cheap bike jerseys

Two hours into the ceremony, Alfonso Cuaron's box office hit and visual marvel "Gravity" had accrued six Oscars, winning for cinematography, editing, score, visual effects, sound mixing and sound editing. mlb jerseys You can't get that readily from canned pineapple. It has to come from a fresh pineapple. So when you first buy your pineapple, one of the things you want to do is take it and put it in something and turn it upside down. ALICE MONSAERT: This piece of equipment is called the BOSU, B O S U. It stands for "both sides up," and it evolved into the fitness industry from the stability ball. The stability ball is nice and round. Wine is a wonderful accompaniment to this dish. A chianti or zinfandel is a traditional wine paired with tomato sauce and pasta. The cannoli is a popular Italian desert that consists of a deep fried pastry with a sweet ricotta cream filling that is sprinkled with powdered sugar.. Many cereals contain refined grains that are sweetened with sugar. Although these cereals may taste good, they are high glycemic foods that can rapidly increase your blood sugar levels and soon lead to low blood sugar and more sugar cravings. Sugared cereals are especially dangerous and even life threatening foods for diabetics. Cooking (especially boiling) can zap up to 50 percent of the antioxidants in some vegetables, according to a 2009 study published in the Journal of Food Science.confirm what we suspected for some time: A positive outlook on life and laughter can actually help you to live longer, Harry says. For example, a Yale University study of older adults found that people with a positive outlook on the aging process lived more than seven years longer than those who did not, while a 2012 study published in Aging found that positivity and laughter are defining characteristics in people who celebrate their 100th birthday.Positive thinking increases the brain levels of the hormone Brain Derived Neurotropic Factor, which improves memory, helps to alleviate depression, and fights Alzheimer disease, Harry explains. What more, the simple act of laughing decreases levels of the stress hormone cortisol as well as inflammation, she says.Reach Your Target BMI: Add 3 YearsA barometer of body composition, body mass index (BMI) compares weight to height by dividing weight measurement (in kilograms) by squared height measurement (in meters). When we first started I said, 'I don't know. indianapoliscoltsjerseyspop Brad Pitt, left, and Steve McQueen pose in the press room with the award for best picture for "12 Years a Slave" during the Oscars at the Dolby Theatre on Sunday, March 2, 2014, in Los Angeles. It marks the first time a film directed by a black filmmaker has won best picture. The moptop prof communicates as if in the midst of a very jolly acid trip, all blissed out smiles and wide credulous eyes.

cheap nfl jersyes

And it's been an honor to be here for this first season.". cheap jerseys Singing his nominated "Happy" from "Despicable Me 2," Pharrell Williams had Streep and Leonardo DiCaprio dancing in the aisles.. She had pizza delivered, appealing to Harvey Weinstein to pitch in, and gathered stars to snap a selfie she hoped would be a record setter on Twitter, (1.4 million tweets in an hour and still counting). Sir David would have got a lot closer to those baboons, mind.. cheap jerseys One participant, Meryl Streep, giddily exclaimed: "I've never tweeted before!". Glowing backstage, she cradled her statuette: "I'm so happy to be holding this golden man.". Without recourse to naff CGI, he explained how the earth position in relation to the sun and moon induced climatic changes which somehow forced our forebears to think in order to survive, leading to an enlargement of cerebral capacity.. philadelphiaeaglesjerseyspop "Look, this was the first season for me," said Stern. cheapjerseys com To a standing ovation, Bono and U2 performed an acoustic version of "Ordinary Love," their Oscar nominated song from "Mandela: Long Walk to Freedom," a tune penned in tribute to the late South African leader Nelson Mandela. miamidolphinsjerseyspop Though the ceremony lacked a big opening number, it had a steady musical beat to it. cheap jersey wholesale review If the Mexican Cuaron wins best director for the lost in space drama, as he's expected to, he'll be the first Latino filmmaker to take the category.. wholesale nfl jerseys The story then cut to Kazakhstan where three inhabitants of the space station were coming in to land and Cox was on hand to get very excited about Euclid and Newton.. (Photo by Jordan Strauss/Invision/AP)(Photo: Jordan Strauss Jordan Strauss/Invision/AP)LOS ANGELES Perhaps atoning for past sins, Hollywood named the brutal, unshrinking historical drama "12 Years a Slave" best picture at the 86th annual Academy Awards..

Журнал вольнодумства

По банановым республикам без охраны. Фрагменты путевого романа

Игорь Голубятников,  52 года, уроженец Пензы, окончил музыкальное училище им. Гнесиных  в Москве (1984 г.) и Институт им. Гнесиных (1991 г.) по классу гитара.  По специальности солист оркестра и руководитель оркестра.

В  1992-2003 годах жил и работал как музыкант и продюсер в Гондурасе и Панаме.  Об этой жизни написал целую книгу «По банановым республикам без охраны», которую можно определить как путевой роман. Фрагменты этой книги – в «Парке Белинского».


Когда выходишь из самолета в Тегусигальпе, то первое, что ощущаешь, – это напоенный запахом соснового леса воздух. Когда-то, в доколумбовы времена, вся территория, на которой сейчас расположен миллионный мегаполис, была покрыта этим лесом.

Сейчас сосны растут только в респектабельных пригородах Тегусигальпы, да по окрестным горам, где крестьянам затруднительно возделывать почву дедовским подсечно-огневым методом. Но запах сосен всегда слышен в городе. Особенно после дождя и по прилету, когда обоняние еще не успело привыкнуть к нему.


Аэропорт в столице Гондураса маленький, взлетная полоса коротенькая. Самолет при посадке пролетает прямо над крышами домов, потом над дорогой на юг страны, и сразу после дороги начинается посадочная полоса. Сажать самолет здесь разрешают только местным прошедшим спецподготовку пилотам.

Говорят, что несколько раз самолет выпущенным шасси касался крыш проезжающих по трассе автобусов, чем приводил пассажиров в животную панику, а окрестных ребятишек – в неописуемый восторг.


* * *

Мы живем в Мирафлоресе, обширном микрорайоне, или, по-местному, колонии, для представителей среднего класса. Просторный дом с тремя спальнями, гостиной, столовой, небольшой кухней, крытым гаражом и отдельно стоящим флигелем для обслуги нам нравится. Гостиная дома обшита красным деревом, двери тоже из него.

Над домом возвышаются два двухсотлитровых резервуара для пресной воды. Это очень важно для страны, где вода подается только в определенные часы.

Дом наш стоит на взгорке, и отсюда открывается прекрасный вид на центр города, лежащий в долине реки Чолутека, и окрестные горы, поросшие сосняком. Соседи очень доброжелательные и общительные, мы с ними дружим семьями, особенно с доньей Миной и доном Хуаном из дома напротив.

* * *

Единственная тема, где мы никак не можем сойтись с нашими дорогими соседями, – это вопрос веры. В странах Центральной Америки существует великое множество конфессий, сект, религиозных групп и прочих объединений, где каждый трактует вопросы веры так, как ему кажется наиболее правильным.

В большинстве случаев адепты все-таки не пытаются выйти за рамки традиционных христианских ценностей. Но кто может быть уверенным, что в один прекрасный день очередное мессианство не закончится новой массовой жертвой выживших из ума фанатиков? Так что мы старались не беспокоить наших друзей в те дни, когда у них  дома проходили религиозные собрания.

Единственное исключение в этом списке составляла Американская Протестантская церковь, расположенная в вотчине правящей элиты, – колонии Ломас дель Гихарро. Настоятель этой церкви пастор Джефф Эванс и его супруга Нэнси стали нашими добрыми друзьями на долгие годы.


