cheap bike jerseys

Two hours into the ceremony, Alfonso Cuaron's box office hit and visual marvel "Gravity" had accrued six Oscars, winning for cinematography, editing, score, visual effects, sound mixing and sound editing. mlb jerseys You can't get that readily from canned pineapple. It has to come from a fresh pineapple. So when you first buy your pineapple, one of the things you want to do is take it and put it in something and turn it upside down. ALICE MONSAERT: This piece of equipment is called the BOSU, B O S U. It stands for "both sides up," and it evolved into the fitness industry from the stability ball. The stability ball is nice and round. Wine is a wonderful accompaniment to this dish. A chianti or zinfandel is a traditional wine paired with tomato sauce and pasta. The cannoli is a popular Italian desert that consists of a deep fried pastry with a sweet ricotta cream filling that is sprinkled with powdered sugar.. Many cereals contain refined grains that are sweetened with sugar. Although these cereals may taste good, they are high glycemic foods that can rapidly increase your blood sugar levels and soon lead to low blood sugar and more sugar cravings. Sugared cereals are especially dangerous and even life threatening foods for diabetics. Cooking (especially boiling) can zap up to 50 percent of the antioxidants in some vegetables, according to a 2009 study published in the Journal of Food Science.confirm what we suspected for some time: A positive outlook on life and laughter can actually help you to live longer, Harry says. For example, a Yale University study of older adults found that people with a positive outlook on the aging process lived more than seven years longer than those who did not, while a 2012 study published in Aging found that positivity and laughter are defining characteristics in people who celebrate their 100th birthday.Positive thinking increases the brain levels of the hormone Brain Derived Neurotropic Factor, which improves memory, helps to alleviate depression, and fights Alzheimer disease, Harry explains. What more, the simple act of laughing decreases levels of the stress hormone cortisol as well as inflammation, she says.Reach Your Target BMI: Add 3 YearsA barometer of body composition, body mass index (BMI) compares weight to height by dividing weight measurement (in kilograms) by squared height measurement (in meters). When we first started I said, 'I don't know. indianapoliscoltsjerseyspop Brad Pitt, left, and Steve McQueen pose in the press room with the award for best picture for "12 Years a Slave" during the Oscars at the Dolby Theatre on Sunday, March 2, 2014, in Los Angeles. It marks the first time a film directed by a black filmmaker has won best picture. The moptop prof communicates as if in the midst of a very jolly acid trip, all blissed out smiles and wide credulous eyes.

cheap nfl jersyes

And it's been an honor to be here for this first season.". cheap jerseys Singing his nominated "Happy" from "Despicable Me 2," Pharrell Williams had Streep and Leonardo DiCaprio dancing in the aisles.. She had pizza delivered, appealing to Harvey Weinstein to pitch in, and gathered stars to snap a selfie she hoped would be a record setter on Twitter, (1.4 million tweets in an hour and still counting). Sir David would have got a lot closer to those baboons, mind.. cheap jerseys One participant, Meryl Streep, giddily exclaimed: "I've never tweeted before!". Glowing backstage, she cradled her statuette: "I'm so happy to be holding this golden man.". Without recourse to naff CGI, he explained how the earth position in relation to the sun and moon induced climatic changes which somehow forced our forebears to think in order to survive, leading to an enlargement of cerebral capacity.. philadelphiaeaglesjerseyspop "Look, this was the first season for me," said Stern. cheapjerseys com To a standing ovation, Bono and U2 performed an acoustic version of "Ordinary Love," their Oscar nominated song from "Mandela: Long Walk to Freedom," a tune penned in tribute to the late South African leader Nelson Mandela. miamidolphinsjerseyspop Though the ceremony lacked a big opening number, it had a steady musical beat to it. cheap jersey wholesale review If the Mexican Cuaron wins best director for the lost in space drama, as he's expected to, he'll be the first Latino filmmaker to take the category.. wholesale nfl jerseys The story then cut to Kazakhstan where three inhabitants of the space station were coming in to land and Cox was on hand to get very excited about Euclid and Newton.. (Photo by Jordan Strauss/Invision/AP)(Photo: Jordan Strauss Jordan Strauss/Invision/AP)LOS ANGELES Perhaps atoning for past sins, Hollywood named the brutal, unshrinking historical drama "12 Years a Slave" best picture at the 86th annual Academy Awards..

Журнал вольнодумства

По тонкому льду

Александр Ципко, 71 год, выпускник МГУ им. М. В. Ломоносова (1965 г.). 40 лет проработал в Институте экономики мировой социалистической системы (в последние годы часть Института экономики РАН). Автор работ, которые ускорили прозревание советской интеллигенции в отношении марксизма и социализма. В настоящее время сторонник «либерального патриотизма».

Публикуемый текст Александра Ципко я нашел в Интернете (, он был написан от имени «невыездного» ученого в рубрике «О пережитом». Мне показалось, что он очень хорошо ложится в мое видение того, как формировались духовные или идейные предпосылки перестройки. По существу Ципко поведал о том, какие метания происходили в ученой среде столицы по поводу национальной идеи, которая под влиянием реалий стала менять очертания и в конце концов умерла.

