пожара.

Тот же самый стереотип сработал по отношению к НЭПу. Последний значительной частью партийцев воспринимался как отступление от светлых идеалов социализма, как их крах. И потому неудивительно, что в партийной печати, не успел еще НЭП встать на ноги, стали появляться статьи, предупреждающие против излишне серьезного к нему отношению.

Так, в «Спутнике коммуниста» (орган МК РКП(б)) вполне определенно заявлялось: «Должно быть выяснено более точное отношение к НЭПу. Всерьез и надолго не следует понимать в смысле десятилетий. Рамки НЭПа должны определяться не только практическими потребностями момента, но и условиями формирования настроений пролетарских масс мира».39

Стоило ли действительно всерьез принимать слова Ленина о том, что НЭП «всерьез и надолго», о том, что он будет измеряться десятилетиями, если на XI съезде РКП(б) он сам заявил об окончании отступления и начале наступления?!

И потому справедливым будет сказать, что истоки брюмеризации – в неприятии НЭПа-термидора. В 1923 г. вокруг Сталина сплотились те, для кого НЭП был тактикой, временной мерой, для кого НЭП нужно было непременно держать в государственной узде и со временем так затянуть последнюю, чтобы НЭП удушить.

И если поначалу они не проявляли своих намерений открыто, если среди них находились временами колеблющиеся, это не значит, что они в то время желали НЭПа всерьез и надолго и лишь затем, с его успехами, решили от него отказаться. Они потому и выступили группой, чтобы удобнее было, несмотря на НЭП, вести страну по пути социалистического выбора, склоняя к нему и другие народы.

Нужно было только время, момент, чтобы вернуться на правильный путь и отбросить НЭП как несостоятельный и уже не нужный. И случай представился в 1925 г.

К этому времени развернулась аграрная революция и торгово-предпринимательское крестьянство стало заявлять о своих экономических интересах. Вместе с тем оно не смогло воспользоваться новым курсом и, преодолев сопротивление деревенских коммунистов, сделать советы своими. Настал момент выбора.

Недостающее звено: «победа социализма в одной,

отдельно взятой стране»

Выбор был сделан в ходе борьбы сталинской группировки с Троцким. И оказался резюмирован в теории победы социализма в одной, отдельно взятой стране.40 Ее появление было обусловлено по меньшей мере двумя причинами.

Во-первых, стремлением Сталина найти идеологическую альтернативу позиции Троцкого о возможности построения социализма в СССР только в результате международной социалистической революции.

Во-вторых, его стремлением компенсировать разочарование, возникшее среди значительной части рабочего класса и беднейшего крестьянства на почве поражения мировой революции и несоциалистического хода НЭПа, приближением конечных целей социализма. Об этом хорошо написано в монографической работе венгерских историков Л. Белади и Т. Крауса «Сталин»,41 и потому нет смысла повторять их аргументы.

Важно проследить, каким образом выдвижение и затем всеобщее одобрение этой идеологической линии сказались на новой экономической политике.

Поскольку осуществление выдвинутой цели мыслилось в условиях тотального капиталистического окружения, необходимы были гарантии против насильственного свержения первого в мире социалистического строя.

Они виделись на пути создания сильных вооруженных сил, для чего нужна была мощная индустрия.

Поскольку социализм приходилось строить в мелкокрестьянской стране, в условиях численного преобладания класса мелких товаропроизводителей, не склонных по своей экономической природе к социализму, нужны были гарантии, обеспечивающие экономическое господство рабочего класса. Они виделись на пути создания базы крупной промышленности.

Поскольку цели мировой пролетарской революции сохранялись,42 но их нужно было приблизить, задача индустриализации страны мыслилась как догнать и перегнать развитые капиталистические страны. Это, казалось, сможет побудить рабочий класс Запада к революционным действия против прогнивших буржуазных правительств и энергичному следованию по пути страны Октября.

Таким образом, цель – окончательное построение социализма в одной, отдельно взятой стране – ставилась в зависимость от осуществимости исключительно одного условия – полномасштабной и форсированной индустриализации. Последняя приобретала столь исключительное значение, что оказывалась тождественна цели. Тем самым задача, являвшаяся исторической миссией капитализма, составлявшая, по общеисторической логике, предпосылку движения к социализму, превращалась в свою противоположность – в исключительную и всеобъемлющую цель последнего.

Подобное оборачивание предпосылки в цель (перемена мест слагаемых) должно было, очевидно, привести либо к иной, отличной от общеисторической, логике развития, либо к полному перерождению хода социалистических преобразований по образу и подобию эпохи первоначального накопления.