После страшного урагана «Митч», унесшего в конце октября 1998 года жизни около 19 тысяч человек, никто из нашего Посольства в Манагуа не позвонил нам поинтересоваться, живы ли мы, здоровы. Единственными людьми, кто это сделал, были доктор Фаскель, тогдашний министр культуры и спорта Гондураса, и пастор Эванс.

* * *

Длинными вечерами мы с ним и еще с одним художником из Вермонта, а на самом деле потомком белорусских евреев, Полом Свечарником, беседовали на разные темы у камина. Вечера в горах могли быть весьма прохладными, температура опускалась порой до плюс восьми градусов по Цельсию, и камин как нельзя лучше помогал нашим пространным беседам на политические и философские темы.

Более всего я был благодарен пастору Джеффу за искреннюю молитву о спасении душ моряков с подлодки «Курск».

Я попросил его об этом прямо во время службы, при большом скоплении народа. Джефф сразу откликнулся, представил меня аудитории, попросил всех встать, закрыл глаза и прочел короткую молитву о наших ребятах, погибших в результате торпедной атаки американской подводной лодки. Все, включая граждан США, молились вместе с нами, никто не вышел из зала.

* * *

«Митч», тропический ураган, сформировавшийся в конце сезона над Карибским морем, шел, как и положено всем ураганам, на север, в Мексиканский залив. Против обыкновения он почему-то задержался на целых три дня над северным побережьем Гондураса, зашел на территорию страны и прогулялся почти до Сальвадора, и только затем ушел в сторону Гватемалы и Белиза.

Скорость в центре урагана достигала 285 км/час, а по числу жертв его превзошел только Великий ураган 1780 года. Погиб даже алькальд  Тегусигальпы доктор Кастейанос, когда во время облета изуродованного города на персональном вертолете его пилот ошибся и зацепил винтом опору линии электропередачи.

600Голубятников_в лодке

* * *

За несколько лет, проведенных в Центральной Америке, мы привыкли к многочасовым сезонным дождям, иногда затяжным, иногда ливневым. Но в этот раз дождь шел не переставая несколько суток. Когда мы в воскресенье, 1 ноября, выехали за продуктами на рынок, формировавшийся по выходным у стадиона в самом центре города, я увидел одно большое озеро. По озеру плавали бревна, перевернутые автомобили, куски деревянных лачуг и прочий мусор. Река попросту не выдержала такого объема обрушившейся с небес воды и снесла со своих берегов все, что мешало ее движению к морю. Смытые дома и мусор сплелись у моста в прочную плотину, и вода запрудила все низинное пространство центра города, включая Национальную Консерваторию и прочие учреждения, стоявшие слишком близко к реке. Построенные на глинисто-песчаных холмах вместо уничтоженной растительности лачуги не вынесли бешеного натиска стихии. Потоки воды, не задерживаемые ни лесом, ни подлеском, ни даже травой с кустарниками, катились с гор, унося с собой и постройки с нехитрым скарбом, и людей, в них спрятавшихся. Природа отомстила легкомысленному человеку за пренебрежительное к себе отношение.

Самое удивительное, что при таком количестве выпавшей дождевой воды в городе немедленно начала ощущаться нехватка воды питьевой. Резервуаров на крыше нашего дома хватило на неделю, а трубы, по которым вода подавалась в дома, были снесены или искорежены оползнями. В других колониях, чьи обитатели не запасались водой впрок, положение стало угрожающим.

В стране нависла угроза распространения эпидемий дизентерии и холеры. Надо было срочно что-то делать, и я стал волонтером миссии ООН, занявшейся организацией экстренной помощи пострадавшим регионам.


* * *

Куратор нашего подразделения немец Ульрих Фечтер-Эскамийа для начала получил задание от руководства миссии проехать по раскуроченному городу и собрать сведения о неотложных нуждах от представителей местных сообществ.

По результатам этих собраний руководство миссии выделило средства на организацию немедленной доставки питьевой воды в наиболее пострадавшие районы. И мы, волонтеры, стали сопровождать водовозы от заправки до раздачи. Очереди за водой везде выстраивались километровые, чуть только по баррио разносилась весть о приезде машины.

Ездили мы только в дневное время, взрослых мужчин на раздаче было мало, в основном женщины и дети. Они бежали с ведрами, тазами, флягами, бидонами – любой посудой, в которую можно набрать воды. Моя задача была следить, чтобы емкости наполнялись безостановочно, а этому постоянно препятствовали безработные представители сильного пола, пытавшиеся залезть без очереди и создававшие давку.

Ругаться с ними было нельзя, нервы у бедняков итак были на пределе, да и характер у них был как у наших казаков времен Гражданской войны: чуть что – сразу за шашку, то есть за мачете.

Приходилось просто огораживать собственной спиной наиболее слабых женщин и детей, чтобы они могли спокойно подойти к крану. Слава Богу, кроме ругани в свой адрес, типа «проклятые гринго» и «мусор иностранный», я ничего не получал.

Единственный раз мне пришлось повысить голос, когда группа отвязанных подростков начала уж совсем откровенно отпихивать бедных женщин. Я сказал шоферу, чтобы он закрыл кран и пообещал юнцам немедленно уехать, если они не прекратят создавать давку. Наезд возымел действие, и мы опорожнили цистерну до конца.

Через неделю Ульрих сказал, что на северном побережье страны ситуация близка к гуманитарной катастрофе. Началась эпидемия дизентерии и холеры, и нам, волонтерам, необходимо срочно доставить в пострадавшие районы медикаменты и продовольствие. Все, кто мог отправиться в командировку, немедленно пошли делать прививки от столбняка и желтой лихорадки.

Дали нам аванс от ООН в размере 200 долларов и велели на следующий день прибыть с личными вещами в аэропорт Тонконтин.

Я обналичил чек, отдал деньги супруге (зачем они мне в сельве?) и покидал в рюкзак средства личной гигиены, пару нижнего белья, несколько футболок, плавки, сланцы, запасные джинсы и штук пять банок разных мясных консервов. Был конец ноября.


Ла-Сейба и Грасиас-а-Диос

Мне уже не раз доводилось бывать в Ла-Сейбе по приглашению доктора Йохана Лейтца, выходца из ГДР, женившегося когда-то на местной, да так и  застрявшего в тропиках, подальше от «Штази». Доктор Лейтц помимо врачебной практики занимался еще и туристическим бизнесом. Выстроил рядом с собственным домом два корпуса по пять номеров в каждом, закупил микроавтобус, каноэ, байдарки и плот для рафтинга и стал возить к себе бывших соотечественников, только-только сломавших Берлинскую стену.

Мини-отель доктора Лейтца был образчиком немецкого педантизма во всем. Мне очень хотелось еще раз побывать у него в гостях и покататься на плоту по реке Кангрехаль, но нам даже не дали выйти из аэропорта Ла-Сейбы. Через два часа был рейс в Паласиос – последнюю точку нашего авиаперелета.

Мы с ребятами забрались по откидной лесенке в самолетик чехословацкого производства емкостью в 15 пассажиров. Кабина пилота даже не была отделена от салона. Пришел пилот в бейсболке, снял ее, обнажив почти  лысый череп, кряхтя, уселся в жалобно скрипящее сиденье, подергал плечами и что-то повернул на приборной доске.

Самолетик вздрогнул, закрутил пропеллером, заходил ходуном, затрясся в падучей и поехал, покатился по взлетной полосе. Я на таких агрегатах до сих пор не летал и в какой-то момент даже пожалел в душе, что согласился на командировку.

