cheap bike jerseys

Two hours into the ceremony, Alfonso Cuaron's box office hit and visual marvel "Gravity" had accrued six Oscars, winning for cinematography, editing, score, visual effects, sound mixing and sound editing. mlb jerseys You can't get that readily from canned pineapple. It has to come from a fresh pineapple. So when you first buy your pineapple, one of the things you want to do is take it and put it in something and turn it upside down. ALICE MONSAERT: This piece of equipment is called the BOSU, B O S U. It stands for "both sides up," and it evolved into the fitness industry from the stability ball. The stability ball is nice and round. Wine is a wonderful accompaniment to this dish. A chianti or zinfandel is a traditional wine paired with tomato sauce and pasta. The cannoli is a popular Italian desert that consists of a deep fried pastry with a sweet ricotta cream filling that is sprinkled with powdered sugar.. Many cereals contain refined grains that are sweetened with sugar. Although these cereals may taste good, they are high glycemic foods that can rapidly increase your blood sugar levels and soon lead to low blood sugar and more sugar cravings. Sugared cereals are especially dangerous and even life threatening foods for diabetics. Cooking (especially boiling) can zap up to 50 percent of the antioxidants in some vegetables, according to a 2009 study published in the Journal of Food Science.confirm what we suspected for some time: A positive outlook on life and laughter can actually help you to live longer, Harry says. For example, a Yale University study of older adults found that people with a positive outlook on the aging process lived more than seven years longer than those who did not, while a 2012 study published in Aging found that positivity and laughter are defining characteristics in people who celebrate their 100th birthday.Positive thinking increases the brain levels of the hormone Brain Derived Neurotropic Factor, which improves memory, helps to alleviate depression, and fights Alzheimer disease, Harry explains. What more, the simple act of laughing decreases levels of the stress hormone cortisol as well as inflammation, she says.Reach Your Target BMI: Add 3 YearsA barometer of body composition, body mass index (BMI) compares weight to height by dividing weight measurement (in kilograms) by squared height measurement (in meters). When we first started I said, 'I don't know. indianapoliscoltsjerseyspop Brad Pitt, left, and Steve McQueen pose in the press room with the award for best picture for "12 Years a Slave" during the Oscars at the Dolby Theatre on Sunday, March 2, 2014, in Los Angeles. It marks the first time a film directed by a black filmmaker has won best picture. The moptop prof communicates as if in the midst of a very jolly acid trip, all blissed out smiles and wide credulous eyes.

cheap nfl jersyes

And it's been an honor to be here for this first season.". cheap jerseys Singing his nominated "Happy" from "Despicable Me 2," Pharrell Williams had Streep and Leonardo DiCaprio dancing in the aisles.. She had pizza delivered, appealing to Harvey Weinstein to pitch in, and gathered stars to snap a selfie she hoped would be a record setter on Twitter, (1.4 million tweets in an hour and still counting). Sir David would have got a lot closer to those baboons, mind.. cheap jerseys One participant, Meryl Streep, giddily exclaimed: "I've never tweeted before!". Glowing backstage, she cradled her statuette: "I'm so happy to be holding this golden man.". Without recourse to naff CGI, he explained how the earth position in relation to the sun and moon induced climatic changes which somehow forced our forebears to think in order to survive, leading to an enlargement of cerebral capacity.. philadelphiaeaglesjerseyspop "Look, this was the first season for me," said Stern. cheapjerseys com To a standing ovation, Bono and U2 performed an acoustic version of "Ordinary Love," their Oscar nominated song from "Mandela: Long Walk to Freedom," a tune penned in tribute to the late South African leader Nelson Mandela. miamidolphinsjerseyspop Though the ceremony lacked a big opening number, it had a steady musical beat to it. cheap jersey wholesale review If the Mexican Cuaron wins best director for the lost in space drama, as he's expected to, he'll be the first Latino filmmaker to take the category.. wholesale nfl jerseys The story then cut to Kazakhstan where three inhabitants of the space station were coming in to land and Cox was on hand to get very excited about Euclid and Newton.. (Photo by Jordan Strauss/Invision/AP)(Photo: Jordan Strauss Jordan Strauss/Invision/AP)LOS ANGELES Perhaps atoning for past sins, Hollywood named the brutal, unshrinking historical drama "12 Years a Slave" best picture at the 86th annual Academy Awards..

Журнал вольнодумства


Владимир Айтуганов, 58 лет, писатель, художник, реставратор, аквалангист, яхтсмен, мастер боевых искусств. Выпускник Московского университета им. М. В. Ломоносова (1980 г.), кандидат философских наук.  Как художник начал выставляться в Европе с 1983 года, в США – с 1987 года.