Вместе с тем выдвижение на первый план задачи во что бы то ни стало достичь вершин индустриализма обнажало неизбежно ее соотношение с задачей довести до конца аграрную революцию, которая единственно могла состоять в выделении из крестьянства особого класса фермеров с одновременным выделением лишнего, пауперизующегося, сельского населения.

Соотношение между ними имело принципиальное значение, начиная с 1861 года. К началу XX века Россия созрела для сравнительно параллельного и сбалансированного осуществления революций аграрной и индустриальной.

События 1905-1907 гг. ускорили переход к такому типу экономического развития, при котором это стало возможно и осуществимо, что продемонстрировали предвоенные годы.

1925 год положил начало такой модели экономического роста, которая по соотношению индустриальной и аграрной революций имела место в России до революции 1905-1907 гг. Центральной проблемой оказывалась при этом проблема источников индустриализации. В сознании руководителей страны она отразилась как эпохальная и судьбоносная.

Характерно признание А. И. Рыкова: «Судьба Октябрьской революции и практическое разрешение вопроса о строительстве социалистического общества связаны с тем, сумеем ли мы найти необходимые средства для перестройки всего хозяйства на базе крупной промышленности и целесообразности их затратить. Поэтому вопрос об источниках накопления, т. е. о том, откуда и в каком размере могут быть получены эти средства, является определяющим для всей политики нашей партии на предстоящий период.43

Председатель Совнаркома отмечал следующие возможные источники финансирования индустриализации: а) внутрипромышленные накопления; б) использование доходов других отраслей народного хозяйства путем перераспределения через госбюджет и кредитную систему; в) использование сбережений населения.44

Г. Сокольников же говорил о таких источниках, как привлечение долгосрочных заграничных займов и развертывание сельскохозяйственного экспорта.45

На какие из этих источников можно было реально опереться?

По признанию самого Сокольникова, привлечение займов – вариант исключенный. Отказавшись признать царские долги и необходимость уплаты по ним, большевистское руководство закрыло для страны возможность широкомасштабного использования иностранного капитала в деле технологической модернизации и структурной перестройки экономики.

Невозможность использовать иностранный капитал – в форме ли займов, или концессий – для роста производительных сил должно было, по логике вещей, обострить проблему поиска источников накопления внутри страны. Что они могли дать?

Рассмотрим их по очереди.

Начнем с возможностей внутрипромышленного накопления. За 1924-1926 гг. приток средств из промышленности в госбюджет составил 567,3 млн. руб., расходы же на промышленность – 733,2 млн. руб.46, что явно свидетельствует против использования внутрипромышленных накоплений в качестве основного или решаемого источника.

Обратимся к сбережениям населения, которые в начале века в развитых странах активно использовались,  через банковскую систему, для инвестирования в производство.

На 1 октября 1926 г. общая сумма сбережений, вложенных в государственные сберкассы, составила приблизительно 90 млн. руб., что было равно 6% остатка вкладов, имевшихся на 1 января 1914 г. При этом если до войны крестьянские вклады достигали 28,5% всех вкладов, то на 1 января 1923 г. они составили 2,4%.47

Это значило, что на сбережения населения рассчитывать не приходилось. Они были крайне незначительны, чтобы использовать их для масштабной индустриализации. И они вряд ли могли увеличиться, т. к. основная масса населения – крестьянство – либо не доверяла государству хранить свои сбережения, либо по существу не имела их в достаточном количестве.

Что оставалось? Перераспределение средств из других отраслей народного хозяйства, а также развертывание сельскохозяйственного экспорта. Последний в принципе был возможен только в том случае, если бы был обеспечен такой рост земледельческого, прежде всего, производства, который гарантировал бы стране устойчивое доминирование на мировом рынке хлебопродуктов.

Это, по логике вещей, предполагало покровительственную политику (при помощи ссудного кредита и налоговых льгот) в отношении производителей товарного хлеба, т. е. крестьян-предпринимателей.

Между тем такой источник накопления, как перераспределение средств, мог вообще существовать только за счет перераспределения средств, поступавших из сельского хозяйства. Рост же поступлений обеспечивался главным образом при помощи налогового винта.

Существовал таким образом замкнутый круг. Один источник – заграничные займы – был исключен. Два – внутрипромышленное накопление и сбережения населения – носили крайне ограниченный характер.

Еще два – развертывание сельскохозяйственного экспорта и перераспределение средств из сельского хозяйства – предполагали полярно противоположные типы отношения к этой отрасли экономики.