Однако в воздухе этот раритет эпохи социалистического реализма держался неплохо, только шум от мотора и вибрация изрядно досаждали нам все полтора часа полета. Наконец, описав круг над лагуной, самолетик начал снижение. Я пытался разглядеть в иллюминатор, куда же это он, родной, собирается садиться. И не увидел ничего, кроме узкой зеленой поляны с пасущимся на ней крупным и не очень скотом.

Внезапно из кустов выбежали два пацаненка и начали размахивать длинными прутьями, разгоняя коров, свиней и коз. Помахав минут пять, ребята добились полной зачистки поляны, на которой обозначилось что-то вроде длинной тропинки. Это и была взлетно-посадочная полоса международного аэропорта Паласиос.

Мы приземлились, смачно приложившись о невидимые из-за травы бугорки.

Самолетик еще попрыгал на луговых неровностях, повилял из стороны в сторону похожим на бумажного змея хвостом, потом замедлил ход и остановился у какого-то одноэтажного строения с облупившейся белой краской. Надо полагать, это и был аэропорт.

Полет был окончен, начиналось знакомство с департаментом Грасиас-а-Диос, что переводится с испанского как «благодарение Богу».

Благодарение Богу, наши кости не пострадали во время мягкой, по местным понятиям, посадки. Выйдя из самолетика, мы размяли их для начала, а потом, продравшись сквозь плотную толпу окруживших нас ребятишек, пошли к офису. Нас уже поджидал, сидя на табурете, дородный мужик с необъятным, ни в какую не желавшим оставаться в рубашке пузом, по имени Феликс Мармоль (мрамор).

Дон Феликс был в буквальном смысле падрино всего Паласиоса и ближайших территорий, собравшим в своих загребущих руках гектары земли, недвижимость, скот, водные и сухопутные средства передвижения, а также топливо для них. Ничто во владениях дона Мармоля не совершалось без его волеизъявления, и никто не дерзал оспаривать его суверенитет.

Многочисленное потомство capo di tutti capi от разных мам подрастало как в самом Паласиосе, так и в окрестных селеньях, непрерывно пополняя армию его верноподданных помощников и телохранителей. Хотя хранить всемогущего (в этой части Гондураса) дона, собственно, было не от чего. Пока у него были покровители в столичных министерствах и даже в самом парламенте, дон Феликс был поистине неприкасаем.

Дон Феликс, даже не пытаясь поднять обширное тело с табурета, поздоровался со всеми разом, сказал, что его предупредили из Тегусигальпы о нашем приезде и предложил пройти в свою двухэтажную гостиницу неподалеку.


* * *

Вечером с нами пришли знакомиться кубинские врачи, приехавшие сюда по просьбе правительства страны. Терапевт Хуан из Пинар-дель-Рио и медсестра Ана из Гаваны работали здесь уже вторую неделю, не покладая рук и термометра, скальпеля и шприцов.

Рабочий день у них начинался в 6 утра и заканчивался в 10 вечера. За день они принимали не менее 100 пациентов, прослушивая легкие, измеряя температуру, прививая детей, делая небольшие операции взрослым, и улыбка никогда не сходила с их лиц. За этот каторжный труд в опрокинутой ураганом чужой стране, среди всеобщей антисанитарии, тотального невежества и нехватки самого необходимого им платили аж по 100 долларов в месяц.

Мы вручили несколько коробок с привезенными медикаментами кубинским врачам. Попросили их сняться на камеру вместе с нами и с грузом для отчета в миссию ООН и стали подготавливать план доставки остальной помощи в удаленные районы. Население в Грасиас-а-Диос живет в основном по берегам моря и рек, так как дорог, в нашем понимании этого слова, в департаменте не существует. Можно, конечно, в сухое время года добраться на джипе до отдельных поселков, но сезон дождей только закончился, кругом грязь непролазная. Да и джип мы как-то забыли захватить…

Так что путь наш отныне пролегал исключительно по воде. В качестве транспортного средства могла быть использована только моторная лодка. Надо отметить, что оформление в лизинг транспортного средства и получение ГСМ заняло у нас не более 10 минут. Дон Феликс только поинтересовался, кто будет платить за предоставленное судно с командой и горючим на борту.

Услышав, что это сделает международное сообщество и дружественные страны-доноры, аккредитованные в Гондурасе, он немедленно выдал нам лодку и несколько двадцатилитровых канистр с бензином и моторным маслом. Даже расписки не взял. Не мешало бы всем офисным крючкотворцам поучиться эффективному ведению дел у этого хозяина!

600Голубятников_негр в лодке

* * *

На следующий день план путешествия был утвержден по рации нашим руководством в Тегусигальпе. Нам предстояло пересечь лагуну Ибанс и подняться по реке Платано до местечка Пиедрас Пинтадас (Разрисованные Камни), названного так из-за найденных там огромных речных валунов с выбитыми на них неизвестным этносом петроглифами. Недалеко от этого места располагался поселок. После этого нужно было попытаться добраться до другого поселка, расположенного на реке Паулайя.

Нам предписывалось без крайней нужды не выходить в море из-за обилия плавающего в нем мусора, который выносили возмущенные после урагана реки. Проводник, развеселый негр-гарифуна по имени Билл, проживший всю свою жизнь в этих местах, уверил нас, что даже в сухой сезон у лодки всегда есть возможность пробраться по каналам между главными водными артериями, а уж после прошедшего урагана и подавно. Решено было отправляться на следующее утро.

Покидав в большую лодку наши коробки и рюкзаки, мы отплыли от причала Паласиоса. Билл вел лодку уверенно, как заправский штурман. Ему, да и остальным его сородичам, промышлявшим в здешних местах рыбкой и прочими водоплавающими со времен великого переселения их народа с острова Сан-Висенте, были прекрасно известны все фарватеры, отмели и затонувшие коряги в местных водах.

* * *

Попетляв по начавшей сужаться и ускоряться реке, Билл стопорит мотор и утыкает лодку в высокий глиняный берег. Это общественная пристань нашего поселка. От берега на двухметровую высоту ведут хорошо утоптанные тропы, что указывает на несомненное присутствие тех, кому мы везем гуманитарную помощь. Билл быстренько вскарабкивается на скользкий берег и исчезает среди зелени: он пошел в разведку, оставив на наши плечи тяжелую работу по подъему коробок.

Затаскивать их по едущему под тобой грунту, в стоячем влажном воздухе, да еще при температуре плюс тридцать два по Цельсию – это, скажу я вам, не в гамаке с бокалом джин-тоника и томиком Маркеса покачиваться! Минут через двадцать этого каторжного труда послышались звонкие детские голоса, потом из-за кустов повыскакивали ребятишки, и вот, наконец, появился и наш разведчик в компании очень темнокожего индейца.

Индеец представился как Хасинто, местный касик и по совместительству глава сельской администрации. Был он одет в выцветшую клетчатую рубаху от Валентино и защитного цвета шорты с множеством полезных карманов и кармашков.

На ногах касика не было ничего, кроме грязи. Поздоровавшись, Хасинто зычно велел детворе брать на загривок коробки и тащить их прямо к муниципальной гостинице, то есть к нему домой.

Гостиница, как он объяснил пока мы шли, была специально построена для экотуристов, которые после «Митча» исчезли напрочь, а посему мы можем выбирать любой из номеров.

* * *

Единственной проблемой было то, что проклятые дожди смыли в реку все, что было посеяно местными земледельцами – и готовые к жатве растения, и их побеги, и даже только что воткнутые в землю семена. А запасы продовольствия, как в наших северных широтах, делать аборигены не приучены.

