cheap bike jerseys

Two hours into the ceremony, Alfonso Cuaron's box office hit and visual marvel "Gravity" had accrued six Oscars, winning for cinematography, editing, score, visual effects, sound mixing and sound editing. mlb jerseys You can't get that readily from canned pineapple. It has to come from a fresh pineapple. So when you first buy your pineapple, one of the things you want to do is take it and put it in something and turn it upside down. ALICE MONSAERT: This piece of equipment is called the BOSU, B O S U. It stands for "both sides up," and it evolved into the fitness industry from the stability ball. The stability ball is nice and round. Wine is a wonderful accompaniment to this dish. A chianti or zinfandel is a traditional wine paired with tomato sauce and pasta. The cannoli is a popular Italian desert that consists of a deep fried pastry with a sweet ricotta cream filling that is sprinkled with powdered sugar.. Many cereals contain refined grains that are sweetened with sugar. Although these cereals may taste good, they are high glycemic foods that can rapidly increase your blood sugar levels and soon lead to low blood sugar and more sugar cravings. Sugared cereals are especially dangerous and even life threatening foods for diabetics. Cooking (especially boiling) can zap up to 50 percent of the antioxidants in some vegetables, according to a 2009 study published in the Journal of Food Science.confirm what we suspected for some time: A positive outlook on life and laughter can actually help you to live longer, Harry says. For example, a Yale University study of older adults found that people with a positive outlook on the aging process lived more than seven years longer than those who did not, while a 2012 study published in Aging found that positivity and laughter are defining characteristics in people who celebrate their 100th birthday.Positive thinking increases the brain levels of the hormone Brain Derived Neurotropic Factor, which improves memory, helps to alleviate depression, and fights Alzheimer disease, Harry explains. What more, the simple act of laughing decreases levels of the stress hormone cortisol as well as inflammation, she says.Reach Your Target BMI: Add 3 YearsA barometer of body composition, body mass index (BMI) compares weight to height by dividing weight measurement (in kilograms) by squared height measurement (in meters). When we first started I said, 'I don't know. indianapoliscoltsjerseyspop Brad Pitt, left, and Steve McQueen pose in the press room with the award for best picture for "12 Years a Slave" during the Oscars at the Dolby Theatre on Sunday, March 2, 2014, in Los Angeles. It marks the first time a film directed by a black filmmaker has won best picture. The moptop prof communicates as if in the midst of a very jolly acid trip, all blissed out smiles and wide credulous eyes.

cheap nfl jersyes

And it's been an honor to be here for this first season.". cheap jerseys Singing his nominated "Happy" from "Despicable Me 2," Pharrell Williams had Streep and Leonardo DiCaprio dancing in the aisles.. She had pizza delivered, appealing to Harvey Weinstein to pitch in, and gathered stars to snap a selfie she hoped would be a record setter on Twitter, (1.4 million tweets in an hour and still counting). Sir David would have got a lot closer to those baboons, mind.. cheap jerseys One participant, Meryl Streep, giddily exclaimed: "I've never tweeted before!". Glowing backstage, she cradled her statuette: "I'm so happy to be holding this golden man.". Without recourse to naff CGI, he explained how the earth position in relation to the sun and moon induced climatic changes which somehow forced our forebears to think in order to survive, leading to an enlargement of cerebral capacity.. philadelphiaeaglesjerseyspop "Look, this was the first season for me," said Stern. cheapjerseys com To a standing ovation, Bono and U2 performed an acoustic version of "Ordinary Love," their Oscar nominated song from "Mandela: Long Walk to Freedom," a tune penned in tribute to the late South African leader Nelson Mandela. miamidolphinsjerseyspop Though the ceremony lacked a big opening number, it had a steady musical beat to it. cheap jersey wholesale review If the Mexican Cuaron wins best director for the lost in space drama, as he's expected to, he'll be the first Latino filmmaker to take the category.. wholesale nfl jerseys The story then cut to Kazakhstan where three inhabitants of the space station were coming in to land and Cox was on hand to get very excited about Euclid and Newton.. (Photo by Jordan Strauss/Invision/AP)(Photo: Jordan Strauss Jordan Strauss/Invision/AP)LOS ANGELES Perhaps atoning for past sins, Hollywood named the brutal, unshrinking historical drama "12 Years a Slave" best picture at the 86th annual Academy Awards..

Журнал вольнодумства

Сергей Сергеев. В паутине. Фрагменты воспоминаний узника ГУЛАГа

Пензенский узник ГУЛАГа
В ноябре 1962 года вышел одиннадцатый номер журнала «Новый мир». В несколько дней его тираж – почти 100 тысяч экземпляров – был реализован. В библиотеках появились очереди, чтобы его прочитать. Не весь журнал, а всего лишь одну повесть – «Один день Ивана Денисовича» ранее неизвестного автора Александра Солженицына.
Повесть Солженицына стала первой в подцензурной печати, где главным героем был заключенный ГУЛАГа – крестьянин Иван Денисович Шухов. Публикация вызвала поток писем в редакцию «Нового мира». В них были благодарность, недоумение, критика, ругательства.
Не прошел мимо «Одного дня» и пензяк, живший в Москве, Сергей Сергеевич Сергеев (1908-1978). По словам его племянника Сергея Дмитриевича Белоголовцева – тогда студента механико-математического факультета МГУ, затем преподавателя Ивановского текстильного института, – дядя «был несколько разочарован, не найдя там явных картин сталинских злодеяний (психологический анализ героя его не удовлетворил)».
Сергей Сергеевич считал, что «собственные свидетельства о злодеяниях Сталина потрясут всю страну. Так родилась идея мемуаров «В паутине», над которыми он работал в конце 60-х годов».
Воспоминания опубликованы не были, хотя сам автор очень стремился к этому. Как вспоминает Сергей Белоголовцев, отчаявшись, мемуарист «решил обратиться к самому А. И. Солженицыну, адрес которого не знал». «Он написал письмо А. Т. Твардовскому в редакцию «Нового мира» с просьбой помочь разыскать друга А. И. Солженицына, с которым якобы был в одном лагере».
Писатель Сергееву ответил: «Уважаемый Сергей Сергеевич, Вы ошиблись, мы с Вами вместе не были, но если Вы хотите встретиться, то приезжайте ко мне в Рязань…», далее шел адрес и приписка: «к сожалению, я там бываю очень редко»».
В Рязань Сергей Сергеев, опасаясь КГБ, не поехал, и машинопись воспоминаний осталась у его родственников. Их литературную обработку позднее провела Марина Валентиновна Белова, библиотекарь села Рощино Сердобского района Пензенской области.
В январе 2018 года житель Пензы Юрий Иванович Белоголовцев подарил мемуары Пензенской областной библиотеке имени М. Ю. Лермонтова.
Воспоминания Сергеева, возможно, самое полное свидетельство нашего земляка об ужасах ГУЛАГА: от ареста до реабилитации.
Родился Сергеев в селе Сосновка Бековского района, в крестьянской семье. При крещении получил имя Лаврентий, хотя родители хотели назвать Сергеем.
В 1933 году, будучи студентом Московского института инженеров транспорта, решил вернуть себе имя Сергей, но при оформлении паспорта поменяли и его фамилию. Лаврентий Сергеевич Белоголовцев стал Сергеем Сергеевичем Сергеевым.
После окончания института работал в Саратове на железной дороге инженером службы пути, где был арестован по 58-ой статье, как троцкист. В лагерях был с 1937 по 1944 год. Отбывал наказание в Унженском лагере (Нижегородская область) и в Норильском лагере (Красноярский край).
После освобождения Сергееву закрыли въезд в европейскую часть Советского Союза (он мог жить только в Красноярском крае), но Сергей Сергеевич тайно добрался до Сосновки, а затем с поддельными документами скитался по стране, работая, кроме Москвы и Пензы, на Кавказе, в Сибири, в Узбекистане. Вплоть до 1961 года – даты реабилитации. После жил в столице, где и умер. Название мемуаров символично.
В тексте воспоминаний Сергеев дает объяснение. Паутина – это ложь, несправедливые обвинения, по которым арестовывали людей. Паук, плетущий паутину, – НКВД, исполнявший волю Сталина. Сергеев – сторонник Ленина, он твердо убежден, что Сталин нарушил правильное развитие страны, начавшееся при вожде революции.
Осуждение культа личности на XX съезде партии вернуло Советский Союз на правильный путь. Отсюда оптимизм мемуариста, завершающий воспоминания: «После ХХ–ХХII съездов к людям пришла уверенность, что тяжелое прошлое не повторится, не посмеет и не сможет возродиться в нашей стране, несмотря на то, что остались еще люди, мечтающие о его возврате».