Ставка – индустриализм любой ценой и на этой почве социализм в отдельно взятой стране – требовала разорвать этот порочный круг. Разрывать начали путем перекачки средств из сельского хозяйства. Здесь тоже могли быть варианты.

Целесообразно было, изменив налоговую и ценовую политику, стимулировать рост товарного хлеба и технических культур, а затем на этой основе косвенными методами извлекать растущую у фермеров прибыль.

Принят, однако, был противоположный вариант. По утвержденным на 1926-1927 г. новым ставкам сельскохозяйственного налога бедняцкие хозяйства (5 млн. дворов, 21% всех хозяйств) освобождались от уплаты налога. Маломощные хозяйства (11 млн. дворов, примерно 46% всех хозяйств) должны были уплатить 2% объема налога (по 6 руб. 70 коп. на хозяйство).

Зажиточносередняцкие хозяйства (5 млн. дворов) должны были уплатить 51% (по 20 руб. с хозяйства), и богатые хозяйства (3 млн. дворов, 12% всех хозяйств), платя по 51 руб. со двора, должны были дать 47% всего налога48.

Намерения казались авторам такой политики самыми благими: надеть узду принудительного государственного регулирования на быстро растущую буржуазную верхушку деревни, ограничить ее хозяйственный рост, выкачать из нее средства на развитие промышленности. И все это во имя строительства социализма в одной стране, во имя цели, ради которой поколения революционеров шли в тюрьмы, на каторгу, в ссылку, ради которой делали революцию, воевали, голодали, гибли, умирали, жертвовали семьей, любовью, дружбой.

Результат превзошел все ожидания. Он оказался прямо противоположным. Товаропроизводящее крестьянство утратило интерес к активизации хозяйственного развития. И вместе с тем не желало сдавать хлеб государству, которому не доверяло. Начался хлебозаготовительный кризис, возникший как результат ошибочной политики государства по отношению к крестьянству.

Попытка осуществить государственную монополию методами принудительного регулирования оказалась несостоятельной. Руководство страны само себя загнало в тупик, выход из которого мог состоять либо в отступлении, в коренном изменении политики, либо в наступлении, т. е. в продолжении линии на установление государственной монополии в сельском хозяйстве, но уже методами принудительного, насильственного изъятия, т. е. в форме продразверстки. К этому и перешли, дополнив разверстку раскулачиванием и коллективизацией.

Тем самым с НЭПом  было покончено.

Неужели этого нельзя было предвидеть?! Отнюдь.

Еще в 1925 г. сторонники сталинской фракции хорошо понимали, к чему может привести нажим налогового винта. И потому отвергли предложения оппозиции на этот счет. Но уже в 1926 г. предложение об увеличении налогового бремени на верхушку крестьянства было принято, создав предпосылку хлебозаготовительного кризиса.

В чем причина такого поворота? Прежде всего это боязнь последовательного хода аграрной революции и возникающих на ее почве, как казалось, реставрационных тенденций. Всем тогдашним вождям, за исключением, быть может, Н. И. Бухарина, представлялось, что с противоречиями аграрной революции можно бороться посредством упразднения дурных ее сторон и одновременного сохранения положительных.

Все они желали видеть  рост сельскохозяйственного производства, но не желали, чтобы его давал крестьянин-предприниматель, т. к. это противоречило формулам марксизма и идеалам Октябрьской революции. И все они готовы были, рано или поздно, начать отходную НЭПу.

Пока в высшем руководстве был относительный баланс сил, пока рационалистическое отношение к НЭПу являлось аргументов в борьбе, всякая попытка торпедировать неловкой мерой НЭП пресекалась оппонентами и оканчивалась неудачно.

Как только в 1925-1926 гг. новая оппозиция была разгромлена, как только изменился баланс сил в верхах и брюмеризация власти вступила в решающую фазу, Сталин получил возможность проводить политику удушения аграрной революции, вместе с ней – удушения НЭПа.

Таким образом, теория окончательной победы социализма в одной отдельно взятой стране сыграла роковую роль по отношению к НЭПу, заложив идеологические предпосылки его последовательного демонтажа.


1. См.: «Смена Вех». Сборник статей Ю. В. Ключникова, Н. В. Устрялова, С. С. Лукьянова, А. В. Бобрищева-Пушкина, С. С. Чахотина и Ю. Н. Потехина. Прага, 1921.

2. См.: И. Иванов. К программе Коминтерна. «Спутник коммуниста». 1923, № 19, стр. 156.

3. См.: Бюллетень Народного комиссариата иностранных дел. № 106, 19 декабря 1921 г., стр. 1.