Постоянная на протяжении года температура и обилие дождей с мая по декабрь дают возможность снимать столько урожаев, сколько позволяют тебе твои участки и сколько требуют голодные домочадцы. Лишь бы почва выдерживала. А то она в сельве шибко неплодородная из-за избыточной кислотности. Не наш родной тамбовский чернозем, одним словом.

Маис, фасоль и юка составляют основу рациона местных жителей. Охота, рыбалка и собирательство не могут прокормить постоянно увеличивающиеся после решительных правительственных мер по вакцинации населения семьи.

И в этот раз «Митч» сыграл с поселянами злую шутку, смыв все плоды их труда и оставив без подоспевшего урожая и без надежд на последующий. Все надо было расчищать, распахивать и засеивать заново. А вот как дотянуть до жатвы, никто из бедолаг уже не знал.

Немногочисленные домашние животные тоже не могли гарантировать ежедневный ужин: кур было мало, уж больно их любили змеи и прочие ночные лакомки, а свиней было накладно содержать из-за нехватки корма. В общем, подоспели мы со своим грузом как нельзя вовремя.

Да и медикаменты тоже очень и очень пригодились. У народа даже простого аспирина не было, чего уж там про вакцины говорить! Нет, мы, конечно, не претендовали на роль дипломированных медиков, хотя обрабатывать раны и делать уколы нас научили перед отъездом. Но ставить диагноз или смешивать лекарства в нужной пропорции для инъекций и не входило в нашу задачу.

Мы поставленную задачу выполнили, медикаменты доставили по назначению, и теперь люди могли хоть жаропонижающее принять или рану раствором йода обработать.

В общем, хреново там в ООН соображают и проектируют подобные миссии. Наверно, как всегда у всех бюрократов: лишь бы перед начальством о заслугах отчитаться, да в прессе пропиариться!

Раздача продовольствия затянулась до конца дня. По подготовленному Хасинто списку мы выдали поселянам пайки с рисом, фасолью, маисовой мукой и растительным маслом.

Надо было видеть, с какими глазами эти несчастные, в основном женщины с детьми,  забирали пакеты. Как побитые собачонки, прости Господи. Ревущий грудничок в одной руке и на бедре, драная футболка то и дело сползает с худющего плечика, а в глазах голодный страх: а вдруг нам не достанется? Слава Богу, досталось всем и даже еще осталось на потом.


* * *

Иссохшая за день глотка, да и весь обезвоженный организм, усиленно требуют пополнения уровня жидкости, угрожая в случае отказа поломкой основных агрегатов. Мы, разумеется, взяли с собой несколько бутылей питьевой воды, не из реки же ее брать в самом деле. Холеру, гепатит и дизентерию в этих краях еще никто не отменял!

Но поверьте мне, друзья мои, ничто так не успокаивает мягкие ткани истосковавшегося по общению с жидкостью горла, как бутылочка хорошо охлажденного пива. Вот только где ж его взять в такой глуши, да еще и в это время?

Делюсь своими несбыточными мечтами с Хасинто. И что же я слышу в ответ?! Есть у него пиво в кулере. Есть! Лед, говорит, наверняка растаял, но вода должна еще оставаться прохладной. Спрашиваю его, мол, ты что, к нашему приезду готовился? А он хитро так улыбается и говорит, что все белые, без исключения, после целого дня, проведенного в сельве, спрашивают у него, нет ли бутылочки-другой?

Вот он и держит этот кулер, а лед ему в пластиковых ведрах из Паласиоса привозят. Воткнут одно ведро в другое, а сверху еще одно поменьше нахлобучат – вот тебе и холодильник! У меня, да и у других ребят тоже, начинают немедленно течь слюни, и мы чуть не пинками подгоняем запасливого касика поскорее открыть нам доступ к заветному кулеру.

Нас не пугает даже цена, сопоставимая с ценами ночного бара где-нибудь в американском даунтауне, но я упрекаю себя в том, что не взял достаточно денежных знаков в поездку.  Кто ж знал-то, что они и в сельве будут необходимы, эти разукрашенные портретами фантики?

* * *

На следующее утро перед нами встает выбор: спуститься по реке Платано, выйти в лагуну Брюс и подняться по реке Паулайя или возвращаться в Паласиос. Постоянной связи с Тегусигальпой у нас нет, Хасинто выходит в эфир только около пяти вечера, так что приходится принимать решение самим.

Порасспросив касика и еще двоих местных охотников о состоянии водных артерий, понимаем, что можем только зря потратить горючее и не пройти даже половины пути.

Есть еще вариант из Паласиоса долететь авионетой до Ауас и попробовать добраться до Паулайя с другой стороны, но это уже другие расходы. В общем, придется возвращаться на базу и уже там определяться с дальнейшими планами.

Однако день только начался, дорога до Паласиоса, да еще вниз по течению, займет у нас не более четырех часов, как уверяет нас Билл. Надо использовать оставшееся время с пользой, и мы решаем взять экскурсию с местными гидами к Пиедрас Пинтадас.

И сами посмотрим, и сельский бюджет поддержим. Хасинто немедленно выделяет нам двоих семнадцатилетних парней, забирает деньги (но кассового чека, зараза, не выдает) и отправляет в экспедицию.

Ребята ведут нас к своей лодке. Она намного уже нашей, скорее это типичный рыбацкий пипанте, предназначенный для движения с шестом, а не с мотором. Но на этом пипанте есть кольца для весел, их ребята туда и вставляют.

Мне, проведшему детство на Волге, любопытно глядеть, как весло скользит вверх-вниз по веревочному кольцу, существенно понижая эффективность гребли. До металлических уключин, фиксирующих длину весла, в этой части планеты, надо полагать, еще никто не додумался.

Я, как бы ненароком, рассказываю тяжело гребущему пареньку о существенном увеличении КПД путем небольшой модернизации процесса. Он тяжело дышит и молчит. Я предлагаю погрести немного вместо него. Он отвечает, что за все было уплачено.

Я говорю, что это мне не в тягость, а в удовольствие. Он смотрит на меня примерно так же, как раньше смотрели местные жители в других странах этого региона: ну, что с него взять, с долбанутого гринго?

Но весло отдает. Мы плывем быстрее, хотя не намного. Тем не менее, парня это явно задевает.

* * *

Через час проводники причаливают пипанте к высокому берегу. Говорят, что дальше на лодке не пройти. Местность и в самом деле изменилась. На реке появились стремнины и заводи – первый признак того, что она только что пробила себе путь через скалы и еще не до конца успокоилась.

Поднявшись на крутой обрыв, я могу разглядеть вдали холмы, невысоко выпирающие над зеленым ковром сельвы. Земледельческих участков вдоль реки уже нет, так что мы идем прямо через джунгли, хотя и по туристической тропе. Нас предупредили, чтобы мы обязательно надели рубахи с длинным рукавом, длинные брюки и кроссовки.

Через пять минут ходьбы по стоячему киселю из влажного воздуха и поднимающихся полуденных испарений одежду можно выжимать. Но совет был дан не зря: насекомых полно, и я даже не берусь описать их, кроме до боли знакомых комаров.

Хотя какие они тут, нафиг, знакомые? В Тверской губернии они ведь малярию и лихорадку Денге в своих хоботках всем желающим не разносят. В общем, потеем, но терпим.

Идущий первым проводник внезапно резко останавливается и слегка пятиться назад, подняв правую руку. Второй подходит к нему, срубает мачете с одного взмаха невысокое деревце и начинает им тыкать впереди себя. Слышится негромкое потрескивание и мерзкое шипение. Так и есть.

Это какая-то желтомордая змеюка, метр с лишним длиной, если развернуть, свернулась в засаде у корней высокого дерева рядом с тропой. И еще листиками прикрылась, гадина.

