cheap bike jerseys

Two hours into the ceremony, Alfonso Cuaron's box office hit and visual marvel "Gravity" had accrued six Oscars, winning for cinematography, editing, score, visual effects, sound mixing and sound editing. mlb jerseys You can't get that readily from canned pineapple. It has to come from a fresh pineapple. So when you first buy your pineapple, one of the things you want to do is take it and put it in something and turn it upside down. ALICE MONSAERT: This piece of equipment is called the BOSU, B O S U. It stands for "both sides up," and it evolved into the fitness industry from the stability ball. The stability ball is nice and round. Wine is a wonderful accompaniment to this dish. A chianti or zinfandel is a traditional wine paired with tomato sauce and pasta. The cannoli is a popular Italian desert that consists of a deep fried pastry with a sweet ricotta cream filling that is sprinkled with powdered sugar.. Many cereals contain refined grains that are sweetened with sugar. Although these cereals may taste good, they are high glycemic foods that can rapidly increase your blood sugar levels and soon lead to low blood sugar and more sugar cravings. Sugared cereals are especially dangerous and even life threatening foods for diabetics. Cooking (especially boiling) can zap up to 50 percent of the antioxidants in some vegetables, according to a 2009 study published in the Journal of Food Science.confirm what we suspected for some time: A positive outlook on life and laughter can actually help you to live longer, Harry says. For example, a Yale University study of older adults found that people with a positive outlook on the aging process lived more than seven years longer than those who did not, while a 2012 study published in Aging found that positivity and laughter are defining characteristics in people who celebrate their 100th birthday.Positive thinking increases the brain levels of the hormone Brain Derived Neurotropic Factor, which improves memory, helps to alleviate depression, and fights Alzheimer disease, Harry explains. What more, the simple act of laughing decreases levels of the stress hormone cortisol as well as inflammation, she says.Reach Your Target BMI: Add 3 YearsA barometer of body composition, body mass index (BMI) compares weight to height by dividing weight measurement (in kilograms) by squared height measurement (in meters). When we first started I said, 'I don't know. indianapoliscoltsjerseyspop Brad Pitt, left, and Steve McQueen pose in the press room with the award for best picture for "12 Years a Slave" during the Oscars at the Dolby Theatre on Sunday, March 2, 2014, in Los Angeles. It marks the first time a film directed by a black filmmaker has won best picture. The moptop prof communicates as if in the midst of a very jolly acid trip, all blissed out smiles and wide credulous eyes.

cheap nfl jersyes

And it's been an honor to be here for this first season.". cheap jerseys Singing his nominated "Happy" from "Despicable Me 2," Pharrell Williams had Streep and Leonardo DiCaprio dancing in the aisles.. She had pizza delivered, appealing to Harvey Weinstein to pitch in, and gathered stars to snap a selfie she hoped would be a record setter on Twitter, (1.4 million tweets in an hour and still counting). Sir David would have got a lot closer to those baboons, mind.. cheap jerseys One participant, Meryl Streep, giddily exclaimed: "I've never tweeted before!". Glowing backstage, she cradled her statuette: "I'm so happy to be holding this golden man.". Without recourse to naff CGI, he explained how the earth position in relation to the sun and moon induced climatic changes which somehow forced our forebears to think in order to survive, leading to an enlargement of cerebral capacity.. philadelphiaeaglesjerseyspop "Look, this was the first season for me," said Stern. cheapjerseys com To a standing ovation, Bono and U2 performed an acoustic version of "Ordinary Love," their Oscar nominated song from "Mandela: Long Walk to Freedom," a tune penned in tribute to the late South African leader Nelson Mandela. miamidolphinsjerseyspop Though the ceremony lacked a big opening number, it had a steady musical beat to it. cheap jersey wholesale review If the Mexican Cuaron wins best director for the lost in space drama, as he's expected to, he'll be the first Latino filmmaker to take the category.. wholesale nfl jerseys The story then cut to Kazakhstan where three inhabitants of the space station were coming in to land and Cox was on hand to get very excited about Euclid and Newton.. (Photo by Jordan Strauss/Invision/AP)(Photo: Jordan Strauss Jordan Strauss/Invision/AP)LOS ANGELES Perhaps atoning for past sins, Hollywood named the brutal, unshrinking historical drama "12 Years a Slave" best picture at the 86th annual Academy Awards..