Мне прочитанное было весьма близко потому, что в
80-е годы работал над диссертацией в отделе истмата Института философии АН СССР, а в 1984-1992 гг. довольно регулярно и плотно общался с Ципко как со старшим товарищем, который в итоге сыграл решающую роль в моем переходе от рефлексирующего интеллектуала к организатору духовного производства.
Для меня, как издателя «Парка Белинского», важно и то, что текст Ципко написан в формате биографических заметок, что заметно повышает его эмоциональность и доступность для читателей.

Решающую роль в принятии решения публиковать текст Александра Ципко, но под другим названием и с частичными сокращениями, сыграл отзыв Леонида Викторовича Смирнягина. Вот он.

«С удовольствием прочёл материал Ципко. Его стоит публиковать. Вещь искренняя, потому что наивная: он часто лукавит, но очень безыскусно, а если знать его публицистический дар, то порою кажется, что он имитирует наивность для красного словца. Слишком много, пожалуй, «я», «меня», «мною», но он так, видать, и задумал – писать о себе, а лишь во-вторых и через себя – о Времени.

Я думаю, читателям вашим это будет интересно, многие люди его поколения легко узнают свои метания и захотят выдать свои заблуждения за некие смутные прозрения – и, возможно, сядут писать что-то подобное, чтобы послать в Ваш журнал.
На удивление мало такой мемуарной литературы. В центральных журналах она вощще как-то не принята. Хорошо бы в ваших она стала появляться, а то ведь уходят не только годы, но и люди.
Искренне Ваш Смирнягин».

Я оказался в Институте экономики мировой социалистической системы случайно. На своем родном философском факультете МГУ я в начале 70-х был в целевой аспирантуре от Отдела исторического материализма Института философии АН СССР.
И в конце 1971 года, когда я уже обсудил диссертацию и был поставлен на защиту на апрель 1972 года (она была посвящена определению критериев прогресса), все шло к тому, что я должен был идти на работу в Институт философии, в сектор Владислава Жановича Келле на должность младшего научного сотрудника.

Я к тому времени уже успел зарекомендовать себя как борец с «догматическим марксизмом». Выпущенная под моей редакцией брошюра «Беседы о нравственности» («Молодая гвардия», 1968 г.) была удостоена критики в журнале «Коммунист» (№ 1, 1970 г.) за «попытку пересмотра классового подхода к морали».

В шестидесятнических кругах по достоинству были оценены и мои статьи в «Комсомольской правде», опубликованные под рубрикой «Семинар ведет наш корреспондент Александр Ципко», и мои совместные с Владимиром Кокашинским и Игорем Клямкиным попытки очеловечить марксизм, реабилитировать проблему отчуждения (наша книга «Проповедь действием» вышла в 1968 году в издательстве «Молодая гвардия»).

Так что опальный в те времена Институт философии был готов принять меня в свои свободолюбивые ряды.
И надо вспомнить с благодарностью, что тогда, в конце 60-х, когда решалась моя судьба, многие люди сделали все возможное и невозможное, чтобы после упомянутой статьи в журнале «Коммунист» уберечь меня от «волчьего билета» и сохранить мне возможность работать по специальности.

Настойчивое желание кураторов философии в Отделе науки ЦК КПСС (и Григория Квасова, и Николая Пилипенко) исключить меня из рядов КПСС, уволить из ЦК ВЛКСМ за то, что я ослушался их и привлек работать над программой бесед о нравственности для молодежи опальных этиков Гелу Бандзелидзе, Петра Егидеса, Виктора Шейнина, Тамару Самсонову, наткнулось на сопротивление  в Отделе пропаганды ЦК КПСС и в секретариате ЦК ВЛКСМ.

Все окончилось компромиссом, который предложил секретарь ЦК ВЛКСМ Александр Камшалов. Вместо исключения из партии – строгий выговор без занесения в учетную карточку. И только после снятия выговора – увольнение из ЦК ВЛКСМ.
Я должен вспомнить и заведующего сектором политического просвещения Отдела пропаганды ЦК КПСС Михаила Петровича Габдулина, который убедил нового первого секретаря ЦК ВЛКСМ, растерявшегося Тяжельникова (Сергей Павлов, который испытывал ко мне симпатию и принимал меня на работу в ЦК ВЛКСМ, как «хрущевец», был снят с работы в 1968 году) не идти на поводу Отдела науки и не сдавать меня, спасти, как он говорил, «способного и перспективного сотрудника».
И не было бы в моей жизни моего главного счастья – быть исследователем, возможности работать в ИЭМСС – если бы в то время «охоты за ведьмами», охоты на «отступников от марксизма», последовавших после ввода наших войск в Чехословакию в августе 1968 года, не нашлись бы люди в аппарате ЦК ВЛКСМ, и в аппарате ЦК КПСС, которые на свой страх и риск спасали от худшего таких штрафников, как я.

Вслед за публичным разоблачением в июне 1969 года в Академии общественных наук изданной под моей редакцией брошюры «Беседы о нравственности» последовал целый ряд подобных идеологических процессов: осенью того же года в Академии общественных наук над книгой Юрия Левады о Парсонсе, а спустя год – над сборником статей о Ленине под редакцией Гефтера.

А дальше меня спасали мои профессора, декан философского факультета МГУ Михаил Овсянников и заведующий моей кафедрой Илья Панцхава. Они на заседании деканата, вопреки сопротивлению профессора Хачика Момджяна, буквально «взяли меня на поруки» и, несмотря на идеологические ошибки, «осужденные в журнале «Коммунист», несмотря на уже снятый выговор по партийной линии, перевели меня из заочной аспирантуры в очную.