Фрагменты воспоминаний С. С. Сергеева публикуются по тексту, предоставленному С. Д. Белоголовцевым, М. В. Беловой и Ю. И. Белоголовцевым.
Дмитрий Мурашов

Это не сон
Поздняя ночь. «Черный ворон» где-то остановился. Раздался лязг металла, в связке загремели ключи, глухо зазвякали тяжеленные замки, заскрипели и открылись кованные, зловещие ворота. Машина куда-то въехала. Ворота со скрежетом быстро закрылись. Отворились вторые ворота. «Черный ворон» подался, двинулся вперед, и тут же вторые ворота запахнулись. Их тоже замкнули на замок. Приказано из крытой «кареты» выходить.
Непонятно, что же это такое? Ноги ступили на землю. Тьма рассеивалась мощными прожекторами. Огляделся: вижу несколько корпусов зданий, обнесенных кирпичными стенами с зубчатыми макушками. На четырехногих наблюдательных вышках, с оружием в руках, стоят часовые.
Я наступил одной ногой на другую, стало больно. Начал зубами кусать палец руки и опять-таки почувствовал боль. Черт возьми, это тюрьма!
«За что, почему?» – бьются в голове вопросы, на которые не могу найти ответ. Я ни в чем не виноват! И приходит успокоительная мысль: мое задержание – страшная, чудовищная ошибка, сейчас во всем разберутся, и меня отпустят! У меня же сегодня свадьба!
Совсем недавно, только вчера, счастье было совсем близко – рукой подать, но человек, оказывается,
не хозяин своей судьбы. Как Дантеса в романе «Граф Монте-Кристо», меня лишили свободы. Меня ограбили и отобрали самое дорогое – волю.
В «Черном вороне» я был не один. Двое конвоиров, построив нас в цепочку и пересчитав дважды, куда-то строем повели. Оказалось, в приемную. Там произвели тщательный обыск с изъятием недозволенного: часов, ремней, подтяжек, шнурков, расчесок, денег, бумаги, записных книжек, карандашей, ручек и так далее. С белья и одежды сорвали металлические пуговицы.
Заполнив на нас личные карточки-формуляры, повели в баню, где на стене красовались автографы тех, кто побывал здесь раньше нас: «Кто не был – побудет, а кто побыл – не забудет», «Приходящий – не грусти, уходящий – не радуйся», «Меня губят водка, женщины и карты», «Сюда ворота широкие, а на выход узкие», «Дурак тот отныне и до века, кто думает тюрьмой исправить человека».
В раздевалке нас обрили. Сначала снимался волос на лице и голове, затем велась обработка в пахах. После «стрижки» ягодиц предыдущего заключенного этой же грязной машинкой снимали усы и бороду следующему. Я надзирателю заметил:
– Разве можно после ягодиц, не дезинфицируя машинку, стричь лицо другому?
Он с ехидством ответил:
– Мы все могем! Ишь, какой министер нашелся! Может быть, еще деколон с пульризатором встребвыешь?
После мытья сфотографировали в анфас и профиль, а потом сняли отпечатки пальцев. В арестантский формуляр внесли приметы: рост высокий, лоб низкий, лицо овальное, курносый, волос русый и т. д. Я обмыт, острижен, оприходован, и описана моя внешность. Приемная процедура окончена.
Оказывается, от свободы до неволи – только один шаг. Не зря говорится: от сумы и от тюрьмы не зарекайся.
Спустя триста семьдесят лет, в двадцатом веке, в период правителя Советского Союза Сталина, вновь возродилась опричнина, которая во сто крат сильней, чудовищнее расправлялась, но не над боярами, а над патриотами, подлинными строителями коммунизма. И мне пришлось испытать это, как говорится, на собственной шкуре.
Надзиратель ключом отомкнул замок, открыл
кованую дверь и поместил меня в камеру-одиночку. Площадь – метров пять. Окно с решеткой. Потолочный свод четырехгранный, напоминает конверт. Поверхности стен и потолка серые, мрачные. Пол цементный, в двери – застекленная дырка с пятачок. Дырка называется волчком, в нее надзиратель обязан поглядывать, следить за поведением «жильца». Под сводом-конвертом круглосуточно светит слабенькая электролампочка: лучи солнца сюда не попадают и дневной свет не проникает.
Тягостно находиться в условиях оторванности от общества. Карандаши, ручки, бумагу, газеты, книги иметь запрещено. Изолирование герметическое. Нахожусь словно в консервном сосуде. Питание двухразовое – обед и ужин из малокалорийных и даже недоброкачественных продуктов. Раз в сутки выводят на пятнадцать-двадцать минут во двор на прогулку. Охранник бдительно сторожит. Переписка и свидания с родными и знакомыми, а также передачи не разрешаются.
Через пару дней дверь настежь открылась, и прозвучал голос надзирателя:
– Сергеев, выходи!
– Значит, домой отпускают! – радостно подумал я. – Значит, разобрались в своей ошибке, убедились в моей невиновности!
Из коридора охранник меня ввел во двор, приказав, чтобы я все время руки держал сомкнутыми за спиной.
– Если я не виновен и меня отпускают домой, то зачем такая строгость? – подумал я, и радости как не бывало.
Провожатый втолкнул меня опять в переполненную спецмашину. «Ворон» затарахтел и двинулся вперед. Открывались то одни ворота, то другие. Я догадался, что мы выехали в город. И, действительно, нас привезли и ввели в пятиэтажное здание, расположенное на углу улиц Вольской и Дзержинского.
Ожидая в коридоре, я услышал из соседнего кабинета душераздирающий крик избиваемой женщины. Вышедшему оттуда «опричнику» выразил упрек:
– Как вам не стыдно издеваться над беззащитной женщиной!
Он не задержался с ответом и так «угостил» меня кулаком по лицу, что из носа и изо рта у меня сразу хлынула кровь:
– В чужом монастыре свои порядки не устраивают!
Вот и меня ввели в кабинет следователя. Пол паркетный, устланный дорожкой. Стены белоснежные. На двух стенах, один против другого, в позолоченных рамах – портреты Сталина и Ежова. Стол из красного дерева. Несколько мягких кресел и простых табуреток (первые – следователям, вторые – для подследственных). Окна закрывали дорогие шторы, под потолком висела изящная люстра.
У следователя под первым подбородком свисал второй, как у нетели вымя, а живот напоминал надутый баллон. К следователю вошел коллега и, указывая на меня пальцем, спросил:
– Кто этот тип?
Последовал ответ:
– Та самая проститутка, которую взяли в Правлении дороги!
Оба злорадно закатились смехом.
Я сидел на табурете и знакомился со страшным постановлением, согласно которому арестован: «Органами НКВД раскрыт в Саратовской области право-троцкистский блок, ставивший целью путем вредительства, диверсий, шпионажа, террора и агитации ликвидацию сталинского руководства и реставрацию в Советском Союзе капитализма.
Один из центров блока находился в Правлении Рязано-Уральской железной дороги. Органам НКВД достоверно известно о том, что Сергеев Сергей Сергеевич принимал в нем активное участие, и поэтому Управление НКВД считает необходимым подвергнуть его аресту».
Сверху санкция прокурора – «Немедленно арестовать! Рейнгард».
Голова шла кругом. Бросало в дрожь. Судя по содержанию постановления, каждый патриот от чистого сердца мог бы заявить в мой адрес:
– Расстрелять его мало! Гадюке следует придумать медленную и мучительную смерть, чтобы не было повадно и другим изменникам нашей славной Родины!
Коллега следователя ушел, наказав со мной не церемониться и время попусту не тратить. Мне предложили чистосердечно раскаяться в своих злодеяниях, для чего дали бумагу и ручку.
Происходящее казалось бредом. Никакой вины за собой я не чувствовал, никаких проступков не совершал, ни в каком лево-троцкистском блоке не состоял и даже не слышал о таком, и полагал, что, если не сегодня, так завтра, меня выпустят на волю. Я чист перед своим народом, перед партией. И вдруг – это ложное обвинение. Как доказать, что все это – неправда?
Следователь посмотрел на меня, как коршун на добычу, и, перед тем как выйти из комнаты, сказал внушительно:
– У нас в работе брака не бывает! Как пить дать, кишки выпустим, но признаться заставим! Твои подельники уже во всем сознались!