Печатается с 1979 года. Cтатьи и книги Владимира Айтуганова по искусству,  философии, культуре, истории, кунг-фу опубликованы на английском, русском, датском и азербайджанском языках. Автор трех книг художественной прозы.
С августа 1991 года живет и работает в США.
Рассказ «Талисман» взят из книги «Любовь и Искусство», вышедшей на русском языке в издательстве «Джо-Эн Пикчерс Лимитед» в Нью-Йорке в 2011 году. Публикуется с согласия автора.
В «ПБ» опубликованы рассказы, или новеллы, как их сам называет Айтуганов,  «Гурзуф, до востребования (2015, №1) и «Танго» (2016, № 1)
Полюбил казак жидовочку. Сам не знал, как этакая напасть приключилась. Вокруг Гражданская война полыхает, реки крови текут, брат на брата, сын на отца поднимаются, а у него, есаула, одна любовь в голове. И к кому? К еврейской суламифи, дочери деревенского портного.
После тяжелых боев под Царицыным их полк отвели в тыл, дали несколько недель, чтобы здоровье поправить, отоспаться и в себя прийти. Полк расположили в местечке Палихине, верстах в сорока от ближайшей станции: вдоль железной дороги все города и деревни много раз сожжены и разграблены. Белые, красные, зеленые, петлюровцы – все мародерствовали, убивали и насиловали.
В глубинке, куда не могли добить пушки бронепоездов, малые отряды опасались соваться, а большим делать было нечего, жизнь еще кое-как теплилась. Крестьяне пахали и сеяли, выращивали скотину, даже небольшие ярмарки устраивали.
В таких отдаленных деревнях войска могли подлечиться и набраться сил на новые битвы. Приходилось, правда, круглосуточно держать караулы и выпускать конные дозоры: как из-под земли могли выскочить махновцы на своих крестьянских тачанках с пулеметами. Махно тогда воевал против всех – и красных, и белых.
Квартирмейстер отвел есаула к крайней хате – мазанка как мазанка, ничем не лучше и не хуже других на улице. Без стука открыл дверь прямо в светлую горницу. Навстречу военным поднялась еврейская семья.
Отец – пожилой, с длинным крючковатым носом, гладко выбритый, без пейсов, в круглых черных очках; мать – седая женщина с библейскими глазами; и трое детей: старшая дочь лет двадцати, коротко стриженая и в полинявшем переднике сестры милосердия; сын – кудрявый юноша в тужурке реального училища; и младшая – еще почти ребенок в клетчатом платьице.
– Господа жиды, – громко объявил квартирмейстер, – к вам определен на постой самый молодой есаул нашего полка, герой и рубака. У него вы не забалуете!
Квартирмейстер отдал честь есаулу, щелкнул каблуками и побежал дальше по своим делам. Семья испуганно молчала, дочери жались к отцу.
Есаул положил вещмешок на сундук у двери, снял шашку, сел на потертый стул, осмотрелся. Несколько порыжевших фотографий на стенах, старенькая фисгармония, штопаная скатерть, простые скамейки вдоль окон. В красном углу – маленькая иконка архангела Михаила. Есаул машинально перекрестился.
– Вы – выкресты?
– Приняли православие год назад в день архангела Михаила. Теперь он наш заступник, – неуверенным голосом объяснил отец.
– Погромы были?
– Два. В марте – петлюровцы. Забрали все – деньги, одежду, продукты… Меня и сына Мойшу хлестали шомполами, младшую дочку Ребекку, то есть теперь Катерину, избили у нас на глазах…
– Изнасиловали, – догадался есаул.
– …старшую Софью не тронули – она в тифу в беспамятстве лежала. А через неделю офицерский корпус местечко обратно отвоевал. Нас с сыном опять шомполами стегали, жену и несчастную Ребекку избили вшестером. Бедный ребенок теперь не может разговаривать: язык отнялся, – у старика из-под очков потекли слезы. – Софочку тоже избили, хотя она в жару лежала.
Меня за шею подвешивали, денег требовали. Но откуда у нас деньги? Все петлюровцы забрали. Тогда мне глаза выкололи и сказали, что убьют, если мы десять тысяч довоенных рублей не достанем. Десять тысяч – огромные деньги! Можно хорошую корову купить.
Жена умолила господ офицеров отпустить ее к соседям. Соседи-христиане, добрые люди, мы их много лет знаем, собрали нам эти деньги взаймы. Так и спаслись.
Повисла гнетущая тишина.
Есаул поднялся со стула:
– И икона их не остановила… Пока я здесь, погромов не будет, но за пособничество красным мера наказания одна – расстрел.