4. См: Основы советской экономической политики. Ч. 1. – стр. 143. Поскольку у нас сложилось критическое отношение к официальной советской статистике, замечу, что в американской литературе того времени приводились аналогичные данные. В книге «Экономическая организация Советского Союза» сообщается, что в 1924-25 году рост промышленной продукции,  сравнительно с предыдущим годом, составил 48%, а в 1925-26 году по отношению к 1924-1925 году он вырос на 37% (Scott Nearing and Jack Hardy. The Economic Organization of the Soviet Union. N.-Y. Vanguard Press, 1927, p. 73).

5. См: Основы советской экономической политики. Ч. 1. – стр. 165. По расчетам американских авторов, если индекс 1921-1922 гг. взять за 100%, то в 1925-1926 гг. рост производительности труда составил 231,6% (Scott Nearing and Jack Hardy. The Economic Organization of the Soviet Union. N.-Y. Vanguard Press, 1927, p. 73).

6. См: Основы советской экономической политики. Ч. 1, стр. 71.

7. См: Основы советской экономической политики. Ч. 1,  стр. 72.

8. См: Г. Ханин. Почему и когда погиб НЭП. «ЭКО», 1989, № 10, стр. 70.

9. См: Г. Ханин. Почему и когда погиб НЭП. «ЭКО», 1989, № 10, стр. 71.

10. См: Г. Ханин. Почему и когда погиб НЭП. «ЭКО», 1989, № 10, стр. 77.

11. См: Г. Ханин. Почему и когда погиб НЭП. «ЭКО», 1989, № 10, стр. 77-78.

12. См.: Н. Рожков. Аграрный вопрос и землеустройство. «Современный мир», 1916, № 3, стр.71; Н. И. Бунаков. Судьбы земельного строя в России. Пг., Книгоиздательство «Мысль», 1918, стр. 9, 11.

13. См: Сборник статистических сведений по Союзу С. С. Р. 1918-1923. Труды Центрального статистического управления. Том XVIII. М., 1924, Отдел VI, Табл. 4, – стр. 116-117 (по данным 10%-й сельскохозяйственной переписи); Статистический справочник СССР. 1927. М., Издание ЦСУ СССР, 1927, Отдел П, Табл. 10, 11, 12,  стр. 78-85.

14. См: Статистический справочник СССР. 1927,  стр. 68, 72 (по данным выборочных наблюдений).

15. См: Статистический справочник СССР. 1927,  стр. 66, 70 (по данным выборочных наблюдений).

 16. В порядке доказательства приведем следующие расчеты. Процент хозяйств с обеспеченностью землей свыше 10 дес. вырос с 1922 г. по 1926 г. в 4 раза, в то время как процент хозяйств с землей от 4,1 до 10 дес. вырос в 2 раза. Процент хозяйств с 3 и 4 головами рабочего скота вырос в 1,5 раза; процент же хозяйств с 1 и 2 головами – на 1,2 и 3,7% соответственно. Процент хозяйств с 3 и 4 коровами вырос в 2,5-4 раза, с 2 коровами – в 1,5 раза, с 1 коровой – уменьшился на 5,2%. Данные для расчетов см: Сборник статистических сведений по Союзу С. С. Р. 1918-1923. Отдел XI, Табл. 4, стр. 116-117; Статистический справочник СССР. 1927, стр. 78, 81.

 17. См: Статистический справочник СССР. 1927, стр. 74.

 18. Потребляющая полоса включала в себя гнезда Ленинградской, Владимирской, Вологодской, Смоленской, Ярославской, Иваново-Вознесенской губерний.

 19. Производящая полоса – гнезда Рязанской, Тульской, Орловской, Саратовской губерний, Уральской области и АССР Немцев Поволжья.

20. См: Статистический справочник СССР. 1927, стр. 75.

21. И в потребляющей, и в производящей полосе процент хозяйств с посевами от 0,1 до 4 дес., применяющих наем рабочей силы, вырос в 1926 г., сравнительно с 1925 г., в 2-6 раз. По всем категориям хозяйств наем рабочей силы вырос: в потребляющей полосе почти в 2,5 раза, в производящей – в 4,5 раза (данные для расчетов см: Статистический справочник СССР. 1927, стр. 87).

22. См: Статистический справочник СССР. 1927, стр. 87.

23. К примеру, в 1925 г. в потребляющей полосе среди хозяйств с посевами 10,1-16,0 дес. наем использовали 6,2%, а среди хозяйств с посевами 16,1-25,0 дес. – 45,5% (см: Статистический справочник СССР. 1927, стр. 87).