Я просидел с полчаса, чувствуя себя совершенно разбитым и опустошенным. Бумага и ручка, выданные для изложения признания, лежали на столе нетронутыми. Следователь с выменем нетели вместо подбородка и баллонным животом, увидев чистый лист бумаги, очень разозлился:
– Будешь, ублюдок,… твою мать, так себя вести – дам путевку в «комнату смеха»! Там свой грязный и поганый язык развяжешь и заговоришь! Даю тебе два дня на размышление!
И, угостив пощечиной, он вытолкнул меня в коридор с криком:
– Уберите эту сволочь!
Тем же транспортом меня доставили обратно, в ту же камеру-одиночку.
Я погрузился в одну мысль: хорошо бы придумать такой аппарат, с помощью которого можно было бы определять и преступление, и невиновность! Тогда бы меня сразу же выпустили!
Но это все мечты. А реальность такова: я, несправедливо обвиняемый в тяжком преступлении, сижу в тюрьме в одиночной камере, не видя дневного света, не имея права подходить к окну, лишенный всяческого общения и с волей, и с другими, такими же, как и я, бедолагами. Кем-то искусно сочиненная ложь оплела меня паутиной. Я задыхался и не мог ничего сделать.
Комната смеха
Через два дня меня снова доставили на допрос. Сижу в прежнем кабинете, на знакомом табурете, у того же пузана с «социалистическим накоплением». Его лысая голова, похожая на тыкву, и красное, как помидор, лицо с длинным носом врезались в память на всю жизнь.
Презрительно глядя на меня и нецензурно ругаясь, он подошел ко мне:
– А ну, поганая мразь, свиная морда… разоружайся! Невинную девушку строишь! Если враг не сдается – его уничтожают!
Тут же от его удара кулаком в грудь – кулаком, словно налитым свинцом, – я отлетел в сторону.
– Это аванс, а расчет получишь в «комнате смеха», – сказал он и добавил, – если хочешь остаться не изуродованным, то подписывай обвинительный материал. Вот тебе, проститутка, ручка!
С этими словами он опять, как и в прошлый раз, вышел из кабинета. Через полчаса вернулся, но не один. С ним вошел и тот, который при первом допросе спрашивал «моего» следователя: «Кто этот тип?»
Бумага на столе опять лежала нетронутой – я не собирался ничего писать или подписывать. Увидев чистый лист, мои мучители возмущенно переглянулись. Следователь, толкая меня к двери и затем по коридору, «порадовал»:
– Сейчас шкурой почувствуешь при получении расчета, что такое «ах вы, сени, мои сени»!
Стою в обещанной «комнате смеха» в окружении сидящих выбритых, выхоленных и жизнерадостных молодчиков. У окна на столе – спящий радиоприемник. Мне в руку втиснули ручку и доброжелательно посоветовали в конце отпечатанного на пишущей машинке гробового обвинения нанести лишь всего семь букв, то есть приложить подпись. Это значило бы вынесение себе смертного приговора. Я категорически отказался расписаться.
– Ах ты, гавша вонючая, заразный ублюдок… даже не желаешь помилования! – заорал один из них. Остальные перемигивались, улыбались и смотрели на радиоприемник – крикоглушитель, пока еще молчавший у окна, ожидая начала раунда.
– Ближе к делу, хватит валандаться, включай приемник! – приказано сидящему у окна.
Оглушительно загрохотала музыка. Передавали какой-то симфонический концерт, и под этот аккомпанемент стоящие передо мной и сзади меня в боксерских перчатках, как оказалось, со свинцовой «начинкой», двое «боксеров» яростно набросились на меня с криком:
– Упрямишься, сволочь! Язык прикусил … твою мать!
Тяжеловесные кулаки с металлом вдавливались в мое тело, в лицо, в ребра…
Смутно помню, как валялся тяжело избитый, с расквашенным носом и кровоподтеками по всему телу. Сквозь шум в ушах до меня, как сквозь вату, глухо донеслось:
– Поганая сволочь, оближи с моих сапог свою свинячую кровь!
Переживая нестерпимую боль, я не реагировал. Радиоприемник-крикоглушитель орал на высокой ноте.
Объявлен второй раунд. Опять я не выстоял – свалился. Говорят, что лежачего не бьют, но это правило здесь не работало. Меня лупцевали на полу чем-то резиновым и топтали сапогами. Что было дальше, не помню. Помню одно: с болью в груди и ребрах я лежу, скорчившись, в камере на койке.
Я дышал ненавистью к своим палачам. Вот я и увидел их в деле – тех самых корректных, вежливых, культурных интеллигентов с «холодной головой и чистыми руками». Это же настоящие фашистские изверги! Оказывается, не все золото, что блестит.
Ожидание этапа
В каких-то пяти метрах от нашего корпуса проходила аллея с акацией и сиренью. Цветущие деревья приятно благоухали, навевая воспоминания о дотюремной жизни…
Будто бы вчера в местном парке «Липки» я познакомился с девушкой Лилией. Стройная, серьезная и симпатичная, она, действительно, напоминала озерную лилию. По Астраханской улице, по соседней аллее с акацией и сиренью, мы когда-то прохаживались и спрашивали друг друга, а что за люди содержатся под строгой охраной по ту сторону страшного забора? Тогда мы наивно полагали, что эти люди, наверное, не такие, как мы, и не иначе как опасные преступники…
В хорошую погоду мы с Лилией не один раз плавали на лодке по Волге и строили планы на свое будущее. А вот вышло все не по плану, иначе, чем мечталось. Я не вижу ни лодки, ни берега, ни Лилии.
Ясно и неоспоримо одно: я попал в паутину, и чем все это окончится, куда меня судьбина бросит, пока угадать невозможно, так как все покрыто мраком неизвестности. Мне предстоит в тяжелых и кошмарных условиях прозябать и влачить жалкое существование. Это легко сказать: семь лет лишения свободы и потом четыре года гражданского бесправия, а вот почувствовать на своей шкуре…
Для меня наступила гражданская смерть. Пришла мысль: недурно бы сейчас впасть в летаргический сон лет на одиннадцать, то есть до окончания срока наказания. Проснулся бы – и, пожалуйста, как ни в чем не бывало, все ужасное как рукой сняло! Мечты, мечты, где ваша сладость?
Вдруг меня опять вызывают и под конвоем ведут куда-то. Входим в кабинет с табличкой «Оперативный уполномоченный». Меня посадили в мягкое кресло! Тон разговора участливый, доверительный:
– Как ваше здоровье и самочувствие?
– Ничего, как и у всех товарищей по несчастью.
– Мы убедились в том, что вы сюда попали по недоразумению. Не так ли? Я постараюсь вернуть вам свободу, но требуется ваше согласие. Полагаю, что вы понимаете меня?
«Как не понимать благодетеля», – думаю я. Бросает и в дрожь, и в жар. Молчу.
– Требуется, – продолжал он, – ваше согласие на сотрудничество. Вы – человек, любящий Родину, не так ли?
Ну как не понять благодетеля: он вербует к себе на службу и хочет использовать мои глаза и уши для доносов. Он добивается, чтобы я в глазах своих товарищей стал подлецом.
На гнусный позорный поступок соглашаются люди, утратившие совесть и способные во имя корыстных благ и карьеры продавать других. Подлость противна не только любому честному гражданину, но и всему обществу. Вот он куда забросил удочку! Я молчу, как пень.
Круто переменив тон на резкий, «гражданин начальник» пошел в наступление:
– В случае отказа, паршивый ублюдок, ты живо отправишься по этапу! Давай подпись о согласии!
Он уже не церемонился. Мягко постелил, да жестко спать!
Отвергая предложение, я отрицательно качнул головой и ответил:
– Вы ошиблись во мне, предателем товарищей я не был и не буду.
Уполномоченный рассвирепел. Из его луженого горла пронеслось громовое:
– Ах ты, шкура! На свободе прикидывался патриотом! Значит, вовремя тебя раскусили и изолировали от общества! Вон отсюда!
Меня вышвырнули из кабинета в коридор.
Я снова в камере. Любопытные интересовались, куда и зачем вызывали. Я сначала покривил душой и объяснил: начальник тюрьмы предлагал должность прораба по расширению тюрьмы, но я не согласился. Через пару дней я все-таки рассказал о том, что произошло, тем, с кем я наиболее сблизился за это время, и от них услышал слова одобрения: «Вот это здорово! Какой ты молодец!»
При разоблачении доносчиков над ними, по традиции, учиняется жестокий самосуд. Им, спящим, завязываются глаза, а потом с высоты их бросают на пол так, что они ягодицами ударяются об него. Прием повторяется. С отшибленными внутренностями человек чахнет и неизбежно умирает.
Впереди у меня мрачная перспектива. Я решил не жить: умертвить себя голодовкой. Не выходя на прогулку и не принимая пищи, я на нарах валялся три дня, написав начальству о своем решении. От воды, правда, не отказывался.