Кстати, еще об одной особенности нашей идеологической жизни в 60-е и 70-е годы, на которую никто не обратил внимание. Возможностей выйти за границы идеологических штампов, установившихся норм партийной жизни наверху, в аппарате, было куда больше, чем внизу, в низовых организациях, в частности, в учебных заведениях.

Ведь на самом деле после снятия выговора меня уже никто из ЦК ВЛКСМ не выгонял. Евгений Михайлович Тяжельников за это время укрепился, и Отдел науки с моими врагами не был ему указом.

Как раз в конце 1970 года Валерий Ганичев, в то время он был директором издательства «Молодая гвардия», предложил мне должность заместителя главного редактора.

Но мой научный руководитель Галина Михайловна Андреева посоветовала мне не уходить из науки, к чему, как она говорила, у меня есть определенные способности. И тогда я принял решение уйти от судьбы аппаратчика и перешел из заочной аспирантуры в очную.

И вот здесь выяснилось, что вопросы, решаемые легко внутри аппарата, представляют большую сложность даже для МГУ.
Сам факт критики меня за идеологические ошибки в журнале «Коммунист» воспринимался некоторыми сотрудниками моей кафедры как запрет на профессию. И не будь на моей стороне декана Михаила Овчинникова и заведующего кафедрой Ильи Панцхавы, я бы, наверное, привыкнув к устроенной по тем временам жизни издательского начальника, лишил бы себя самого главного счастья – работать над текстом, радоваться своим публикациям.

И здесь еще одно наблюдение. Уже в 60-е, всего спустя 10 лет после смерти Сталина, в интеллигентской среде, в журналистской, академической и даже в аппаратах ЦК КПСС и ЦК ВЛКСМ зародился и ширился инстинкт морального самосохранения. Конечно, в рамках возможного.

Люди, облеченные властью, – для нас, работников ИЭМСС, примерами подобного поведения были Олег Тимофеевич Богомолов, Игорь Иванович Орлик, Владимир Михайлович Шаститко (в должности секретаря институтского парткома) – спасали от расправы, сохранили возможность работать по специальности многих, кто, как я, допускал или «идеологические ошибки», или расходящиеся с «линией партии» высказывания.

Сам замысел Олега Тимофеевича создать коллектив по тем временам и тем возможностям свободолюбивый, требовал достаточно мужества и гражданской смелости. Но это говорит о том, что рамки самой системы были подвижными, они не мешали поддерживать высокий уровень морали, людям оставаться человеками. Все это стало возможно только после Хрущева, после ХХ съезда КПСС.

Могу вспомнить, как Владимир Шаститко, конечно, по поручению Олега Тимофеевича, буквально спасал от расправы сотрудника нашего отдела Виктора Киселева (он, как потомок раскулаченных, был куда более яростным антисоветчиком, чем я, воспитанный на книжном, веховском антикоммунизме), который в публичной лекции на выезде осудил ввод наших войск в Афганистан.

Благодаря хитрой тактике Шаститко, вся требуемая экзекуция над Виктором Киселевым ограничилась спектаклем по его осуждению на партбюро. При этом все советовали Виктору поступать, как это делает мудрый Вячеслав Иванович Дашичев: пишет все то, что говорит на лекциях Виктор Киселев, но при этом ссылается на интересы «национальной безопасности», стратегические интересы развития мировой социалистической системы.

Надо понимать, что у наших фронтовиков И. И. Орлика, В. И. Дашичева, А. П. Бутенко и других были все же особые права на смелость, которыми мы, дети войны, не обладали.

Если кто-то всерьез будет изучать пути и методы размягчения, а на самом деле – разрушения, советской идеологии легальными, подручными средствами, пути и методы расширения дозволенного, то для него классическим примером должна стать практика нашего института, ИЭМСС.

Вообще, характерное для нынешней эпохи забвение всего, что делалось задолго до перестройки, и в большой мере в нашем богомоловском ИЭМСС для преодоления так называемого «догматического марксизма-ленинизма», все-таки аморально.
Наверное, никто, ни Олег Богомолов, ни Игорь Орлик, ни тот же Анатолий Бутенко, которого нет, не претендуют на лавры освободителей. Но все же в наше время, когда все позволено, надо помнить, что и те, кто совершал поступки, говорил языком правды, и те, кто их спасал, многим, очень многим рисковали. Мне вообще кажется, что руководящая работа в нашем Институте была подобна ходьбе по тонкому льду.

Я вспомнил обо всей этой предыстории своего появления в ИЭМСС, ибо она важна для понимания, почему в роли очередного спасителя в моей жизни оказался Анатолий Павлович Бутенко, который давно ушел из истмата в научный коммунизм и который, как говорила эксперт ВАКа Елена Модржинская, выступавшая против присуждения мне кандидатской степени, «не был специалистом по теме моей диссертации».