Журнал вольнодумства

«Один день и вся жизнь»

Андрей Назаров, 70 лет, русский писатель, эссеист, главный редактор литературного журнала «Новый Берег», что выходит в Копенгагене на русском и датском языках.

Рассказы Андрея Назарова в «Парке Белинского», объединенные общим названием «Один день и вся жизнь»,  публикуются с согласия автора.

Северный рабочий

Солдатом я писал письма бабушке, сидя на высоком заборе воинской части. К другой стороне подступала разлившаяся Ока, и плеск её угадывался почти доступной пониманию речью, которую я и заносил на серые листки почтовой бумаги.

Когда служба моя заканчивалась, бабушка выписала из писем те периоды, в которых слышался плеск Оки, и отнесла машинистке, а позже – в Литературный институт. Эти записи, сделанные в половодье, разошлись по разным редакциям, и однажды в почтовом ящике я нашёл не известную мне газету «Северный рабочий» с одним из рассказов. Газету я понёс показать маме. Надев очки, она развернула её и застыла. Лицо мамы странно исказилось, и руки её с развёрнутой газетой опустились на колени.

– Что-то не так? – спросил я.

– Всё так, сынок. Просто пятьдесят лет назад нам уже приносили эту газету. А написано в ней было о расстреле папы, твоего деда.


В девятнадцать её Главный взял, первый. Стыдно было, а так – ничего. К двадцати девяти – всех убили. А в тридцать девять юбилей театра наступил. Выстроили тех, кто держал это посмешище, бывшее в её девятнадцать великой культурой.

Они, вожди, сидели в ряд по двое на сцене в гимнастёрках и галифе, обращённые в пустой зал – солдаты партии – и спереди, справа – он, Сталин. Она была ученицей Главного, актрисой переживания, и всё, что было ею – ужас, отвращение и ненависть – сосредоточилось во взгляде, которым она смотрела на него, на Сталина.

Так никто не смотрел из тех 17-ти, что стояли позади. Они глаза прятали, а она осталась гением переживания – одна.

День спустя она увидела фотографию, он позвонил в дверь и просто положил её на стол – фотограф.

И не спросил ничего, сказал: «Раздевайся».

Она всё поняла, разделась, а его расстреляли через два года.

И на том всё для неё кончилось.

Так было, имени её не скажу.


77 ей исполнилось, двойное число, «Епифан», как сказал бы любовник ее, шулер, давно сгинувший в тюрьме. Дата знаменательная, праздновать надо. Но приходилось лежать в странной какой-то тишине, прижимая мокрое полотенце к избитому лицу – к той вздутой кровавой маске, в которую превратил ее лицо грузчик с базы. Денег она ему не дала. Обидно, потому что деньги она зажала, чтобы с ним же и отметить свои 77 – шампанским и корзиной цветов, как и должно, как и бывало в те летучие годы, когда любили ее большие люди, начальники жизни.

Она всех их вспоминала, но чаще других – генерала, который после войны увез ее во Львов, где советскую власть устанавливал. Его она всем телом вспоминала, каждой клеткой, и тогда все ее существо содрогалось сладко от желания и ужаса. По краю пропасти она с ним ходила и под ноги не глядела. Убить он ее мог, когда сходил с ума от тела ее и жемчужной улыбки, каждое мгновение мог убить, потому что профессией его была смерть.

Служил ее генерал не по армейскому ведомству, по ночам работал. А среди дня любил разъезжать с ней по Львову в открытом ЗИСе, указывая, словно помечая дулом револьвера, испуганных людишек чужого нерусского города, и водил потом в старинные подземелья смотреть, как убивают этих испуганных в каменных мешках.

Часто и сам стрелял, не по должности. Разрывными любил, в голову. Неповторимый тот звук и до сих пор в ней отзывался, до чрева продирал. После таких ночей он ей ванну шампанским наполнял и не отрывался от нее сутками.

Оба знали: рухнет все это скоро, в гибель рухнет,  но она не пряталась, под стать ему была. Еще и мучила своей властью, помыкала – пусть застрелит – знала, что не жить ему без нее.