На четвертый день голодовки меня поместили в больницу, где при обходе врач ощупывал живот, измерял температуру и молча уходил. Пролежал неделю. На восьмой день вошел надзиратель и, положив на тумбочку передачу с продуктами, произнес:
– Распишись в получении и собирайся на свидание: тебя ожидает мать-старушка.
Я переполошился. В голове сумбур. Вот, думаю, не дают спокойно умереть. Гостинца не принял, и от свидания отказался.
В тюрьме, как правило, исключая начальство, обслуга из заключенных. Ко мне подошла медицинская сестра и стала убеждать:
– Можно утерять должность, авторитет, невесту, свободу, но утратить веру и надежду на жизнь – такого права никому не дано. За жизнь каждый обязан грызться клыками, цепляться когтями, биться руками и ногами, драться изо всех сил, так как она дается раз и только единственный раз, без повторения.
Неужели родная мать, которая, чтобы вас увидеть, наверное, потратила последние копейки и здоровье, заслуживает такого жестокого удара? Умереть никогда не поздно. Не отведав горького, не узнаете сладкого. Возьмите, безумец, себя в руки: прекращайте голодовку, принимайте передачу и идите к маме-старушке.
От этих слов сестрички меня вдруг охватило какое-то трудно объяснимое чувство. У меня будто сил прибавилось! Я пошел на свидание с мамой.
Стоять у перегородки с двойной решеткой мне было трудно, и я опирался об ее стойку. Чувствовал себя таким слабым, что казалось, дунь легкий ветер, и
мне бы не устоять. Да и мама, сгорбленная, маленькая, худенькая, с глубокими морщинами на измученном лице, с бадажком в руке, была похожей на загробную тень.
Мы беседовали о совершенно ненужном и пустом: о погоде, урожае, о соседях по деревне, о крушении поезда, о цыганке-ворожейке. Никто из нас не проронил ни слова о невесте Лилии, о допросах, о суде, об обвинениях, о приговоре. Но я понимал: мама здесь, и, значит, она по-прежнему верит в меня и верит, что я ни в чем не виноват!
Безотрадным и горьким было это свидание. Мать много раз украдкой от меня вытирала с морщинистых щек набегавшие слезы. Она никак не могла представить себе того, что же мог совершить я. И я ничего не мог ей объяснить, только твердо заявил:
– Мама, верь мне, я ни в чем не виноват!
И она поверила. Ее сын, на которого она возлагала такие большие надежды, не мог ее подвести. Это происки злых людей. Так, по-деревенски, но вполне логично объяснила себе мама все, что случилось с ее сыном.
Подавленный и расстроенный, я вернулся в тюремную больницу. И твердо решил: с голодовкой покончено! Я должен жить ради своей мамы, своей семьи, ради невесты! (Тогда я еще не знал, что Лилия отреклась от меня, так как я был осужден как «враг народа».)
Через пять суток меня выписали, и я снова в прежней камере. Камера старая, а жильцы наполовину обновились. Я поделился продуктами со знакомыми и больными.
Зима вступила в свои права. Тротуары, площади, улицы, крыши зданий – под белоснежным покрывалом. Морозы и ветры жгучие.
21 декабря 1937 года нас, около тысячи арестантов, вывели во двор и начали обыскивать. Охрана находила и отбирала, как трофеи, иглы, ножи, бритвы, напильники, железные обрезки и так далее. Отбираемое, разумеется, обнаруживалось у урок. Несмотря на тщательность обыска, все же у уголовников кое-что оказалось ненайденным, упрятанным в «тайники тела». Сохранившиеся острые железяки потребны при побеге и, вообще, необходимы на всякий случай.
Здесь же, во дворе, нас и переодевали – из куля в рогожу. Выдавалось рванье: брюки, шапки, штиблеты, телогрейки. Обычно осужденных отправляли на необжитые места, на неосвоенные земли Крайнего Севера, куда нога человека почти не ступала. Увозили в районы диких гор, болотные тундры и глухую тайгу на работу в шахтах, на валку леса и на строительство объектов пятилетки: железных и автомобильных дорог, промышленных комбинатов.
Бесплатную рабочую силу ожидали кирки, ломы, кувалды, пилы, топоры, тачки и вагонетки. А главное, нас ожидали железные номерные бирки к безжизненным ногам, деревянные бушлаты и братские ямы захоронения сталинского «самого ценного капитала».
Отъезд одних радовал тем, что будет без ограничения доступен свежий наружный воздух, а других – перспективой побега.
Бывалые, матерые рецидивисты бросали «оптимистичные» реплики: «Не спеши, коза, в лес, все волки твои будут! В тюрьме цветики, а будут ягодки!» Тут же и цыган Кирилла, подмигивая, шепчет мне:
– Лавруха! Не вешай уха: в пути винта нарежем.
У местной администрации и у конвоя хлопот полон рот. Суетясь, бегают и спешат, чтобы успеть сдать и принять под расписку «продукцию» и погрузить ее в формирующийся железнодорожный состав.
Нас вплотную усадили на корточки в кузова грузовиков, спиной к кабинке. Конвоиры, тыкая пальцем в спину, усердно пересчитали нас дважды. К отправке автоколонна готова.
Распахнулись выездные ворота. Шоферам команда:
– Давай выезжай, не задерживай!
Водители включили моторы, нажали на педали, взялись за баранки. Цепочка машин тяжело сдвинулась с места, колеса закрутились, кузова заколыхались, арестанты закачались, затряслись и сидящие в хвостах кузовов вооруженные охранники. Подконвойным запрещено поворачиваться, приподниматься и разговаривать. Объявлено:
– При несоблюдении и нарушении этого указания будет без предупреждения применено в действие оружие!
Как только наш грузовик приблизился к воротам, нашелся смельчак – уркаган, который в адрес начальника тюрьмы бойко и громко крикнул:
– Падла! Сука! Прощай! Я уезжаю!
Арестанты дружно загрохотали. Конвоиры, чувствуя неловкость перед оскорбленным начальником, смутились, но оружия в действие не привели.
В пути, кроме остающихся позади крыш зданий, мы ничего видеть не могли. Кроме того, мороз и ветер давали о себе знать, и мы сидели, прижавшись друг к другу, стараясь без нужды не высовывать носы наружу.
Через полчаса нас начали размещать в закрытых холодных скотских коробках с колесами, с наглухо заколоченными досками люками. В центре этих вагонов стояла чугунная печь-буржуйка, а рядом с ней валялась охапка дровишек и кучка каменного угля. Над закрытыми на накладку роликовыми дверями висел фонарь, в котором восковая свеча чуть-чуть рассеивала свет.
И справа, и слева располагались дощатые нары в два яруса. Доски корявые и покрыты снегом и льдом. О постели говорить не приходится – вагон, увы, не пассажирский. Около двери на полу стояла лохань для испражнений. В середине нашего эшелона размещались вагоны для отдыха стражи, для продуктов, для оружия и сторожевых собак.
Наконец, посадка завершилась. Раздались протяжные и заунывные гудки спаренных паровозов. С головы в хвост эшелона пошли толчки и буферные удары. С рывками, со скрежетом сцеплений лениво закрутились колеса. Нехотя вздрогнули и заскрипели наши мрачные вагоны. Мы молча прощались с родными местами.
Никто не пришел проводить нас в дальний путь. Не наблюдалось ни трогательных объятий, ни поцелуев, ни рыданий, ни слез, так как ни родственники, ни знакомые не могли знать о дне отправки из тюрьмы. Этапы засекречиваются.
Паровозы набирали скорость, мрачные вагоны без окон принудительно и послушно следовали за ними по рельсам, громыхая колесами на стыках.
Через щели люков смутно виднелись и мелькали бегущие навстречу прошнурованные кабелем телеграфные деревянные столбы, да изредка показывались и моментально исчезали уклоноуказатели и километровые столбы. Семафоры, подняв крылья под углом в сорок пять градусов к горизонту, не задерживали наш состав. Дежурные по станции на ходу вручали ведущему машинисту жезл и, подняв кверху правую руку со свернутым красным флажком, бдительным взглядом провожали проходящий «экспресс».
Остановки были на концах паровозных плеч, на бригадирских станциях, где происходили смены локомотивов и технический осмотр вагонов с простукиванием колес и заполнением букс мазутом. Покрыв дистанцию в сто девяносто пять километров и оставив позади город Аткарск Саратовской области, наш эшелон прибыл на узловой пункт – на станцию Ртищево.