Для тех, кто не знает жизни философов в СССР в 70-е, могу сказать, что Елена Дмитриевна Модржинская, которая была одним из наиболее успешных резидентов нашей внешней разведки во время войны, на пенсии занималась в силу своих крайне догматических убеждений «отстрелом» по наводке Отдела науки ЦК КПСС «неустойчивых в идеологическом отношении» коллег.
Как потом выяснилось, моя вина была не только в том, что я покушался на святое, на марксистско-ленинскую трактовку критериев прогресса как уровня производительных сил, но и в том, что выбрал себе в научные руководители профессора Галину Михайловну Андрееву, которая раздражала Елену Дмитриевну по многим соображениям. И не только за то, что она издала первую в СССР книгу об американской социологии.

Моя вина была и в том, что моим главным оппонентом был однокурсник Галины Михайловны, «откровенный ревизионист», противник «развернутого строительства коммунизма в СССР», как говорила Модржинская, Анатолий Бутенко.
Об этом мне рассказал помощник заведующего Отделом пропаганды ЦК КПСС Петр Иосифович Симуш, который вызвал меня в сентябре 1972 года, когда я уже работал в ИЭМСС, для беседы и, как выяснилось, принимал активное участие в моей судьбе, уговаривал Елену Дмитриевну открыть зеленый свет моему кандидатству.

В Петре Иосифовиче Симуше было что-то провидческое, цыганское. Когда наша беседа-знакомство подошла к концу, он подошел к окну, прищурился и сказал мне: «Не думайте, что я так просто спасаю вашу защиту. Моя задача – помочь человеку, который со временем станет очень известным и нужным стране».

Не знаю, в какой мере моя уже заканчивающаяся карьера как автора, сейчас публициста, оправдала надежды Петра Иосифовича. Все-таки при всех наших стараниях и активности наша посткоммунистическая и тем более советская публицистика, общественная мысль на уровень, если не на два ниже по качеству дореволюционной.
Но за ней стоит сознание многих аппаратчиков, что система в сложившемся, унаследованном от Сталина виде не может долго существовать. И что не надо ломать жизнь тем, кто имеет данные быть полезным уже в другой, иной стране.
Очень важно не с личностной, а с исторической точки зрения, что тот уникальный климат доброжелательности, та высокая культура, как принято говорить, «общечеловеческой морали», которая на протяжении десятилетий была характерна, да и до сих пор сохранилась в нашем институте, все же закладывалась аппаратчиком Олегом Богомоловым. Она, сама эта его цель превратить институт в общежитие способных и порядочных людей, была осознанной и сказывалась на его кадровой политике.
Все это говорит о том, что решающую роль в преодолении репрессивного характера ленинско-сталинской системы у нас в России сыграл сам партийный аппарат, что наша запоздалая контрреволюция была произведена сверху, самими коммунистами.
Правда состоит в том, я это точно знаю, об этом писал в своих воспоминаниях и Наиль Биккенин, что Горбачева подтолкнул к перестройке, к демократическим преобразованиям сам факт наличия критической массы реформистски настроенной интеллигенции, которая мечтает о переменах, как казалось Горбачеву, мечтает о «просвещенном», «демократическом» генеральном секретаре.

Когда Горбачев был секретарем ЦК КПСС по сельскому хозяйству, именно через наших сотрудников Гелия Ивановича Шмелева и Буздалова направлялись наши записки и предложения о ходе реформ в сельском хозяйстве Восточной Европы, о преимуществах кооперации. Кстати, я еще в 1984 году через Буздалова (а он через помощника Голикова) передал Горбачеву с дарственной надписью свою книгу «Некоторые философские аспекты теории социализма».

Но все это было потом. Сначала о боях местного значения.

Мой покровитель и научный руководитель профессор Галина Михайловна Андреева была вынуждена использовать для защиты меня от возможных неприятностей такое тяжелое оружие, как авторитет Анатолия Павловича Бутенко, ибо резервы Института философии как ведущей организации были использованы, а на самом факультете не нашлось докторов, кто захотел бы поддержать мой спорный по тем временам критерий прогресса как развитие личности.

Тем более, что уже во время обсуждения диссертации стало ясно, что некоторые члены ученого Совета будут голосовать против.

Галина Михайловна позвонила Анатолию Павловичу, и он согласился прочитать диссертацию. Через несколько дней, в довольно холодную погоду конца осени 1971 года, я позвонил в квартиру Анатолия Павловича Бутенко, во дворе дома Косыгина, в одном из первых подъездов направо, на первом этаже.

Анатолий Павлович пригласил меня в свой кабинет, его жена Марина Хевеши, близкая подруга Галины Михайловны, как я потом узнал, дочь лидера венгерских коммунистов в изгнании, принесла нам чая, и я начал отвечать на нехитрые, совсем житейские вопросы Анатолия Павловича.

Только потом, когда примерно через неделю, я узнал, что Анатолию Павловичу диссертация понравилась и он дал согласие быть первым оппонентом, я понял, зачем Анатолий Павлович вел со мной разговоры, имеющие мало отношения к самой теме диссертации.

Все дело в том, что Анатолий Павлович уже тогда, в первый день нашего знакомства, примеривал меня на должность сотрудника своего не до конца сформированного отдела.

Где-то в середине декабря Анатолий Павлович пригласил меня для «серьезной беседы в институт» и дал мне для связи служебный телефон. И я впервые в жизни шел от метро Профсоюзная, выход со стороны первого вагона, в сторону Новочеремушкинской улицы, тогда дома № 46, как мне объяснили, «напротив кинотеатра «Тбилиси».