Наверно, мясца бледнолицых захотела отведать. И, что характерно, ведь не хочет уползать с тропы, несмотря на наше явное численное превосходство!

Второй проводник говорит нам, чтобы мы не подходили близко. Это barba amarilla (желтая борода) – одна из самых ядовитых змей Латинской Америки.

Самое же интересное, что она может выпрыгивать в длину до полутора метров, практически полностью отрываясь от земли, причем направление ее молниеносного прыжка может быть любым.


Так или иначе, но диалог на тему, кто здесь точку крышует, окончился в нашу пользу. Змея нехотя уползла. Но обещала вернуться.

* * *

Через несколько минут мы вышли на искомое место. Река здесь раздвинула скалы, течение разделилось на несколько потоков: одни не больше ручья, а два – довольно мощных и быстрых.

Между потоками лежали отполированные речной и небесной водой огромные валуны, на которых были отчетливо видны петроглифы. Петроглифы вырубили, по заверению наших проводников, их далекие предки племени чибча, мигрировавшие в эти места из Колумбии.

Выше по течению реки они основали знаменитый Белый Город – Ciudad Blanca. Мне рассказывал о нем Тэд Дэнжер, неудавшийся продюсер National Geografic, посетивший вместе с оператором этого канала как-то наш дом в Тегусигальпе на предмет моего участия в создании саундтрека будущего фильма.

С той поры прошло несколько лет, я записал несколько дисков, но фильма о Белом Городе так никогда и не увидел.

Вместо этого легендарного города, мне не раз доводилось видеть на реках в сельве петроглифы, подобные тем, что мы сейчас разглядывали с ребятами. Смысл и назначение надписей остались мне неизвестны. Значит, еще не пришло мое время.

Солнце, однако, светило уже прямо в темечко, и, поглядев на исторические валуны еще несколько минут, все, включая проводников, как по команде сбросили с себя одежду и погрузились в чистейшую воду реки Платано. На удивление, она оказалась отнюдь не студеной, как в обычных горных реках.

Скорее наоборот, не хватало прохлады, чтобы освежить перегревшиеся тела. Я залез между камнями на краю основного потока и получал двойное удовольствие от свежей воды и от массирующего тело течения.

* * *

Приревновавший меня проводник завел со мной далеко идущий разговор. Впрочем, начинался он совсем безобидно, потом только я осознал, куда клонит жаждущий реванша индеец.

– А ты из какой страны? – спросил он для начала.

– Из России. Слыхал про такую?

– Да, слыхал, – соврал парень, не поведя бровью. – А она большая, твоя страна?

– Очень! – я даже руки в стороны широко развел, чтобы показать, какая Россия большая.

– Больше, чем Гондурас? – продолжал выспрашивать проводник.

– О, да, раз в сто больше!

Тут паренек замолчал, чтобы представить себе страну такого размера. Но, помучившись минуту, бросил это дело, поскольку дальше своего Грасиас-а-Диос нигде не бывал. Но это ровным счетом ничего не значило, и он продолжил разговор, переменив тему, как это сделал бы любой бывалый переговорщик:

– А Россия богатая страна?

– Очень богатая.

– И вы, ее граждане, тоже, значит, богатые?

– Это смотря что понимать под богатством, – уклончиво ответил я. Но лекции о богатстве материальном и духовном читать пытливому аборигену благоразумно не стал. И, как оказалось, был прав.

– Как это что понимать? – недоуменно вытаращился на придурковатого гринго сын джунглей. – Деньги, конечно! Вот у тебя много денег? – перевел он разговор из общепознавательной в практическую плоскость.

– Да, в общем, на жизнь и на семью хватает, – скромно ответил я, стараясь незаметно проглотить удивление, вызванное последним вопросом.

– А, так ты женат? А сколько у тебя детей? Какого возраста? – вопросы посыпались, как труха из дырявого кармана.

– Дочь, десять лет в марте исполнится.

– Десять лет, говоришь? – и тут мой собеседник переходит в давно подготавливаемое наступление. – А давай поспорим, если я первым до другого берега доплыву, то ты отдашь за меня свою дочь.

– А если первым буду я?

Тут парень замешкался. Такой вариант им явно не рассматривался. Немного подумав, он все-таки нашел приемлемый выход:

– Ну, если это случится, то тогда я буду твоим бесплатным проводником каждый раз, когда ты приедешь сюда.

– Ладно, согласен.

И мы ударили по рукам.

Нет, не то что я так легкомысленно отношусь к судьбе своей единственной дочери. Но, во-первых, я еще со времен своего волжского детства ощущаю себя в воде, как в своей родной стихии, а во-вторых, завел-таки меня прыткий парнишка. По-настоящему завел!

* * *

Все собрались вокруг нас, чтобы понаблюдать за соревнованием и поболеть каждый за своего кандидата. И хоть ставки в поединке были отнюдь не равны, симпатии мы с противником поделили поровну. Договорились прыгнуть в воду на счет «три», а пока я встал на край валуна, который должен был послужить трамплином, и внимательно осмотрел дистанцию, которую нужно пройти.

До другого берега было не более 10 метров, но это был основной поток реки, стремнина, и не учитывать особенности плавания в горной реке было бы непоправимой ошибкой. Если плыть наискосок против течения, то можно потратить вечность на эти 10 метров.

С другой стороны, отдавшись течению, можно было запросто уплыть намного ниже, потерять время, а заодно и набить о торчащие там и сям камни шишек и синяков.

Прежде всего, был необходим сильный прыжок, чтобы сократить дистанцию метра на полтора-два, и я заранее выбрал место на валуне, где можно было безопасно оттолкнуться и пролететь над потоком.


Метрах в пяти от меня под водой проглядывалась скала, которую мне надо было обойти выше по течению, иначе меня могло унести в водоворот за ней.

Самое главное – не уйти после прыжка под воду, а начинать работать руками и ногами, едва коснувшись ее. Под финишным берегом рекогносцировку было провести труднее из-за скрывающей рельеф дна бурной воды. Мы приготовились.

Кто-то отсчитал «uno,dos, tres!», и я, что было сил, оттолкнулся от скалы. Плюхнулся в воду, заработал ногами, закрутил руками, не чувствуя, куда меня несет и где я плыву.

После нескольких секунд отчаянного махания конечностями моя правая рука скользнула по чему-то гладкому и длинному. Водоросли! Колени больно саданули по камню. Берег!

Я тотчас поднял голову. Мой соперник был в трех метрах ниже меня по течению и в полутора – от берега. Так я теоретически приобрел постоянного проводника и практически оставил свою дочь свободной. Проводника моего звали Хоакин. Больше я его никогда в жизни не видел.

Сплав по Платано занял намного меньше времени, чем подъем по ней два дня назад. По возвращении в Паласиос нас ждало переданное по рации распоряжение руководства возвращаться в столицу.

Мы простились с кубинцами и доном Мармолем. В Ауас уже вылетела другая группа волонтеров ООН с грузом продовольствия и медикаментов.

Вниз по Патуке

Уезжали мы из суетливой столицы в девственную сельву после одной из многочисленных богемных вечеринок у какого-то художника. Меня с ним познакомила Регина Осорио, журналистка, готовившая между прочим первые репортажи о только что созданных вблизи никарагуанской границы особых отрядах сопротивления сандинистам – так называемых «контрас».

Я как-то обрисовал ей виденный мной еще в ротном красном уголке в 81-м году видеосюжет о предпоходном инструктаже «контрас». Она подтвердила, что да, снимала такой репортаж для американской СНН.