Отсюда моя родина совсем близко, рукой подать, пять часов ходьбы, но увидеть своих близких я лишен возможности. Да и что дала бы нам эта встреча, кроме горьких слез…
Конвоиры отбросили в сторону одну накладку и на полметра откатили по роликам дверь для опорожнения параши.
Я видел железнодорожников, которые, стоя поблизости, смотрели в нашу сторону. В их взглядах явно читалась симпатия к нам: по всей стране, и в этом городе, включая и окрестные села района, сотни людей так же, как и мы, попали в паутину репрессий. Наверняка среди них были и близкие этих железнодорожников. А может, они жадно всматривались в наши лица, надеясь увидеть сгинувших без следа своих родных и знакомых?
Охрана грозно приказывала железнодорожникам удалиться от вагонов, но путейцы и ухом не вели, так как по характеру работ обязаны находиться именно здесь.
Стоянка окончена, дверь снова плотно задвинута и надежно закрыта. Раздались гудки свежих локомотивов, вагоны затряслись, и «экспресс» двинулся дальше. Мы валялись на нарах, плотно прижавшись друг к другу. Охватывал мороз и пронизывал врывающийся через щели холодный ветер. Вокруг буржуйки тесным кольцом сидели «хозяева вагона», отъявленные и прож-женные уголовники, среди которых был и мой старый знакомый, цыган Кирилла.
Поздний вечер. Сквозь стук колес слышны завывания ветра. Сквозь щели вагона к нам вместе с холодным воздухом летит снег. На улице, видно, метет метель – снег все сыпется и сыпется на землю, будто бы облака продырявились.
У печки шла экстренная планерка воровского мира. Мы, пытаясь хоть как-то согреться, не обращали внимания на совещание. Нам лишь только самим до себя: крутились, съеживались и содрогались от холода.
Воровская братия имеет специфический кругозор и интуицию. Им известно, куда следует наш поезд и через какие узловые пункты. Они знают сеть дорог в направлении к Уралу и Сибири как свои пять пальцев.
На подходе станция Сердобск. За следующим за ней разъездом Тащиловкой и дальше железнодорожная линия круто извивается змеей и имеет тяжелый профиль, то есть предельные и затяжные уклоны.
В такой решающий судьбу роковой час разве настоящие воры в законе имеют право спать? Они замыслили побег. Продумали все до мелочей. На станции Сердобск во время стоянки конвоиры, спрыгнув с продуваемых всеми ветрами тормозных площадок, расхаживались, проминались вдоль вагонов.
Активными движениями они пытались оживить кровь и избавиться от дрожи. Мы мерзнем в вагонах, а они вынуждены нас караулить снаружи, им на длинных перегонах приходится топтаться, крутиться и укрываться от безжалостного вихря, который студит и морозит, и плюется снегом в лицо.
Наш «экспресс» стоит. В вагонах абсолютная тишина. Это вполне устраивает стражу, и она спокойна за сохранность «продукции» в амбарах на колёсах. В ночной тиши наконец послышались усталые гудки двух измученных локомотивов, и наши вагоны покатились вперед.
Участники недавней планерки мобилизовались. На полу в центре вагона запылал костер, поддерживаемый кусками сухой смолистой доски, оторванной от нар. Вскоре с помощью тяжелого полена и острой железки подгоревший и обжаренный пол был насквозь пробит, и открылся путь для спуска под вагон в царство свободы. Лазейка дорабатывалась и расширялась.
Люк на волю готов. До свободы рукой подать. Один конец доски спущен в пропасть, а другой привязан к нарам. Мешкать некогда: время – золото.
Спаренная тяга с трудом одолевает подъемы. В ночной темноте паровозы, как бы задыхаясь, пыхтят и кряхтят: ух-ух, фу-фу-фу! Выгонные скаты ритмично отбивают: тик-тик-так, тик-тик-так!
Окончательно рассвирепевшая метель сопутствует отважным храбрецам, которые ранее отведали «сладкой» каторги и знают ей цену.
Первый пошел! Опустив в подполье ноги, навалившись животом и грудью сверху на наклонную доску и обхватив ее руками, пополз ногами в бездну, к манящей свободе. По проторенной дорожке, пусть и угрожающей смертью, но ведущей на волю, за первым последовали и другие неустрашимые.
Улучив момент, Кирилла, рванув меня за рукав, шепнул:
– Лавруха, пока не поздно, мотай удочки! В лагере подыхаловка, хрест святой – загнесся! Двум смертям не бывать, а одной не миновать. Рысканем: ныряй за мной следом!
Вот тот момент, про который говорят: быть или не быть? Как сквозь вату, до меня глухо доносились и слова Кириллы, и усталые вздохи локомотивов, и перезвон колес. Я смотрел на цыгана и ничего не мог ему ответить: я как будто онемел.
Кириллу уже торопили, ему некогда было разбираться в охвативших меня чувствах, и он только и проронил напоследок:
– Ну, как хотишь! Бывай здоров!
И нырнул в пропасть, пересекая опасную границу между неволей и свободой. Крепки запоры, но ловки и воры.
Топчащимся, крутящимся и укрывающимся от снежно-вихревых плевков на наблюдательных постах – тормозных площадках – конвоирам не до бдительности, им только самим до себя. Никто не заметил дерзкого побега: ни выстрелов, ни остановки поезда не последовало. Значит, первые шаги беглецов удачные.
А мы безропотно ехали дальше, надеясь отличным трудом и примерным поведением заслужить от властей досрочное освобождение и прощение своих несуществующих преступлений. Как мухи, попавшие в паутину, мы все глубже и глубже увязали в ней.
Поздней ночью на узловой станции Пенза наш поезд остановился. Осматривая состав, конвоиры заметили под нашим вагоном свисающую щепу искалеченного пола. Откатив роликовую дверь и осветив нас, обнаружили лазейку и ахнули. Сторожа проспали, когда в нашем полку убыло! Началась суета, беготня.
Нас вывели из вагона. Мы в кольце конвоиров и овчарок. Пока лаз зашивался досками, начальство вело перекличку. Недостача налицо: недосчитались пяти душ. По окончании поверки и ремонта пола нас водворили на прежние места.
В поиске «травмированных» мест охранники провели профилактический осмотр состава: простучали молотками крыши, стены и пол каждого вагона, заменив подозрительные доски новыми, крепкими, непробиваемыми.
Теперь, после этого удавшегося побега, конвоиры усилили бдительность: весь остаток пути на каждой остановке, и днем и ночью, они вслед за вагонными слесарями шли и с усердием осматривали наши временные жилища, предотвращая возможные новые потери «живой силы».
Горячая пища в нашем поезде считалась роскошью и излишеством. Раз в сутки нам в вагон, прямо на грязный пол, рядом с «парашей», бросали двухфунтовые пайки хлеба и по две селедки на каждого. После такой еды одолевала жажда.
Охранники не находили нужным обременять себя разносом воды, и мы вынуждены были сосать сосульки, которыми был украшен потолок, и из щелей стен вылизывать пушистые пряди выступающего белого инея – как скот, а пожалуй, и хуже.
Проехали крупные станции: Рузаевка, Арзамас и Горький. Сделали немало остановок, миновали много вокзалов, но ни одного из них не видели: нас содержали в темноте под замком.
Наконец, за пять дней до нового 1938 года, наш состав задвинули на тупиковый путь одной из глухих станций. Мы прибыли к месту назначения.
Нас высадили на свежий, только что выпавший, неутоптанный снег. Было утро. Над видневшимся вдали темным лесом всплывал морозно-красный солнечный шар. Деревья густо покрыты серебристым инеем.
На здании вокзала мы прочитали название конечной остановки нашего «экспресса» – «Сухобезводное» Горьковской железной дороги». В этой глухомани, как скоро выяснилось, велись лесозаготовки с принудительным использованием дармовой рабочей силы. Здесь находился Унженский исправительно-трудовой лагерь.
Раньше я знал и ведал о лагерях пионерском и военном, а о подобном слышал редко и вскользь. Теперь мне предстояло здесь жить и работать вместе с другими «врагами народа», «перевоспитываться и исправляться» в окружении жиганов, хулиганов, фармазонов, уркаганов, медвежатников…
Эшелонной охране не так-то легко сдать местной охране тысячную армию заключенных. Этот «капитал» надлежит дважды пересчитать по всем правилам с тем, чтобы потом внести его в графу прихода бухгалтерии лагеря.
Не один час мы мерзли, притопывая окоченевшими ногами, пытаясь согреть одеревеневшие руки и заиндевевшее лицо. Наконец, нас выстроили пятерками в колонну и в окружении конвоя с собаками повели в центральное отделение лагеря.