24. Например, в хозяйствах с посевами свыше 16 дес. приход от продажи всех продуктов составил в 1924-1925 гг. 501,47 руб., от сдачи земли – 0,66 руб., от сдачи скота и инвентаря – 0,83 руб. (см: Статистический справочник СССР. 1927, стр. 138).

25. См: А. Г. Донгаров. Иностранный капитал в России и СССР. – М. Междунар. отношения, 1990,
стр. 8-41.

26. См: Статистический справочник СССР. 1927, стр. 134.

27. См: А. В. Чаянов. Крестьянское хозяйство. Избранные труды. М: Экономика, 1989, стр. 203, 368, 372, 384.

28. К таковым (по данным на 1926 г. по РСФСР) отнесены хозяйства с обеспеченностью: посевами от 8 дес. и выше (6%), рабочим скотом – 3-4 головы и выше (5,6%), коровами – 3-4 и более (8%) (см: Статистический справочник СССР. 1927, стр. 78, 81).

29. Расчет осуществлен следующим образом: на основании статистических данных определена была примерная численность хозяйств высшей группы (1 млн. 320 тыс.); затем – посевная площадь, находящаяся в их владении (17. 042. 000 дес.), и полученный с этой площади урожай (932 млн. пудов), что от общего сбора зерновых в крестьянских хозяйствах (4 млрд. 249, 1 млн. пудов) дает примерно 21,7%. Данные для расчетов взяты: Статистический справочник СССР. 1927, стр. 78, 156.

30. См: Статистический справочник СССР. 1927, стр. 166.

31. М. Я. Феноменов. Современная деревня. Опыт краеведческого обследования одной деревни (д. Гадыши Валдайского у. Новгородской г.) Ч. 1. Производительные силы деревни. М: Госиздат, 1925, стр. 192).

32. «Смена Вех». Сборник статей Ю. В. Ключникова, Н. В. Устрялова, С. С. Лукьянова, А. В. Бобрищева-Пушкина, С. С. Чахотина и Ю. П. Потехина. Прага, 1921, стр. 60-61.

33. «Смена Вех», стр. 61.

34. См: А. Зайцев. Об Устрялове, «неонэпе» и жертвах устряловщины. М. – Л., Госиздат, 1928.

35. См: Вяч. Шишков. С котомкой. Очерки. Москва-Петербург, «Круг», 1923, стр. 8, 40, 93.

36. См: А. Муджири. Жаркие дни далекого лета. «Литературная Грузия», 1990, № 3, стр. 156-175; а также «Официальный отчет делегации британских тред-юнионов, посетивших Россию и Кавказ в ноябре и декабре 1924 года». М.: Издательство ВЦСПС, 1925, стр. 278-280.

37. См: Ю. Голанд. Как свернули НЭП. «Знамя», 1988, № 10, С. 166-184.

38. «Смена Вех»,  стр. 54.

39. И. Иванов. К программе Коминтерна. «Спутник коммуниста», 1923, № 19, стр. 156.

40. См: И. В. Сталин. Сочинения. М: Госполитиздат, 1947, т. 7. стр. 199-205.

41. См: Л. Белади, Т. Краус. Сталин: Пер. с венг. М: Политиздат, 1989, стр. 120-152; см. также: М. А. Хевеши. «…В одной, отдельно взятой стране». «Рабочий класс и современный мир», 1989, № 3, стр. 179-185.

42. «Вперед, к мировому Октябрю, к мировой социалистической революции!» – таким призывом заканчивалась передовая «К 11-й годовщине Октября», помещенная на страницах журнала «Путь советов», органа Средне-Волжского областного исполнительного комитета советов («Путь советов», Самара, 1928, № 3, стр. 2).

43. XV конференция Всесоюзной Коммунистической партии (б). Стенографический отчет. М., 1926, стр. 108.

44. См: XV конференция Всесоюзной Коммунистической партии (б), стр. 108.

45. См: XIV съезд Всесоюзной Коммунистической партии (б). 18-31 декабря, 1925 г., Стенографический отчет. М.-Л; Госиздат, 1926, стр. 331.

46. См: XV конференция Всесоюзной Коммунистической партии (б), стр. 110.

47. См: XV конференция Всесоюзной Коммунистической партии (б), стр. 110-111.

48. См: Основы советской экономической политики. Ч. 1, стр. 224. В докладе А. И. Рыкова на XV партийной конференции даны несколько иные цифры: от налога освобождено 25% крестьян, верхушечная часть крестьянства определялась в 15% (см: XV конференция Всесоюзной Коммунистической партии (б), стр. 127).

3 октября 1991 года

Пока комментариев нет. Будьте первым!

Оставить комментарий


— обязательно *

— обязательно *