И платили им по тем временам за пятиминутный ролик по 3-4 тысячи долларов, так что прогрессивная журналистка даже смогла после месяца пребывания в полевом лагере построить каменный дом среди соснового леса в Эль Атийо.

Наши корреспонденты по другую сторону границы, кроме скудных суточных и «фронтовых 100 грамм», ничего подобного в то время  не видели.

* * *

С подругой Регины, абсолютно  безбашенной поэтессой по имени Хуана Павон, мы записали кассету в студии  неподражаемого Тони Сиерра. Хуана декламировала свои стихи, а я импровизировал что-то на гитаре, создавая фон ее проникновенному речитативу. Говорят, получилось весьма органично!

Она относилась ко мне очень хорошо, даже с каким-то пиететом, хотя в повседневной жизни мы с Хуаной были, мягко говоря, весьма далеки.

Она, тонко чувствующая фальшь натура, могла запросто послать по матушке любого индивидуума вне зависимости от его служебного и социального положения, если тот пытался навешать ей лапши на уши.

Так бывало не раз, но более всего мне запомнился случай, когда ангажированная алькальдом Тегусигальпы на какое-то предвыборное мероприятие в Центральном парке столицы Хуана повздорила с кем-то из администрации прямо перед выходом на подиум и чуть не сорвала помпезный праздник.

Надо сказать, что Центральные парки «банановых республик» представляют собой пару-тройку больших деревьев посреди стольких же клумб, украшающих небольшую площадку перед всенепременным кафедральным собором.

Здесь устраивают бесплатные проповеди на животрепещущие темы доморощенные Демосфены, которых сразу окружает толпа зевак. И здесь проходу нет от пронырливых продавцов, увешанных своими безделушками, как рождественская елка блестящими шарами.

Посреди этого содома был поставлен подиум с навесом от солнца, с которого алькальд и иже с ним произнесли приличествующие случаю речи и сделали «алаверды» любимице толпы – несравненной Хуане Павон.

Поэтесса в невыразительной блузке и юбке до пят, с ахматовским выражением на таком же, как и у нашей Анны Андреевны, четко очерченном лице, медленно поднялась на сцену.

Неторопливо подошла к микрофону. Резким жестом, как исполнительница пламенного фламенко, распростерла над собой худые руки, обнажив небритые подмышки.

Аплодисменты и свист стихли в ожидании чего-то сверхъестественного. Даже некультурные птицы прекратили на мгновение базарно галдеть. Хуана повернулась к стоящим в первом ряду представителям славных родов потомственных правителей страны и спросила их прямо и без прикрас: «Знаете ли вы, что я о вас думаю?»

Алькальд тут же вспотел, готовясь к худшему. Предчувствия его не обманули. Хуана задрала юбку по самую грудь, показав гондурасскому народу, что она, как его настоящая дочь, все еще не носит нижнего белья, повернулась тылом ко всей королевской рати и помочилась в полуприсядку, забрызгав первый ряд почитателей своего таланта.

Эффект был, как на стадионе после забитого гола.

Толпа визжала, свистела, хрюкала и улюлюкала. Мальчишки, забравшиеся на фонарные столбы, орали «го-о-о-л!», а многочисленные фоторепортеры сожгли свои вспышки и отдавили друг другу ноги, пытаясь запечатлеть судьбоносное выступление народной любимицы.

Бедный алькальд и его свита то краснели, то синели от злости и в конце концов чуть вообще не захлебнулись от избытка накативших чувств. Из ушей несчастных, кажется, даже пошел пар, настолько быстро температура их оскорбленных чувств достигла точки кипения.

И только отрешенная от всего мирского поэтесса, сотворив предначертанное небесами, неторопливо, даже с некоторой грацией одернула юбку, и, как ни в чем не бывало, продефилировала к выходу со сцены, где ее уже поджидала полиция.

* * *

Мы отправились от университетского кампуса на четырех джипах в сторону Данли, небольшого городка на востоке страны, служившего когда-то одним из центров подготовки «контрас» американскими специалистами. После Данли асфальт немедленно закончился, и мы еще с час тряслись по пыльной дороге до поселка Новая Палестина.

Поселок этот является последним форпостом цивилизации, где можно заправиться бензином на настоящей заправке и съесть настоящий гамбургер.

Дальнейшие поставки продуктов прогресса возможны лишь при наличии знакомств в широкой агентурной сети местных скотовладельцев и их верных гаучо. К одному из таких местных донов Корлеоне и обратились мы, переправившись в его поместье на другом берегу Патуки.

Вельможный дон имел обширные пастбища, несколько лодок, японских джипов и лодочных моторов, сотни голов крупнорогатого скота и с десяток наложниц. Пройдя необъятным корралем в его просторный дом, мы немедленно получили от девиц по тарелке с едой и по бутылке рефреско.

Сам дон сидел в кресле перед телевизором со спутниковой антенной, позволяя паре-тройке чумазых ребятишек ползать по его голому пузу и покатым плечам. Гектор Лейва, наш руководитель, обратился к нему с речью о предоставлении технической помощи в виде двух моторов.

Дон выдвинул претензию, что в прошлый раз, когда он одалживал мотор, его вернули якобы с дефектом, и пришлось ему, дону, долго искать механика аж в Данли, чтобы восстановить работоспособность агрегата. А посему стоимость лизинга в этот раз вырастет на 50%, а если не устраивает, то походите дальше по рынку, может, чего и сыщите. Монополист, одним словом.

А еще сегодня мотора не будет, потому, как его гаучо должны только вечером вернуться с задания. Завтра утром – пожалуйста, а сегодня можете посмотреть со мной сериал и идти бай-бай в корраль.

В коррале со скотом нам спать почему-то не хотелось, хотя наши проводники из племени Тауа“ка уже завернулись в свои одеяла и заснули прямо на земляном полу в непосредственной близости от животных. Для нас, изнеженных и беспомощных бледнолицых, они соорудили на каменистом пляже что-то вроде просторных палаток из свежесрубленных шестов и накинутого на него пластика.

Но нам предстояло решить главный вопрос – бюджетный, ибо наши финансы были рассчитаны на путешествие по смете предыдущей экспедиции, а благородный дон только что без предупреждения задрал нам основную статью расходов. По счастью, среди нас оказалась пара бельгийцев – бывших эмигрантов из бурлящей Колумбии, которые согласились проспонсировать недостающую сумму.

* * *

На следующее утро проводники подогнали к пляжу лодку, выдолбленную мастерами их племени вручную из гигантского королевского кедра. Размеры этого творения рук человеческих поистине ошеломляли.

Помимо груза, занимавшего две трети первой половины лодки, во второй половине только нас, экспедиционеров, находилось пятнадцать душ. Да плюс еще два проводника на носу лодки и один на корме с мотором.

Последняя перекличка, мотор зарычал, и мы тронулись. Первые полдня пейзаж за бортом был равнинно-скотоводческий, нередко попадались заброшенные коррали, изредка мелькал среди прибрежных зарослей всадник, проверявший, каких непрошенных гостей занесло в такую глухомань.

После полудня речной берег стал уходить вверх, обрывистые холмы несколько раз разрывались, пропуская к реке желтые от размытой дождем глины боковые потоки, и вскоре мы остановились на обед у первой попавшейся хижины.

Вскарабкавшись по скользкой глине наверх, мы обнаружили женщину с кучей детей, радостно приветствующую нас. Это была жена одного из гаучо.

Сам хозяин хижины редко навещал семейство, ибо отвечал головой за скот и приплод, но его оборванная жена, запихав куда-то с глаз долой большую часть детей, тут же, по закону гостеприимства, пригласила нас к столу.