Дорога шла лесом, по глубокому снегу. Ослабленные в тюрьме и измученные перевозкой в скотских условиях, голодные, мы еле-еле волочили ноги. Вдоволь доступный теперь свежий морозный воздух перехватывал дыхание и холодил тело. Мы еле передвигали ноги и часто спотыкались. Наконец, показалась зона с колючей проволокой, наблюдательными вышками с часовыми на них.
И вот мы перед входными воротами. Нас загнали внутрь изгороди и произвели прием, согласно арестант-ским формулярам. Потом дали третьего срока бушлаты и новые лыковые лапти с портянками. Немного отогревшись, мы еще пытались шутить:
– Форма обмундирования носит название «фантазия»!
Врачи, инженеры, профессоры, партработники и остальные наряжены по последней моде. Каждый похож на живое пугало или же на чучело. С дальней и мучительной дороги нас «побаловали» постным обедом, состоящим из баланды и каши – перловой размазни.
Потом расформировали на партии и стали отправлять на производственные пункты. Я попал в группу, назначенную в лагпункт № 22. Нас повезли в дровяных вагонах по внутрилагерной узкоколейке, а потом повели строем к баракам.
Поздняя зимняя ночь. Порошит снег, звезд на небе не видно, кругом непроглядная темь. И справа, и слева – сплошной стеной густой угрюмый лес. Мы уже физически почти выдохлись и лишь кое-как передвигаемся. Конвоиры подгоняют, пытались даже заставить нас бежать, но нам не только бежать, шагать мочи нет.
Строй колонны нарушился: передние оторвались вперед, а задние отстали и растянулись. Тишину нарушает приказание заднего конвойного:
– Ко-оло-онна, не ра-астя-яга-айся! Пе-ере-едний, ша-аг ти-ишей! За-адний, по-адтя-янись! Оста-алось ма-ане-енько!
Следовало бы отдохнуть, но не разрешается. Хромаем, спотыкаемся, дышим с трудом. Для острастки на отставших натравливают овчарок. По распоряжению конвоя ослабевших ведут под руки такие же, как и они, чуть живенькие.
Вот уже передние ряды уперлись в опутанные проволокой ворота жилой зоны. Задние еще ползут в полукилометре сзади. Замыкающих колонну и плетущихся в хвосте конвоир подбадривает:
– Во-он о-ого-онек све-етли-лится! Оста-алась со-овсем ма-алысть! На-ажи-има-айте тро-ошки! Бу-удем ща-ас до-ома!
Кое-как, в тяжелых муках и с горем пополам, доколыхались, доползли до финиша. Доставлены в полном составе, но этот последний отрезок пути длиной в пятнадцать километров у многих отнял полжизни.
Потом от других заключенных мы узнали, что, например, в Ухт-Печерском лагере (Коми АССР) были этапы от железной дороги на дистанцию в сто километров вглубь тайги. Доставка туда «живой силы» занимала несколько дней и проходила в гораздо худших условиях: марафон на двадцать километров чередовался с привалами прямо на снегу, под открытым небом, на кучах сучьев и хвои. Когда заключенные при переходах окончательно выбивались из сил, то конвой их оставлял в хвосте, а потом всех свалившихся, когда они были вне поля зрения этапируемых, расстреливал.
При прибытии к месту назначения на недоставленных лиц составлялись акты о расстреле за попытки к побегам. Вот и концы в воду спрятаны.
Открылись «врата Багдада», и мы «дома».
Бараки необжитые: лагпункт № 22 – из числа только формирующихся. Каждый барак состоит из двух больших помещений с отдельными входами без тамбуров. По периметру стен и в средней части помещений, как и в тюрьме, двухъярусные нары. Потолки и стены мокрые. Полы со щелями. Окна одинарные.
Ветер проникает без пропуска со всех сторон: через пол, потолок, стены, окна и двери. Столы, табуреты, тумбочки, вешалки отсутствуют. Керосиновая лампа чуть-чуть освещает жилье. Нет ни штор, ни часов, ни зеркала, ни радио. На нарах матрацы с влажными опилками и со щепой. Воды нет. Удобства отсутствуют.
Ни покушать, ни обогреться, ни отдохнуть. Устраивайся, как сможешь. Свернувшись ежиком и прижавшись один к другому вплотную, утомленные мучительным этапом, мы, не раздеваясь и не разуваясь, заснули на жестких и грязных нарах мертвецким сном.
Первый день каторги
Ранним утром, когда еще царила темь, где-то застучали железякой по рельсе: подъем. Обуваться, одеваться, умываться не требуется. Все уже готовы к рабочему дню. Все мрачные, угрюмые. Никто не приветствует друг друга, у всех одна мысль: что день грядущий нам готовит?
Нас выводят на построение. Нарядчик объявляет списки бригад и их вожаков. Бригадиры не избираются, а назначаются начальником лагпункта из самых отпетых уголовников, способных с любого три шкуры содрать и заставить, методом устрашения и избиения, работать до упада сил.
Сами же они избегают и презирают труд, и даже считают его за позор. Попробуй ослушаться, и сразу будешь наказан голодным пайком, штрафной командировкой или просто-напросто окажешься крепко им избитым.
Иногда вожаки держат своих дружков под защитой, опекой, но политических, и в особенности бывших прокуроров, судей и работников милиции, мучают до полного изнеможения и даже избивают. Не приведи бог попасть у бригадира в опалу: живым в гроб вгонит. Бригадир после начальника пункта и бог, и царь. Он – опора и главный приводной ремень руководства на производстве.
Мы судорожно крутимся и суетимся в поиске своих бригад. Не найти или упустить из вида бригадира – это значит, во-первых, остаться без питания и, во-вторых, лишиться возможности выйти на работу. За невыход наказывают страшно. Расправляются уже помощники начальника лагпункта – коменданты.
Я удачно нашел «свою» бригаду и вместе со всеми отправился за хлебом. У хлеборезки, получив пайку, по глубокому снегу мы поспешили к кухне.
Кухня не имеет стен, только брезентовую крышу, поддерживаемую четырьмя деревянными стойками. Над крышей виднеется дымовая жестяная труба. Из нее выбивается кверху дымок, вместе с которым вылетают и рассыпаются фейерверком огненные искры. Кухню обслуживают двое поваров и дровокол.
Вместо воды повара используют залежи снега. Из пяти вмурованных в печь котлов вверх валит пар, а с открытого неба сыпется на едоков снег. Керосиновый фонарь тускло освещает этот пункт общественного питания. Пар затмевает свет, освещенность близка к нулю.
Здесь нет ресторанного зала с лакированными столами и стульями и хрустально-бронзовыми люстрами, не сверкают белизной фарфоровые сервизы, не хрустят накрахмаленные узорчатые скатерти и салфетки.
Измученные, оборванные и голодные, впрочем, и не ожидают изысканных блюд с яствами. Нам, изголодавшимся, как и голодной куме, только хлеб и приварок на уме. Наконец объявлена раздача пищи, начался завтрак. Чуть ли не сразу подошел мой черед.
– Получай, падла! – пронеслось громовое приглашение. Я, растерявшись, не мог понять того, как и во что получать. Половник с клейкой овсяной горячей кашей-размазней вычертил в воздухе кривую, и содержимое было выплеснуто мне в лицо. От резкого ожога хоть стой, хоть падай. Меня тут же вытолкнули из очереди и осмеяли:
– Вот сука! Фона-барона строит и норовит, чтобы подали ему, как в ресторанте, в фарфоровой тарелочке да на серебряном подносе!
Другой добавил:
– Здесь не у тещи, вперед знать будет!
Унженский лагерь располагался в Горьковской области, а поэтому я вправе заявить: вот мой первый экзамен в Горьковском университете.
В полумраке, согнувшись дугой, из поддерживаемой полы бушлата или из шапки лагерники лакали и вылизывали, как собаки, деликатесный завтрак, которого меня лишили. Я остался не солоно хлебавши. Трапеза окончена. Пора на работу.
В инструменталке нам выдали орудия производства. Подпоясанные пилами – «баянами», – с топорами в руках, мы вновь колонной по пять человек в ряду подошли к лагерным воротам. Граммофонная пластинка бодро призывала: «Ты не бойся ни жары и ни холода, закаляйся, как сталь!»
Стоим в ожидании выхода. Вдруг с быстротой молнии по колонне пронесся слух: «Бригадир, по кличке Медведь, ночью в карты проигран. Сейчас ему будет капут и вечная память!»