Есаул занял маленькую комнатку с окном, выходящим в сад. По сравнению с фронтом его жизнь теперь походила на курорт: необременительные дежурства, проверка постов, а все остальное время – ешь, пей, спи, гуляй, дыши чистым сельским воздухом.
Однажды после утренней поверки есаул устроился с книгой на скамейке в саду. Становилось жарко, он был по-домашнему – в рубахе и в галифе. Земля приятно холодила босые подошвы.
Над головой поспевали яблоки, их медовый аромат чуть кружил голову, уставшую от артиллерийского грохота и бессонных ночей. Мирно жужжали пчелы, казалось, нет никакой войны и революции.
– Что Вы читаете, господин есаул?
Есаул поднял глаза: в глубине сада возле кустов малины стояла Софья с лукошком, полным спелых ягод.
Есаул несколько смутился:
– Сборник стихотворений господина Надсона.
– Как? Вы знаете поэзию Надсона?
– Видите ли, мой отец, простой станичник, не жалел сил дать мне образование, чтобы хоть кто-то из нашей семьи вышел в «приличные» люди. Я успел закончить гимназию и поступить в Петербургский университет. Оттуда со второго курса ушел в 1914 на фронт добровольцем. С тех пор воюю. А сочинения господина Надсона мне были всегда глубоко чувствительны.
– Ой, Вы жили в Петербурге? Как интересно! А скажите, Вы встречали Валерия Брюсова или Вячеслава Иванова, или Александра Блока?
– Нет-с, не довелось.
– А Андрея Белого или Игоря Северянина?
– Господина Северянина слышал один раз в концерте.
– Какой Вы счастливый! О, как мне нравится у него:
Когда на озеро слетает сон стальной,
Бываю с яблоней, как с девушкой больной.
– «И полный нежности и ласковой тоски,
Благоуханные целую лепестки», – закончил есаул. – У меня есть его «Громокипящий кубок». Если желаете, могу дать Вам почитать.
– Спасибо, – Софья потупилась. – Я так давно не читала стихов.
* * *
Завтракал есаул обычно в своей комнате, ел кашу, пил чай. Обедать приходил в разное время – зависело от службы. Но к темноте, если не было дежурств, возвращался к Розенблюмам – так звалось семейство, где он поселился.
Вечерять в одиночку как-то скучно, тем более что хозяева, хоть и жиды, а все-таки православные. Вот и устроилось, что по вечерам все садились за стол вокруг самовара. Моисейка рад был бы улизнуть, да на улице показываться нельзя: комендантский час, и отец приказал не сердить постояльца.
После «Отче наш» все крестились под взглядом есаула и пили чай вприкуску с сахаром, с баранками или просто с хлебом. Неспеша беседовали.
Старик Розенблюм раньше был портным, шил на своем Зингере пиджаки и свитки, галифе и брюки, платья и сарафаны. Хорошую клиентуру на десять верст вокруг имел.
Теперь слепой полагался только на жену и детей. Сара, его жена, с раннего утра копалась на огороде и в саду, ходила с крестьянками на рынок, пыталась продать что-нибудь со своих грядок. Когда-то она играла на фисгармонии, но за тяжелые годы войны и революции совсем позабыла ноты.
Старшая дочь Софья закончила в Киеве курсы сестер милосердия и теперь помогала в полковом лазарете. Младшая Ребекка, как ее продолжали звать между собой в семье, вначале столбенела от страха, видя погоны и шашку есаула, но постепенно перестала бояться, и только поводила своими огромными глазами, слушая беседу старших.
Не нравился есаулу Моисейка. Видел он, как младший Розенблюм закусывал губы, когда есаул обрисовывал послевоенное устройство России. Есаул стоял за монархию, как самую традиционную и близкую форму правления для русского народа. Чувствовалось, что Моисейка готов отчаянно спорить, но его сдерживали присутствие отца и страх за семью.
Софья пропускала мимо ушей разговоры о политике: она смотрела на есаула. Высокий блондин с серо-голубыми глазами, на груди – ордена и медали, усы аккуратно подстрижены. Фигура худощавая, но сильная.
Софья видела, как в поле за околицей есаул показывал рубку лозы на полном скаку: лучше и быстрее всех в полку. «Хорошо, что у нас живет такой образованный офицер, – думала Софья, – не то что остальные казаки – грубые и уже начинающие скучать от безделья».
За околицей пламенел оранжевый закат, вот-вот стемнеет. С улицы донесся топот босых мальчишеских ног, звонкие голоса и хриплый смех.
– Это кто идет? – пьяно кричал какой-то казак. – Это я иду – Петька Храмов, царь и бог!