Никогда еще в моей жизни я не столовался, да еще в компании восемнадцати человек, у абсолютно нищей, по нашим цивилизованным меркам, хозяйки в убогой, слепленной из глины и прутьев пастушеской хижине. Она для каждого нашла пластмассовую тарелку и положила туда то, что едят эти люди сами каждый божий день – маисовую лепешку, кусок домашнего сыра и горсть жареной фасоли.

* * *

В этот день мы прошли довольно большой отрезок пути и добрались до первых деревень резервации Тауа“ка – Парауас и Япууас. «Уас» означает «вода», и если название первой деревни означало что-то, с ней связанное, то название второй я запомнил сразу и на всю жизнь.

Когда мы в сумерках подплыли к пляжу деревни, то на противоположном берегу, на отмели, я заметил несколько пар красных точек, светивших, казалось, прямо из воды. «Япу – кайманы», – объяснил мне проводник, махнув рукой в направлении противоположного берега. Япууас, выходит, – крокодилья вода.

Жили эти люди вместе с крокодилами в соседях, сколько себя старожилы помнят. Одного из них нам довелось увидеть в деревенской школе, куда мы были помещены на ночь.

Старику было около 100 лет, он был невысок ростом, бодр и крепок, носил клетчатую рубаху и резиновые сапоги – ни дать ни взять дядя Вася-бригадир! Не хватало только «Урала» с коляской!

Старик только что закончил распиливать на доски бревно и закурил (я даже специально посмотрел, не «Беломор» ли он курит!).

Пилили они с сыном ствол так, как пилили в петровские времена на судостроительных верфях: закрепленное на двухметровой высоте бревно разделывали на доски двухметровой огромной пилой двое, один на помосте, а другой на земле.

Работа каторжная, требующая не только незаурядной физической силы, но и недюжинной сноровки – попробуй-ка, соблюди одинаковую толщину доски по всей длине!

Я попросил попробовать. Мне позволили встать снизу. После буквально двух-трех движений я понял, что никогда мне не стать мастером. Слава Богу, в сельве много деревьев, чтобы заменить мною испорченное!

* * *

Утром я попытался разглядеть кайманов на противоположном берегу, но ничего, кроме скал и каких-то птичек на них, не увидел. Анхель, наш проводник, предложил мне сплавать на тот берег и попытаться  познакомиться с зелеными и плоскими ребятами поближе. Когда он начал раздеваться, я понял, что парень не шутит, и последовал его примеру.

Мы переплыли неширокую реку, вскарабкались на скалу и перелезли на лежащую сразу после нее отмель. Возле скалы, сказал Анхель, на глубине лежал ствол большого кедра, и кайманы устроили там гнезда для послеполуденных сиест.

В общем, предложил совершить погружение на предмет знакомства. Что ж, не показывать же худенькому индейцу, что это мероприятие даже мне, русо туристо, кажется чересчур экстремальным видом щекотания нер-вов?

Нырнули, нашли гнездо, никого там не было. Поднявшись на поверхность, разочарованный Анхель посетовал, что, наверно, хозяева ушли еще со вчерашнего вечера в гости к соседям и там задержались.

Ну, а нам задерживаться было нельзя: Гектор с другого берега уже вовсю орал и размахивал руками, призывая искателей адреналина немедленно вернуться на базу.

* * *

Гектор сказал, что экспедиционный народ уже заканчивает завтрак и, если мы хотим плыть на голодный желудок, это, конечно, наше дело, но задерживаться из-за нас двоих никто не будет.

Мы побежали собирать вещи, а вернувшиеся с завтрака ребята по-товарищески поделились с нами остатками сандвичей с жареным яйцом и фасолью.

Голод, разбуженный утренним купанием, не заставил себя долго ждать, и уже через час после отплытия желудок у меня переворачивался в праведном гневе.

Одна из студенток сжалилась надо мной и извлекла из потайного кармана своего изящного рюкзачка батончик «Марса», который я и сожрал немедленно с подвыванием и причмокиванием под всеобщие смех и пожелания приятного аппетита.

Гектор, видимо, тоже проникся угрызениями совести и сказал проводникам, чтобы они остановили лодку в устье небольшого ручья, впадавшего в Патуку. Вода в нем была просто идеально чистая по сравнению со вздыбившейся рекой.

Здесь было решено сделать привал, искупаться в чистой воде и открыть несколько пачек крекеров для поддержания боевого духа одного туриста и одного проводника. Я, конечно, немедленно опустился под воду, поскольку одно дело, когда ты едешь с ветерком по реке, и совсем другое, когда ты просто стоишь в горячем влажном воздухе сельвы.

Вынырнув, увидел перед своим носом металлическую флягу, протянутую мне Гектором, и разложенные на толстой коряге галеты в разорванной упаковке из фольги. Во фляге был ром. Да, друзья, есть в жизни наслажденья!

* * *

Берег Уампусирпе усыпан купающимися ребятишками и девчушками всех возрастов и женщинами, стирающими одежду в мутной речной воде. Мы ставим лодку и начинаем выгружать свой скарб.

Нас встречает Эдгардо Бенитес – бывший «контра», заслуживший у американских покровителей за годы непорочной службы шиш без масла и переквалифицировавшийся после дембеля в управделами недавно созданной по инициативе ЮНЕСКО резервации.

Я знаком с Эдгардо еще с Тегусигальпы, где он озвучивал один из моих дисков «Бири-Бири». Невысокий, но чрезвычайно крепко сбитый Эдгардо рад нашей новой встрече.

Помнится, когда Регина Осорио знакомила меня с ним  в столице, я спросил, не ходил ли он в карательные походы через границу в соседнюю Никарагуа?

Вспомнил, как в 1984 году сам посетил московское посольство этой республики с целью завербоваться добровольцем в армию революционеров-сандинистов. Эдгардо только тяжело вздохнул, но на вопрос мой тогда не ответил. Значит, еще как ходил.

Сейчас же он помогал побыстрее разгрузить лодку, организовал перенос коробок в надежное место, а нас начал расселять по свободным хижинам.

Живут Тауа“ка в деревянных домиках, стоящих на высоких сваях. В каждом есть комната и веранда. Нас поселили в один домик с Ульрихом, Моник и Гектором недалеко от настоящей столовой, где мы ежедневно завтракали и ужинали за какие-то смешные деньги.

Вот тут-то и пригодился совет моего французского друга Филиппа взять с собой несколько банок с разными консервами. Пища у индейцев весьма однообразна – рис, фасоль, юка, маис и т.д. Рыба и курица на столе – довольно редкие гости, а уж про такие деликатесы, как свежая дичь, можно  было вообще забыть.

Приехавший с нами доцент-математик все подбивал меня произвести в складчину закупку сельхозпродукции у индейцев, чтобы разнообразить наше скудное меню. Так что различные законсервированные тунцы, лососи и прочая тушенка существенно оживили наш стол за почти две недели пребывания в деревне посреди бескрайней сельвы.

Единственное место, что напоминало нам о том, что далеко не все в мире так зелено и свежо, как на этом островке в затерянном мире, была продуктовая лавчонка. И над ней, хотите верьте – хотите нет, висела реклама «Кока-Колы»!

Интересно, что, когда я хотел отблагодарить местного хранителя традиций дона Исидро за запись игры на автохтонных музыкальных инструментах и фольклорных рассказов, тот из всех видов благодарности предпочел именно банку кока-колы. Думаю, что с его смертью традиция передачи культурного наследия изустным способом окончательно прервалась. А жаль.

Как сказал мне во время другой экспедиции в Дульсе-Номбре-дель-Кульми касик племени Пещ: народ, который стыдится собственной культуры, вначале теряет свои обычаи, затем свой язык, а потом растворяется в других народах, как ручей в реке.