Поднялся на пятый этаж, на котором мне довелось провести с польским перерывом самые радостные 15 лет жизни и который на долгие годы стал моим вторым домом. Эта большая комната в левом углу на пятом этаже стала для меня не только местом работы, но и личным кабинетом. По субботам и воскресеньям я приходил сюда писать свои книги. После рождения второго ребенка в 1975 году я уже не мог заниматься научной работой в своих двух комнатах-клетушках.
У меня было 7 метров жилой площади на человека, а чтобы встать в очередь на квартиру в Академии наук надо было иметь пять.

Анатолий Павлович сразу мне предложил после защиты не идти в Институт философии, где, как он говорил, мне уготована судьба вечного младшего научного сотрудника до тех пор, пока я не защищу докторскую, а после защиты переходить в ИЭМСС, где, как он обещал, после присвоения кандидатской степени я получу старшего.

Я сразу, не раздумывая, принял его предложение и не только корысти ради. Анатолий Павлович обладал харизмой и даром внушения. Хотя аргумент 250 рублей вместо 175 при моей, как у всех, нищей жизни с ребенком, несомненно, работал. Подкупило еще предложение «перейти от голой теории к практике», «исследовать, как обстоит дело со строительством социализма на практике».

После моей месячной командировки в Прагу летом 1967 года я был заражен идеями «пражской весны» и надеялся, что и у нас в СССР когда-нибудь тоже кончится этот бесконечный маразм. После Праги, знакомства и с Ота Шиком, и с Карелом Косиком вопросы теории социализма стали предметом моих раздумий.

Сама идея построить другой социализм, демократический, не похожий на то, что было в СССР, была заманчивой. Надо понимать, что на самом деле философский факультет с его сохранившимся открытым доступом к русскому идеализму, к «Вехам» и произведениям веховцев, правда, дореволюционным, делал из тех студентов, кто обладал здравым смыслом, и антимарксистов, и антисоветчиков.

Правда, наиболее активные антимарксисты и антисоветчики переходили на кафедру логики, лучше математической логики, и этим, как они говорили, «шарлатанством» (речь шла о марксизме-ленинизме) не занимались.
А верящие, что все же социализм мог быть другим, более демократическим, будь на месте Сталина Бухарин, шли на кафедру истмата и занимались теорией отчуждения, критикой бюрократии.

И здесь важно сказать, что имеет значение для будущих исследователей нашей советской эпохи, что отношение к «пражской весне», к самой идее очеловечивания «реального социализма» было той лакмусовой бумажкой, по которой в шестидесятнической среде определялась моральная благонадежность.

Рискну утверждать, что в нашем бутенковском отделе все без исключения, и прежде всего сам шеф, Бутенко, Амбарцумов, Лиля Шевцова, Марина Павлова-Сильванская, Витя Киселев, были последователями идеи социализма с человеческим лицом.
Другое дело, что где-то до начала 1989 года никто из нас не верил, что возможно то, что произошло в 1991 году, возможна полная и окончательная гибель социализма в СССР. Кстати, вот этого краха социализма, в отличие от меня, Шевцовой, Клямкина, многие в Институте действительно не желали.

Идейный раскол между правыми, сторонниками реставрации капитализма, и левыми, сторонниками демократического социализма, произошел в 1990 году. Но тогда дело ускоренной декоммунизации Института взял в свои руки Олег Тимофеевич Богомолов.

Хотя по своей политической позиции, в своей борьбе за сохранение обновленного, демократического СССР я был ближе к тем в Институте, кто, в отличие от меня, Лилии Шевцовой, Евгения Амбарцумова, Игоря Клямкина, не вышел из КПСС.
В 1990-1991 годы Ельцин расколол наш бывший коллектив единомышленников. Я, как и Саша Некипелов, Руслан Гринберг, Света Глинкина, остался и эмоционально и идейно противником Ельцина. Хотя, если бы я принял заманчивое предложение Геннадия Бурбулиса, которое он мне сделал в начале марта 1991 года, был бы я каким-нибудь министром.
Правда, при этом я уже стал бы другим человеком, что-то убил в самом себе.

Еще во время первой встречи у себя дома Анатолий Павлович подарил мне тонкую, изданную ротапринтом под грифом Института брошюру, где он делал акцент на так называемом позднем Ленине, на его «политическом завещании», настаивал, вслед за Лениным, «на пересмотре точки зрения на социализм», на реабилитации кооперации и товарно-денежных отношений.
А я, в свою очередь, рассказывал Анатолию Павловичу о своих впечатлениях от встречи с идеологами «пражской весны», с Ота Шиком, Карелом Косеком, братьями Махониными – летом 1967 года в Праге, где я совмещал практику в университете с работой корреспондента «Комсомольской правды».

Общей идейной платформой для меня с Бутенко до начала 80-х была борьба с косолаповской концепцией развернутого строительства коммунизма, с призывами Ричарда Ивановича добиться полного обобществления средств производства.
Несомненно, меня, как сторонника демократических и рыночных реформ, живущего с 1967 года идеалами социализма с человеческим лицом, подталкивал к согласию работать в ИЭМСС АН СССР и тот идейный, человеческий комфорт, который предлагало мне предложение Анатолия Павловича.