Не успел я уловить смысл услышанного, как вблизи меня худющий и поджарый, как сухарь, парень, взмахнув рукой, с силой обрушил топор на голову стоявшего впереди него зека, того самого Медведя. Послышалось: хрясть! Зарубленный рухнул наземь, как сноп, не успев даже вскрикнуть.
Из лопнувшей черепной коробки бригадира на снег хлынули теплая алая кровь и белый студень мозга. Исполнитель приговора ногой, обутой в лапоть, пнул убитого и спокойно произнес:
– Суке – сучья смерть! – и, оставив топор на месте преступления, пошел к проходной.
Поравнявшись с охраной, доложил:
– Уберите собаку, я ее проиграл и прикончил!
Убитого на кольях потащили в тамбур санизолятора, а мясника-головоруба повели к коменданту. Вот и второй урок: в этой лесной глухомани нет книги жалоб, зато есть самосуд, исходя из закона тайги.
Распахнулись ворота. Вахтер мелом на фанерке, словно на табло, отмечал фамилии конвоиров, бригадиров и численность бригад. Под наблюдением стражи с собаками колонна длинной вереницей двинулась на трудовой штурм. Инженерные кадры науки и техники с примесью уголовного отсева общества будут весь световой день валить лес.
Тайга кассаторами разбита на кварталы, прорабами кварталы разделены на участки, а участки – на отдельные площадки.
Привели на участок. План спущен до каждой бригады и до каждого звена. Каждому лесорубу – жесткая норма выработки. Ни врачи, ни инженеры, ни профессора, ни академики раньше в руках и топора-то не держали, но это неважно, здесь действует принцип «Если не можете работать, то научим, если же не хотите, то заставим!»
На квартальных просеках расставлены красные флажки, означающие запретную линию и напоминающие всем лишенным гражданских прав: знай край да не перескакивай! С нарушителями границы разговор короткий: шаг в сторону – и пуля в лоб.
С наблюдательных вышек за зеками-лесорубами бдительно следят охранники. Если от места производства работ на внешнюю сторону от квартальной просеки следов не видно, то это значит, что границу никто не пересекал. В глубоком снегу следы, хотя бы и лыжные, запорошить и скрыть очень трудно. В лесу, как правило, ветра не бывает, а поэтому почти всегда снег рыхлый, неуплотненный.
Студеное дыхание мороза холодит все живое. Воздух сух, мглист и при вдохе раздирает и остужает горло. Вековые деревья – не охватишь руками – стоят богатырями, высотой до неба. Начат штурм. В ход пущены топоры и пилы, а потом огонь. Слышен скрежет пил. Зубья, врезаясь в мерзлую древесину, звенят: динь-динь-дзинь-дин-дзинь. Стучат топоры, и от их ударов раздается эхо: ух-ух-ух! Где-то лают собаки.
Слышится оголтелая ругань бригадиров в адрес лесорубов: бригадные вожаки заинтересованы в выполнении плана, потому что за это имеют льготы и в питании, и в обмундировании, и в лечении, и в отдельном жилом углу, и в зачетах по снижению срока наказания. Из впалой груди лесоруба пар валит клубом, а на теле и лице выступает пот.
В мерзлую древесину полотно пилы идет неохотно. Приходится в костре нагревать топор и потом, уже нагретый, забивать его колотушкой в пропил, чтобы пилу не зажимало и не заедало. Подпиленные деревья сразу не валятся. Они сначала качаются, скрипят, а, утратив силу, медленно кренятся и постепенно, будто бы силой магнита, пригибаются к земле. Как только замечается критический крен, несется громкое предупреждение:
– Полундра! Берегись! Сторонись!
У ослабевших, усталых, обессиленных заключенных бдительность притупляется. Деревья одновременно падают рядом со всех сторон – и в сторону крена, и с поворотом вокруг себя.
Невозможно угадать и рассчитать, куда они должны свалиться. Люди в глубоком снегу мечутся в панике: полутонные березы, осины, сосны, ели шутить не любят и за свою гибель мстят лесорубам травмой или смертью. За последствия обычно никто не отвечает.
Причина несчастных случаев легко объяснима. Звенья расставлены вразрез с правилами техники безопасности: очень стесненно и без надлежащих разрывов. Вокруг каждой пары лесорубов соседи работают на расстоянии меньшем длины подрубающего дерева. А требуется дистанция, равная длине.
Но разве малограмотным прорабам это понять? Им все трын-трава. Жизнь человека здесь не ценится. Вот если травму получит лошадь, то виновного отыщут, засудят, добавив срок наказания, а предварительно на допросах три шкуры спустят.
Рядом с мужскими бригадами работают и женские – в качестве сучкорубов и кострожогов. Женщины, как и мужчины, одеты в отрепья: в рваные телогрейки, ватные брюки и лапти.
Проработали до позднего вечера. Начались сумерки. Рабочий день окончен. Несется приказание:
– Кончай работу, побригадно становись в строй!
Стража сжимает кольцо лесорубов. Не поздоровится тому, кто где-то замешкался и вовремя не встал в строй. У охраны подозрение: не сбежал ли? Стрелки опоздавшему покажут, что такое «кузькина мать», да и сами заключенные дадут прикурить бедняге. Рассуждая логически, это вполне справедливо, потому что из-за одного целая армия на морозе мерзнет.
Звучит очередная команда:
– В рядах пятерками разберись!
Дармовую рабочую силу пересчитали, счет сошелся. Несется долгожданное приказание:
– Колонны, вперед – шагом марш!
Это значит: идем «домой», на отдых!
Колонна двинулась. Лапти штампуют дорогу. Передние, как всегда, спешат, задние отстают. Слышится подстегивающее понукание:
– Не растягайся! Подтянись!
Три километра проскочили и уперлись в проволоку жилой зоны. На проходной приказывают выпить кружку хвойного напитка – горького и даже со льдом, но зато с натуральными витаминами «С». Противно, но отказаться не имеешь права: закон-тайга!
И вот, наконец, мы «дома». По трем причинам раздеваться в бараке не приходится: во-первых, в помещении свежо; во-вторых, одежду и даже лапти могут украсть, и, в третьих, нужно быть готовым к выходу наружу за получением ужина, который не всегда дают.
Сегодня нам посчастливилось: нашу бригаду вызвали на ужин. Я уже познал метод приема пищи, и теперь меня на кривой не объедешь. За неимением тарелки я воспользовался шапкой, в которую одновременно плеснули и первое, и второе. Как и все, ел без ложки, по-собачьи.
Вязкая, клейкая и горячая болтушка из соевой баланды и перлового теста после тяжелой работы на морозе казалась на редкость вкусной, хотя и подумалось: на свободе таким «деликатесом» кормят свиней.
Едим в быстром темпе: чуть проворонишь – и ужин из рук вместе с шапкой вырвут, останешься с носом. Но и после ужина желудок кажется пустым. Съел бы порции три–четыре, но недоступна эта мечта!
Оканчивались первые сутки каторги, и, уже проваливаясь в тяжелый сон, я безрадостно подумал: «День прошел, и ближе к смерти».
Непосильный труд, скверное питание и тяжелые бытовые условия рождают бессилие и болезни: ревматизм, цингу, чахотку и другие. Напасть не обошла стороной и меня. Я не выдержал голодного режима и свалился. Посинели пальцы и ногти. Появились острые боли в суставах рук и ног. Навалился туберкулез легких, а цинга и ревматизм ему помогли. Язык отказывался шевелиться. Я весь горел от жара, появилось кровохарканье.
Лагерь не любит хилых и слабых. Если силы иссякли, то умирай, ведь попасть здесь в больницу так же трудно, как трудящемуся с периферии недоступно лечь в московскую кремлевскую лечебницу.
И все-таки меня поместили в местный санитарный изолятор. Лекарств почти никаких, питание – такое же, как и для всех заключенных, в помещении холодно и тесно. Изолятор, как и карцер, здорово перегружен.
С полмесяца я вообще не ел: невозможно было жевать по причине боли во рту, при этом мешало и кровохарканье. Я не мог ни разогнуться, ни повернуться. При кашле захлебывался кровавой пеной. От меня, я чувствовал, шел дурной запах. Я ли не живой труп?
Во мне жизнь чуть теплилась, я дышал на ладан, но сознание утратил не полностью. Рядом валялись такие же, как и я, тоже в безнадежном положении. Выздоравливали редко. Днем и ночью слышались стоны и просьбы о помощи: «Мне тяжко! Помогите! Умираю!»
Но кому и какое дело до умирающих: за их жизнь никто не отвечает. Больные, просящие о помощи, издавали последние предсмертные вздохи и расставались с жизнью.