* * *

Мы мирно продолжали заниматься каждый своим делом: биологи исследовали сельву, лингвисты записывали рассказы и истории, аграрии вместе с аборигенами возделывали сельхозугодья по берегам рек и ручьев, а мы с Ульрихом, Моник, Эриберто и Люс откровенно валяли дурака и худели, посаженные на подножный корм. Так прошли почти две недели.

Я все донимал Эдгардо расспросами о его повстанческой молодости и однажды донял бедолагу настолько, что он посадил меня в каяк и после короткого плавания вверх по Патуке повел потайными тропами к границе с Никарагуа.

Мы продирались через многоярусную сельву, так и норовившую оставить нас у себя в гостях на всю оставшуюся жизнь, или хотя бы тряпицу от наших одежд на своих ветвях.

Эдгардо расчищал путь мачете, обрубая змеиные лианы и подсекая небольшие деревца, а я плелся за ним, еле переводя дух. Я сто раз пожалел о своей настырности, тысячу раз выжал насквозь мокрую футболку и отдохнул только, когда смог ненадолго погрузиться в желтые воды быстрой пограничной реки.

– Так вы что, каждый раз ходили вот этой тропой, чтобы попасть на территорию Никарагуа? – спросил я Эдгардо, немного восстановив дыхательно-речевые способности.

– Нет, наш отряд никогда не пересекал границу здесь, – неторопливо ответил он, закуривая сигарету. – Здесь ходили люди Стэдмана Фагота из «Мисуры». Их тренировочный лагерь был в Рус-Рус, севернее отсюда. А тебе я просто показал кратчайший путь от нашей деревни до границы. Солдатам, которых тренировали гринго и аргентинцы в Лепатерике, здесь делать было нечего.

– На той стороне, – он кивнул головой на сельву на другом берегу реки, – есть только несколько таких же бедных деревень, как наши. А гринго и сомосовских перебежчиков интересовали объекты инфраструктуры сандинистов: фабрики, мосты, дороги. Ну и, конечно, расквартированные вдоль границы гарнизоны. Но это все намного южнее. Здесь мы только тренировались и жили.

– А потом?

– А что потом? – он дотягивает сигарету почти до фильтра и от нее прикуривает другую. – Потом нас посадили в вертолеты с опознавательными знаками Международного Красного Креста, четыре группы по 12 человек в каждый, и высадили в Санта Рита Абахо, недалеко от Новой Палестины.

Мы пошли на территорию Никарагуа, в департамент Хинотега, ночью, сержант во главе каждой группы. Моя группа спускалась в направлении севернее поселка Чусли, там у них фабрика какая-то была и склады. Двое присоединившихся к нам перед самым выходом саперов должны были взорвать их.

А три другие группы должны были спуститься выше по ущелью, к старой школе. Там у сандинистов был расквартирован моторизованный взвод.

Нас привезли в сумерках на джипах прямо к месту перехода границы, недалеко от пункта Сифуэнтес. Ближе было нельзя: могли засечь дозорные с той стороны. До фабрики и складов было километра четыре пешком.

Но первыми должны были уйти группы прикрытия. В них было несколько старых гвардейцев Сомосы, бежавших от новой власти еще в начале восьмидесятых. Их все боялись, даже мы. В случае обнаружения нас противником они должны были оттянуть все силы на себя.

А мы под их прикрытием уже добрались бы до фабрики. С правой стороны нас защищали поросшие кустарником горы, с левой – были сплошные поля. Урожай кукурузы и тростника только что сняли, и наша задача была не дать сандинистам его переработать и увезти в безопасное место.

Вначале все шло хорошо. Мы спустились по тропе почти до складов, их было видно по светлым крышам даже в темноте. Похоже, что фабрику никто не охранял, даже собак не было. Потом как раз со стороны поселка раздался собачий лай.

Наверно, это засветились первые группы, ушедшие раньше нас. Раздалась автоматная очередь, а потом и граната разорвалась. Наши саперы уже заложили взрывчатку по периметру складов и фабрики и готовы были подорвать их. Сержант скомандовал, и огонь разорвал темноту в нескольких местах.

Но взорвалось не все. Бой возле школы тем временем разгорался. Я услышал даже крупнокалиберный пулемет. Значит, сандинисты сумели завести свою технику и пустились в погоню. Сержант велел отходить, мы побежали, а за нами полыхали уже в полнеба фабричные склады.

На подъеме нас нагнали солдаты из других групп, они тащили на веревке двух пленных, не успевших даже одеться и обуться. Следы их на каменистой тропе быстро окрасились кровью. Если бы мы не успели убежать из низины, нас обязательно догнал бы джип сандинистов с пулеметом.

Но мы успели и уже через полчаса пересекли границу на перевале. Сюда противник по-любому не сунется. Прошли еще с километр и остановились передохнуть на берегу небольшого водоема.

Пока ребята курили, несколько бывших гвардейцев отвели пленных в сторону. Там был плетень, оставшийся от заброшенного корраля. Сандинистов привязали к нему и стали им по очереди отрезать уши, носы, пальцы и все остальное, даже не завязывая несчастным рот. Наоборот, сомосовцы даже поощряли их кричать громче, чтобы их товарищи услышали и пришли к ним на помощь.

Наши сержанты и инструктора не вмешивались. Наконец, почти перед рассветом, гвардейцы вытерли окровавленные ножи о белье полуживых солдат и оставили их умирать на плетне. Местные крестьяне говорили, что пленники мучились почти до полудня, облепленные мухами и прочим гнусом.

Их никто так и не снял с плетня, только зобатые грифы, прилетевшие на запах крови поутру, отщипывали по куску от еще живых окровавленных тел. Пришедшие следующей ночью койоты довершили дело, обглодав до блеска человечьи кости.

Вскоре после этого случая в движении начались разлады, многие вышли из него, в том числе практически все индейцы. Лагеря закрыли потому, что у лидеров движения уже не было планов проводить масштабные наступления. Сандинисты укрепили армию и здорово научились отбивать атаки.

Сомосовцам пришлось  довольствоваться мелкими диверсиями, и постепенно в строю осталась только горстка так называемых «непримиримых». Для нас денег уже не хватало. Идейность закончилась, началась борьба за выживание. Мы разошлись по домам.

* * *

Я молча слушал рассказ бывшего «контра» и размышлял о черте, разделившей на два непримиримых лагеря людей одной крови, одного языка и одних житейских забот.

Черта эта была проведена хитроумными политиками Белого дома и Кремля, заигравшимися в свои геополитические игры, как раз по реке Коко, в которой мы только что освежились, и заодно по душам простого народа, так и не понявшего, зачем им нужна была эта братоубийственная война.

Эдгардо, во всяком случае, не знал ответа на этот вопрос. Не знал его и я, хотя долго думал об этом, молча глядя в мирное небо над пограничной рекой.

Дорога назад была безмолвной.

Через день-другой мы покинули гостеприимную деревню Уампусирпе и отправились вверх по Патуке домой.

Выписки: подражание М. Л. Гаспарову

«Власти решительно рекомендуют жителям больших городов пребывать в полном бездействии. Уверяют, будто это единственное, что поможет нам справиться с экономическим кризисом, идейным разбродом и насущными проблемами».

Эжен Ионеско. Жертвы долга. В книге: «Лысая певица». Пьесы. М.: «Известия» (Библиотека журнала «Иностранная литература»), 1990, стр. 85.

Пока комментариев нет. Будьте первым!

Оставить комментарий


— обязательно *

— обязательно *