Тем и закончилось, свои же его в Москву свезли, а там и расстреляли в таком же, надо думать, мешке каменном. Она после того выкинула, а сама – ничего, улыбнулась себе в зеркало и дальше пошла – по кабакам да хоромам. Попадались ей и генералы, но все мелочь против ее сокола, тени своей шарахались.

С годами и вовсе покатило ее, как с горки, пока не зацепило случаем за табачный киоск. Мал золотник, да дорог, хозяйка она ему и жизни своей хозяйка, пьяную сволочь для любви покупает, лимиту. А генерал – для ночей одиноких, чтобы с ним успокоиться и в сон отойти. Но не вспоминался он сегодня, не приходил, верно, страшна стала. Люто ее грузчик отделал, да еще звон этот в ушах.

Она заставила себя подняться с постели и сняла с лица черное от крови полотенце. Потом заметила откупоренную бутылку шампанского, жадно выпила подряд три бокала и подтащила к себе куклу – большую, в размер нерождённого ребенка. Хотела по коридору пройтись, соседей пугнуть, но раздумала. Как-то тихо, не слышно их. Эх, генерал, не убил ты меня тогда! И грузчик не звонит, трусит, погань.

Баюкая куклу, она подошла к зеркалу, и вдруг все в ней захолонуло от страха. Мыча от боли, она стала разводить губы, пока в кровавом месиве рта не мелькнули белые зерна. Зубы! Зубы остались целы! Достояние ее, зубы, которые пронесла она нетронутыми сквозь все свои 77 лет, мерцали в крови, обильно хлынувшей с лица.

Тогда, превозмогая режущую боль, она растянула губы в ту улыбку, которой сводила с ума своего генерала. И застыла так – в жемчужном оскале, с окровавленной куклой в руках.


Лето, Ташкент, она его повешенным нашла. Раскрыв дверь в случайное своё жилище, всё поняла сразу, взгляд её замкнуло, застило, она выпустила сумку с продуктами из руки и сама оползла на пол.

Она из тюрьмы вернулась. Передачу мужу не приняли, весь путь назад она испытывала облегчение, будто это не муж умер, а свидетель её преступления, и гнала от себя это чувство.

Она возвращалась сказать возлюбленному, что теперь они свободны друг для друга. Долго это тянулось, больше двух лет, сколько спасённого ею фамильного золота хватило, чтобы  держать жизни и заключённого мужа, и героя её опустевшего сердца.

 Он был звездой советского кино и снимался в военных героических лентах, которые делались здесь, в Ташкенте. Она увидела его, когда нанялась гримёршей на киностудию, и взгляда отвести не могла, и каждое движение его вызывало в ней сладкую боль.

Об этой любви – юной, бесшабашной, заморачивающей – она мечтала всю жизнь и встретила, наконец, здесь, под чужим палящим солнцем. И её, мать несчастного семейства, смяло, сорвав все представления о верности и чести, диктовавшие жизнь со времён Смольного института.

Она была верной женой мужчине, за которого её выдали девочкой, и терпела его любовь, и родила сына, который погиб теперь на этой проклятой войне. Она хотела быть с мужем, разделить до конца их общую судьбу и сюда за ним приехала, в эвакуацию, когда в страхе перед немцами его перевезли из Лефортово в местную следственную тюрьму. Что-что, а тюрьмы у них всюду найдутся.

Месяц назад через частные руки она получила от друга по прежней невосполнимой жизни известие о том, что найден, наконец, нужный человек, от которого
зависит пересмотр дела. Её мужа переведут в Москву на переаттестацию, писал друг, теперь срочно нужны деньги.

Подтверждение этому она получила в том, что мужа перевели в одиночку, узнав это от служащего тюрьмы, которому аккуратно платила. Тогда она продала последнее, собрав огромную сумму, указанную в письме, и стала ждать того, кто придёт за ней.

Но в раскрывшуюся дверь вошёл не посыльный, а он, её возлюбленный, вошёл с обречённым лицом, обнял её, и всё помутилось в ней под его руками. Он снова проигрался, был пьян и просил денег, клялся, что от них зависит его жизнь, что он теперь повесится, если не вернёт долг. Говорил о верёвке и о том, что нашёл крепкий крюк, куда её привязать.