К ступням ног трупов санитары прикрепляли проволокой металлические бирки с номерками и выносили покойников из лазарета. Здесь похороны не сопровождаются ни богослужением, ни духовым оркестром, ни траурной процессией. Над ямами, куда зарывают покойников, нет ни оград, ни крестов, ни мемориальных досок. Хоронят, как собак. Освободившиеся в палате места занимаются другими доходягами.
В санизоляторе царила тишина. Время к вечеру. Перед закатом солнца в окно заглядывали последние лучи. Вдруг распахнулась наружная дверь, и в нашу палату вошли несколько гостей с белыми иглами на бровях и со снегом на шапках. Не задерживаясь, они зашагали вглубь изолятора, за ширму к нашему лекарю. Начался разговор.
Я прислушался: среди звучащих голосов один выделялся знакомым пензенским «певучим» говорком. Меня охватило волнение. Голос мне был, несомненно, знаком.
– Чей этот голос, и кому именно он принадлежит? – спрашивал я сам себя. – Кого бы из земляков в такую таежную глухомань могла забросить нелегкая?
Роюсь, копаюсь, ворошу и перебираю в памяти всех знакомых и друзей. И вдруг вспомнил! Напрягши все силы, закричал:
– Со-осно-овка-а, Бу-ула-ано-ов! Со-осно-овка-а, Бу-ула-ано-ов! Со-осно-овка-а, Бу-ула-ано-ов!
Утопающий всегда цепляется за соломинку. Никто не отозвался, хотя я был убежден в том, что за ширмой из простыни меня слышат. Второй раз позвать земляка я не смог и, совсем обессиленный, провалился в забытье. Очнулся от мягкого шарканья лаптей возле моих нар и от того голоса, который совсем недавно мне показался знакомым:
– Кто кричал – Буланов, Сосновка?!
Около меня стоял грязный и обросший человек в рваном бушлате, обтянутом марлевым поясом. Я тихо проронил:
– Это говорил, наверное, я.
– Как ваша фамилия? – спросил меня человек.
– Сергеев.
– У нас в Сосновке такой фамилии не было.
– Я Сергеевым стал с 1935 года, а до этого носил фамилию Белоголовцев, деревенское прозвище Гаврюшин. Наша изба у почты.
– Значит, глухонемой – ваш брат, что ль? По какой статье осуждены?
– По пятьдесят восьмой.
– Я тоже. А работаю фельдшером во врачебной службе. Крепитесь. В беде не оставлю. До свидания!
Он быстро ушел.
Значит, я не ошибся! Это действительно мой земляк Буланов, только не Григорий, как я думал вначале, а Василий, его старший брат! И он обещал мне помочь! Меня охватила радость. Я уже не чувствовал себя таким одиноким.
На родине Булановы жили в километре от нашей избы. Василий старше меня на десять лет. Когда мне стукнуло семь лет, а это было в 1915 году, его забрили в солдаты на первую мировую войну.
Благодаря тому, что Василий был грамотным (окончил три класса нашей сельской школы), его направили на медицинские курсы, где он получил профессию фельдшера.
Двадцать лет назад я ходил в нашу школу и учился вместе с младшим братом Василия, Булановым Григорием. Голоса у братьев были очень похожи – неудивительно, что я ошибся.
– Возможно, я не умру, – подумалось мне. – Бабка-повитуха когда-то заверяла мою маму: «Малыш-то от всех болезнев отбрыкался… Мне сдается, ни одна напасть не в силах будет его перебороть, и он, мотри, проживет лет до ста».
За ночь я вспомнил до малейших подробностей и деталей всю свою жизнь от пяти лет и до настоящего момента. Меня неудержимо потянуло к жизни.
В больнице
Светало. Поднявшееся над горизонтом солнце приветствовало меня с добрым утром. Я больше не хотел умирать и горел страстным желанием жить.
За окном таяли свисающие с крыши сосульки и прозрачные капли с них падали на землю. Радуясь весенней оттепели, от окна к окну перелетали воробьи и оживленно чирикали. Я как будто вернулся с того света и заново открывал для себя этот мир.
Во двор изолятора въехала, громыхая, телега, на которой в деревнях обычно возят дрова, сено, мешки с зерном и навоз. Телегу еле волокла за собой тощая, грязная, понурая лошадь. По возрасту и дряхлости ей предстояло идти на пенсию.
Возчик, чувствовалось, из заключенных – такой же грязный и обросший, как и мы. По его развязным манерам можно было определить, что осужден он не по политической статье.
Въехав во двор, возчик привязал лошадь к крыльцу и зашагал в наш барак, тяжело припадая на левую ногу, к культяпке которой было прилажено, вместо протеза, отесанное полено. Скрип полена, казалось, отбивал ритм: рупь двадцать, рупь двадцать…
Это и была моя «карета скорой помощи». Меня завернули в грязный-прегрязный бушлат, обмотали, закрутили и увязали лыком. Так же нарядили и еще одного больного, прожженного бандита. Нас двоих положили в телегу. Возчик крикнул и взмахнул кнутом. Лошадь ни с места. Он вторично, уже с матом, приказал ей трогаться. Бедняга напряглась и потянула повозку.
Охранники у выездных ворот приказали возчику остановиться, осмотрели «багаж», познакомились с путевкой и разрешили выезд. В напутствие, усмехаясь, кто-то из них подковырнул:
– В больницу этих напрасно, в пути сдохнут!
Культяпый возчик молча дернул возжи, и кобыла-доходяга уныло потащила телегу вперед.
Снег раскис и расслюнявился. Бездорожье. Повозка тащится еле-еле. Лошадь часто спотыкается. Несмазанные колеса, ударяясь и со скрипом вползая на пни, болтаются, как пьяные. В глубоких выбоинах с водой «карету» сотрясали беспрестанные судороги и корчи. Толчки, удары, сотрясения… Я то и дело больными ребрами ударялся о жесткие ребра повозки.
Тяжелый путь, наконец, окончен, добрались. У больницы культяпый перекрестился и сказал:
– Слава богу!
Потом, вздохнув полной грудью, крикнул встречающей нас медобслуге:
– Примайте гостей, два чехла костей! Легавым буду, скелетов век не забуду!
Вместе с санитарами, медсестрой и врачом вышел и мой земляк – Василий Васильевич Буланов.
Меня вымыли в бане. Глядя на мои ребра, похожие на обручи, один из санитаров заметил:
– Живые мощи. На ладан дышит. Разве это жилец?!
Буланов, подбадривая меня, отозвался:
– Ничего. Были бы кости, а мясо вырастет!
Позже шепотом, чтобы никто нас не услышал, мой земляк рассказал, каких трудов ему стоил перевод меня в лагерную больницу:
– Начальник не хотел давать подводы по причине, что ты политический. Я это предвидел и сознательно к вывозу еще наметил больного из бандитов, которого я вовсе не был заинтересован перебрасывать сюда.
Чтобы вернуть здоровье и поднять меня на ноги, односельчанин три месяца, как родная мать, ухаживал за мной и, наконец, изгнал прочь вчерашнюю угрозу смерти. Мясо наросло, здоровье вернулось.
Однажды, уловив на моем лице улыбку, земляк сказал мне слова, которые я с тех пор очень часто повторял про себя, когда мне бывает трудно:
– Никогда не отчаивайтесь и не теряйте надежды на жизнь, даже в том случае, когда она кажется совершенно безнадежной.
Итак, я воскрес.
А вскоре меня опять фотографировали в анфас и в профиль…
Как правило, это делалось перед этапом в другой лагерь. Заключенных обычно перебрасывают из лагеря в лагерь, как футбольный мяч во время игры.
Публикуется впервые.
Публикацию подготовил Дмитрий Мурашов.

Выписки: подражание М. Л. Гаспарову
«Каждый действует по своим силам и способностям, главное – сопротивляться».
Ханс Фаллада. Один в Берлине (Каждый умирает в одиночку). М.: Издательство «Синдбад», 2017, стр. 163.
* * *
«Дилеммы сталинских лет были связаны с тем, что не существовало ни одного простого решения, кроме отчаянной борьбы с превосходящим по силам противником. Чтобы выжить, нужно было изворачиваться, избегая лобовых столкновений, ибо то был прямой путь за решетку или на виселицу».
Кшиштоф Занусси. Как нам жить? Мои стратегии. М.: Издательство АСТ, 2017, стр. 71-72.
* * *
«…чтобы здесь выжить, надо быть против всех, надо научиться бороться в одиночку, а это молодым редко удается».
Примо Леви. Человек ли это? М.: Текст: Книжники, 2011, стр. 68.

Пока комментариев нет. Будьте первым!

Оставить комментарий


— обязательно *

— обязательно *