Я уже не помню, когда я попал на беседу к Олегу Тимофеевичу по поводу моего возможного перехода в Институт после окончания аспирантуры. Скорее всего, это произошло уже после нового, 1972 года. Из этого недолгого и совсем не обременительного с психологической точки зрения разговора складывалось впечатление, что вопрос о моем переходе в Институт уже решен.

Олег Тимофеевич был в хорошем настроении, шутил и улыбался, я запомнил только заключительную фразу: «Работа в ЦК ВЛКСМ не помеха для работы в научно-исследовательском институте, я тоже многие годы отдал аппарату ЦК КПСС». И только спустя годы я понял, что стояло за этой фразой.

Как я узнал позже, не все в нашем Отделе поддерживали решение Анатолия Павловича взять на работу «бывшего сотрудника ЦК ВЛКСМ».
Оказывается, тогда, в конце 60-х – начале 70-х, ЦК ВЛКСМ в сознании интеллигенции ассоциировался с идеологией журнала «Молодая гвардия», ассоциировался с реакционностью, почвенничеством и прочими в ее глазах грехами.

Я вспомнил обо всех этих шумах, которыми сопровождался мой прием на работу в ИЭМСС, для того, чтобы напомнить, что защита моральной, духовной атмосферы, забота о том, чтобы закрыть дверь перед склочниками, реакционерами, догматиками всегда стояла на первом месте в кадровой политике Олега Тимофеевича.

Конечно, спустя годы я с помощью наших «душеприказчиков» из Первого управления КГБ, с помощью Константина Дубаса и Виктора Зигаля узнал, с кем мне нельзя быть откровенным во время наших бесконечных дискуссий на площадке пятого этажа. Конечно, штатные осведомители были и в нашем коллективе. Но Олег Тимофеевич делал все возможное, чтобы смягчить негативные последствия нашей трудно скрываемой оппозиционности.

Справедливости ради скажу, что и в ЦК ВЛКСМ, где я, по словам моего шефа Валерия Ганичева, проходил за единственного в своем роде «белого специалиста», руководство разными путями спускало вниз информацию о том, с кем нельзя быть откровенным, кто является штатным осведомителем.

И здесь я перехожу ко второй, в содержательном смысле более важной причине, которая заставила меня начать рассказ о моей жизни в институте с того, что приключилось со мной раньше, с тех моих поступков, которые сформировали меня как политическую личность и одновременно наложили существенный отпечаток на мою жизнь в институте. Дело даже не во мне. Мы сами по себе, по собственной воле делали себя такими, какими мы приходили в Институт.

Никто не заставлял меня в далеком октябре 1965 года на активе коммунистов Москвы (он проходил в актовом зале МГУ), где с докладом о подготовке партии к XXIII съезду КПСС выступал секретарь ЦК КПСС Петр Демичев и где присутствовали все секретари ЦК, кроме Суслова, встать с места, попросить слова, пройти в момент растерянности президиума к трибуне и подвергнуть критике главную идею доклада Петра Демичева, а именно его тезис «Сталин и партия едины».
Одновременно я раскритиковал все руководство КПСС за отход от идей ХХ съезда КПСС.

И что с этим сумасшедшим студентом, выступление которого было поддержано аплодисментами в зале, было делать?
Как мне потом рассказал подвыпивший на выпускном вечере наш главный «смотрящий» от КГБ, доцент Шкуринов (он был со мной откровенен, ибо тогда, в июле 1968 года, я был уже номенклатура, инструктор ЦК ВЛКСМ), если бы не сам Демичев, который сказал, что меня не надо трогать, меня бы спровадили в психушку. И этот факт сам по себе поразителен.
Петр Нилович Демичев снимает секретаря парткома МГУ Мочалова за плохую организацию актива, за весь скандал, связанный с моим выступлением (уже вечером 26 октября 1965 года его транслировала «Свобода»), и одновременно просит секретаря ЦК ВЛКСМ Журавлеву обратить на меня внимание. Это говорит только о том, что в душе сам Демичев был со мной, с моей антисталинской позицией согласен.

Я теперь понимаю, что Олег Тимофеевич Богомолов и его заместитель Игорь Иванович Орлик, который курировал отдел Бутенко, имели много лишних хлопот в жизни от таких «молодых, перспективных научных сотрудников», как я, у которых уже в момент прихода в Институт висели на ногах такие тяжелые гири неблагонадежности.

И я очень благодарен и Олегу Тимофеевичу, и особенно Игорю Ивановичу Орлику, который с 1973 года стал моим ангелом-хранителем и вплотную занялся и моей научной и карьерной судьбой, за то, что они делали все возможное и невозможное, чтобы я не замечал неудобства моей невыездной позиции.

Игорь Иванович, конечно, с одобрения Олега Тимофеевича Богомолова, на протяжении почти что 15 лет, вплоть до моего перехода в ЦК КПСС в ноябре 1986 года, делал все возможное, чтобы смягчить для меня все моральные, на самом деле серьезные духовные тяготы «невыездного», «некарьерного», т. е. того, которого нельзя выпустить на Запад, нельзя сделать завсектором.

Что-то в моей анкете, которую имели перед собой работники КГБ, которые для выездных комиссий ЦК давали или добро, или отказ, было такое, что было пострашнее «пятого» пункта. Об этом, наверное, мало кто знал в Институте, но я это ощущал постоянно.