Она отдала ему деньги, упакованные в обрывок простыни, и ей показалось, что это не она тут в чужой страшной стране предаёт своего мужа. Она переступила рубеж, за которым её не стало, её подменили рыдающей немолодой женщиной, которую долго и яростно утешал любовник.

Она ждала неминуемого удара, весь палящий месяц, каждое мгновение его, ждала и готовилась. Но теперь, когда он обрушился, её трясло от озноба, она старалась подняться и не могла, и беспомощно ползала по грязному ковру в ногах трупа, покачиваемого горячим азиатским ветром.

«В один день, в один день», – повторялось, бессмысленно стучало у горла.


Мы поезд потеряли, по шоссе пошли. Тут пикап притормозил небольшой – крытый, зелененький такой.

– В кузове поедете? – водила спрашивает.

– А чего? Поедем.

Открыл он, а там дикое что-то, в цинке все, кровью залито, крючья висят. Запер он нас, поехали, крючья забили словно бы отходную. Задыхаться мы начали до темени. Я в стенку стал бить, в кабину к нему, знал, что проломлю, да и он понял, к обочине отъехал, притормозил, отпер нас. Отдышался я и, как темень из глаз ушла, вмазал ему, что сил хватило, исчез он. Тут Арька вылез, за горло держится. Рассудительный он, Арька, с детства таким был.

– Чего, – спрашиваю, – делать будем?

– Да посмотрим, – говорит.

Посмотрели – жив вроде, в кювете, в воде лежит.

– Давай, – говорит, – вытащим, пусть сам теперь в своем кузове поездит.

Арька поменьше, но сухожилистый, сильный. Вытащили мы водилу, тяжелый он был, мокрый. В кузов запихнули, заперли. В кабину сели.

– Куда теперь?

– Домой, а куда нам еще?

Доехали мы до Москвы, до Садовой, до подъездов наших.

– С ним-то что, – спрашиваю, – делать будем?

– А почему мы должны что-то делать? Ключи на месте, документы при нем, пусть сам и разбирается.

Отперли мы кузовок, в квартиру поднялись, умылись. Потом за скатерть белую сели, за Россию выпили, за крючья и окровавленный цинк, за то, что выбрались.


Над залогом туман всегда пластался, непроглядно было. Мужика там нашли чужого, застреленного.
Тут машины городские понаехали, по избам пошли
допытывать. Никто не слышал ничего, не видел. А тут Маруська панкратьевская возьми да пискни:

– Знаю я, видела, двое к нему приходили, к Петровичу.

У Петровича винт был, охотник он, на сезон в тайгу уходил. Соболя добывал, нерпу. Они — к Петровичу. Винт нашли, отобрали.

– К тебе из города приезжали? – спрашивают.

– Приезжали, звали на соболя идти. Да где ж он, соболь? Уж лет пять, как перевелся. С тем и отбыли.

– А знаешь, что одного замочили?

– Не, – говорит, – не знаю, бобылем живу.

– Да не ты ли?

– Не, – отвечает, – я людей не бью, по пушнине я. А убили-то как?

– Из двух стволов в грудь.

– Да у меня и стволов таких отродясь не водилось, я с винта, уж если стреляю, то в глаз.

Взяли Петровича, увезли. Другим утром мужики
к колодцу подошли, баб отогнали. Тут народ подтянулся.

– Чего, – спрашивают, – Петровича увезли? Мы-то его сызмальства знаем, он человека и пальцем не заденет, а тут убил, говорят. Врут они всё, им для сводки надоть, для галочки. А мы-то чо, не народ? Заяву писать надо и Коляна в райцентру отправить, пусть доставит, бывал он там.

Написали кой-как, что враки-де это, никого Петрович убить не мог. Подписали и Коляна спослали.

С формуляром тот вернулся. А там черным стоит печатным, страшным: «В случае подачи нового заявления все подписанты будут привлечены к уголовной ответственности за препятствие работе следствия».

Вздохнули, сплюнули и разошлись, глаз друг на друга не поднимая.

К ночи пьяная была деревня, песни пела.



1 комментарий

  1. Сергей Евин пишет:

    Один из самых интересных прозаиков на сегодня. К сожалению, не издают его в России…

Оставить комментарий


— обязательно *

— обязательно *