Подходит к тебе Боря Пугачев, который был негласным старостой и по заданию Анатолия Павловича очень многое сделал для моей моральной акклиматизации в Отделе в первые месяцы после прихода в Институт, и предлагает поехать в составе делегации Института в туристическую поездку в Париж. Я – за, но говорю ему, что, скорее всего, меня не пустят.
Боря где-то что-то узнал и никогда больше не приглашал меня в туристические поездки на Запад. Не знаю, по какой причине, но у нас в Отделе, насколько я помню, и Лиля Шевцова была выездной только в Польшу как объект своих научных исследований.

Если бы не настойчивость и аппаратный практицизм Игоря Ивановича Орлика, я бы никогда не выехал на работу в Польшу в 1978 году на должность доцента Института философии и социологии Польской академии наук, не стал бы единственным в своем роде обладателем степени доктора философии хабилитованного.

Почему он так активно включился в реализацию почти утопического проекта тогда вице-президента Польской академии наук Яна Щепаньского официально перевести меня из ИЭМСС АН СССР в Институт философии и социологии ПАН и сделать из меня доктора через Польшу, провести меня через ВАК уже в виде пострификации диплома ПНР? Мотив добра. И больше ничего.
Правда состоит в том, что в личностном, эмоциональном отношении я очень быстро сошелся с Игорем Ивановичем. В силу разницы в возрасте мы не могли стать товарищами, но открытость друг к другу существовала. Возможно, это связано с тем, что мы сформировались в одной и той же одесской культуре общения: он до войны, я после войны.

Но если из меня вышел политолог, тем более публицист, то только потому, что Игорь Иванович, благодаря своим титаническим усилиям, подключая к своим планам в отношении меня и Петра Николаевича Федосеева, дал мне возможность более двух лет не просто поработать в Польше.

Все дело в том, что, попадая в атмосферу свободы (в Польше в 70-е духовная жизнь и даже обществоведение были куда богаче, чем в СССР), ты находишь в себе те таланты и способности, которые в рамках советской культуры создания научных текстов просто нельзя было проявить. На самом деле я стал публицистом в Польше в конце 70-х. Мои тексты, конечно, в переводе печатались во многих и прежде всего научных журналах.

И мало кто тогда в Польше знал, что пан Cypko – гражданин СССР. Но не забывайте, эта идея – превратить меня на несколько лет в поляка – как раз и принадлежала на правах соавторства со Щепаньским Игорю Ивановичу Орлику.
И не могу не сказать, что я оправдал доверие Института. Уже с начала 1979 года я стал равноправным членом наиболее престижных семинаров Польской Академии наук.

Если судить с точки зрения национальных интересов, то настойчивое желание превратить меня в специалиста по польской проблематике, ввести меня в польскую научную среду, в польскую интеллектуальную элиту, тем более она сама открыла двери перед моей персоной, было оправдано.

Но будем откровенны. Кто тогда в СССР в 70-е, а тем более в начале 80-х в кадровой политике на самом деле руководствовался национальными интересами?

Вопрос носит риторический характер. По крайней мере очевидно, что СССР терял силу, разрыхлялся во многом потому, что многие, от кого зависела судьба их отрасли, в отличие от руководителей нашего ИЭМСС, руководствовались страхом потерять свою должность.

В Польше я пытался по просьбе нашего Константина Никитича Дубаса (наверное, он тоже, как представитель внешней разведки в нашем институте, приложил усилия, чтобы меня выпустили на работу в «логово ревизионизма», в Польшу) во время начавшихся событий «Солидарности» в августе 1980 года помочь работникам КГБ, прибывшим сюда в пожарном порядке, разбираться в новой, «внештатной» ситуации.

Я им не только читал несколько раз лекции о причинах и ходе кризиса 1980 года (как я их понимал), но и предлагал установить контакты с теми деятелями «Солидарности», ее идеологами, которые были готовы обсуждать с ними, для того «чтобы избежать худшего, то есть сценария 1968 года», границы «претензий оппозиции».
Но в ответ я слышал одну и ту же фразу: «Саша, ты сумасшедший, ты свободный художник, завтра уедешь из Польши, а если мы начнем на свой страх и риск сотрудничать с «Солидарностью», а тем более с «подставными лицами», то нашей службе в органах хана».

Вот так работали наши службы, которые решали, что нам, сотрудникам Института, можно, а что нельзя, что полезно для государства, а что нет. Идеологический подход даже у умных из них замораживал мозги.
Никто из них и мысли не мог допустить, что научный сотрудник, видящий и даже говорящий вслух о слабостях и даже пороках нашего «передового общественного строя», мог одновременно не меньше их быть преданным стране и не помышлять о бегстве за рубеж.

Все эти грузы идеологических доносов, которые висели на ногах многих работников нашего Института (Коля Шмелев, зять Хрущева, тоже много лет был невыездным), собирали не только работники КГБ.

Относительно недавно, лет 5 назад, ко мне на Ильинке подошел мужчина лет шестидесяти, скорее всего, мой ровесник, и представился. «Не удивляйтесь, я полковник КГБ в отставке Никифоров, был вынужден в силу характера своей работы на протяжении многих лет изучать Ваше дело и прежде всего поступающие на Вас доносы как на антисоветчика».
Самое интересное, рассказывал мне остановивший меня прохожий, что Горбачев взял Вас в ЦК как раз в тот момент, когда Вы были переведены «в оперативную разработку». Так вот, мой биограф по линии КГБ рассказал, что в моей объемистой папке 16 или 17 доносов с серьезным анализом моих антисоветских и антимарксистских взглядов.
Но самое главное, мой невольный биограф, питающий личный интерес к моей персоне, добавил, что все эти объемные доносы по собственной инициативе или по заданию инстанций писали мои коллеги-философы, причем многие – по зову сердца.
Система, наверное, и умирала постепенно, по мере того, как все меньше и меньше становилось членов КПСС, готовых писать доносы на своих коллег.

Память у меня до сих пор идеологизирована, ибо надо признаться, что мы, наш Институт в целом, даже если мы это не осознавали, был нацелен на то, что мы называли «реформированием реального социализма». Мы не просто изучали ситуацию в странах Восточной Европы.

Мы всегда и в своих записках, и в своих статьях, выступлениях активно поддерживали в жизни, в экономике стран Восточный Европы то, чего не было у нас и не могло быть в силу нашего жесткого догматизма.

Я не могу вспомнить уже о чем я говорил во время наших долгих разговоров с Евгением Аршаковичем Амбарцумовым, которого я воспринимал как старшего товарища, но объект критики у нас был всегда один – «маразм нашей родной системы».
Конечно, у нас, у руководства нашего Института есть все основания сказать, что именно мы были идеологическим штабом перестройки, что авторы, играющие основную роль в формировании духовного климата конца 80-х, родом отсюда, из ИЭМСС: речь о Николае Шмелеве, Игоре Клямкине, Отто Лацисе, Геннадии Лисичкине и, наверное, об авторе этих заметок.
Все-таки мои четыре статьи «Истоки сталинизма», опубликованные в конце 88-го и начале 89-го годов в журнале «Наука и жизнь», разошедшиеся миллионными тиражами, тоже сделали свое дело в разрушении системы.

Но спустя годы надо честно признать, что те, кто писали на нас доносы, кто видел в нас и «ревизионистов», и «противников существующего строя», были правы. На самом деле мы не развивали науку о социализме и социалистическом строительстве, а поддерживали в СССР те идеи, которые ускоряли гибель созданной Лениным и Сталиным системы.
Были правы со своей догматической точки зрения и те участники судилища над моей книгой «Некоторые философские аспекты теории социализма» (Наука,
1983 г.), которая вышла под грифом Института, которые утверждали, что автор хочет не реформ, а реставрации капитализма.

Конечно, тогда, в апреле 1984 года, когда Цаголов на своем семинаре политэкономии социализма в МГУ намеревался дать последний и окончательный бой «реставрации капитализма» Ципко, организованный Олегом Тимофеевичем штаб по спасению идеологической репутации Института сработал блестяще.

На Ученом совете мы сумели дать отпор разгромной рецензии на книгу, подготовленной по заданию Григория Квасова и Николая Пилипенко директором Института социологии М. Н. Руткевичем. Кстати, на само обсуждение моей книги на экономическом факультете МГУ (оно продолжалось два дня) Олег Тимофеевич меня не пустил. И правильно сделал. Он знал, что у меня не совсем хорошо обстоит дело с сердцем.

На этом идеологическом процессе защитниками «права на творческий марксизм» были Боря Пугачев, Отто Лацис, Геннадий Лисичкин.

Кстати, уже позже первый секретарь Черемушкинского райкома КПСС рассказывал, что сам Зимянин через голову Гришина требовал от него, чтобы по результатам обсуждения меня исключили из КПСС.

Но тогда все понимали, что речь идёт не столько об идеологической репутации Института, который выпустил в свет идейно порочную книгу с прямой критикой главного редактора «Коммуниста» Р. И. Косолапова, сколько о стремлении нанести урон П. Н. Федосееву и освободить место для того же Косолапова.

Идея демократического социализма, основанная на идеях Маркса и Ленина, о чем  мечтал до конца жизни Анатолий Павлович Бутенко, была утопией. И поэтому, если посмотреть на то, что мы, активные, пишущие сотрудники ИЭМСС АН СССР, сделали, то надо признать, что мы, иногда сами того не осознавая, решили задачи опоздавшей на 70 лет контрреволюции.
И совсем не случайно все наши идеи, в том числе моя идея перехода от классовой к общечеловеческой морали, общая для всех нас идея строительства кооперативного социализма, укрепления позиции кооперативной собственности, которые легли в основу идеологии перестройки, при своем воплощении в жизнь подрывали устои сложившегося производства, подготовили почву для прихода к власти революционеров навыворот, типа Гайдара.

И этого не надо стесняться, не надо стесняться того, что Институту Богомолова, всему нашему коллективу пришлось вольно или невольно сыграть роль могильщиков реального социализма.
Как теперь выясняется, во всех наших институтских, иногда совсем будничных спорах, наших поступках всегда был второй, действительно всемирно-исторический план. Через нас, через наши жизни, книги, статьи русская история решала свои собственные

1 комментарий

  1. the best! пишет:

    Занимательная интересная статья.Да и в отличие от большинства других подобных советов воду в уши не льешь)

Оставить комментарий


— обязательно *

— обязательно *