– Подхорунжий буянит, – есаул отхлебнул чай из блюдца.
– А и где тут жидки проживают? – горланил подхорунжий. – Больно мне охота на них поглядеть да за бока пощупать!
Послышался свист шашки и звук упавшей срубленной ветки.
– Тута, дяденька, тута, – прозвенел детский смех.
Розенблюмы испуганно притихли.
Есаул встал из-за стола, смахнул со стола на ладонь несколько хлебных крошек и высыпал их в кошачью миску, прошел в свою комнату, вернулся, держа в левой руке шашку в ножнах, открыл дверь и вышел на улицу.
Розенблюмы не видели, что произошло, но через минуту есаул уже вел под арест подхорунжего со связанными за спиной руками.
* * *
«Громокипящий кубок», что дал есаул, Софья прочла, вернее, проглотила сразу. Как будто окунулась в довоенную жизнь, далекую и невозвратную. Автор «Кубка», Игорь Северянин, был кумиром многих барышень и курсисток; Софья не исключение. В местечко раньше доходили столичные журналы с литературными новинками, Софья помнила наизусть многие страницы стихов.
У есаула было с собой всего две книги – Северянина и Надсона. Обсуждая их, разговаривая о поэзии, читая на память любимые стихи, есаул и Софья встречались в саду все чаще. А много ли надо молодому офицеру и поэтической девушке? Любовь, конечно, вспыхнула между ними как порох.
Младшая сестра делала Софье хитрые глаза, мать скорбно молчала, Моисейка брызгал слюной от негодования, отец пробовал объясниться с дочерью – та отказывалась говорить на эту тему.
* * *
В полку объявили о скором выступлении на фронт. Есаул сидел в саду, сосредоточенно чистил шашку. Софья тихо встала перед ним:
– Что же с нами будет?
– Я заберу тебя, когда окончится война. Мы поженимся.
– А если она никогда не кончится? Будет тянуться десять лет или дольше?
– Нам помогают Англия и Франция: зимой будем в Москве.
– А если тебя убьют? Я тогда покончу с собой!
– Не убьют. Посмотри сюда, – есаул показал на эфес своей шашки.
Софья нагнулась, чтобы рассмотреть получше. Возле темляка был укреплен золотой империал: монета старинной работы – профиль царя Александра Первого, а по периметру – мелкие бриллианты. Дорогая красивая вещица и, наверное, дарственная.
– Мой прадед получил из рук императора Александра за отличие при взятии Парижа в 1814 году. С тех пор в нашем роду все мужчины – Александры, в честь императора-покровителя, или Владимиры, в честь равноапостольного князя, крестителя Руси.
Империал уже сто лет в нашей семье от отца к сыну передается. Пока он при мне, ничего со мной не случится. К тому же все мужчины у нас погибали, только сына породив, не раньше. А я и не женат еще!
Софья погладила монету, спокойная уверенность есаула передалась и ей.
* * *
В августе 1919 командование включило полк в состав конного корпуса генерала Мамонтова. Лихой атакой корпус прорвал Южный фронт красных и вышел в их глубокий тыл. Есаул, когда мог, слал весточки в далекое Палихино: жив, воюю, скоро победа.
Рейд казаков Мамонтова по русским губерниям посеял панику на фронте, большевистское правительство готовилось бежать за границу. Корпус занял Тамбов. Военной добычи, сравнимой с тамбовской, у казаков не было за всю историю со времен Запорожской Сечи.
Взяли городскую казну – шестьдесят миллионов рублей; горы золота, серебра, драгоценностей, награбленных большевиками у дворян, купцов и церквей, что красные не успели в Москву отправить. Гигантский обоз растянулся на шестьдесят верст. Наступать с таким обозом генерал Мамонтов не мог и повернул на юг. Шанс взять Москву был упущен.
Воз книг отправил есаул домой в родную станицу. Отец с оказией прислал ему в ответ плетку-нагайку, дескать, выпорю, когда увижу.
* * *
В октябре Первая конная Буденного отбила Воронеж, и военное счастье белых закатилось. Со многими боями полк есаула отступал из Центральной России в Южную. От неудач и поражений дух в войсках упал. Уныние и безнадежность читались на многих лицах. Подхорунжий Храмов увел свой эскадрон к красным. От полка в полторы тысячи клинков еле насчитывалось четыреста.
Холодным февралем 1920 вернулись туда, где стояли на отдыхе прошлым летом. Остались от местечка только пара печных труб да пепелище вокруг. И расспросить о Розенблюмах некого – все обыватели разбежались или попрятались кто-куда.
Из-за дальнего перелеска ударила трехдюймовка. Снаряд разорвался позади кургана, оттуда донеслось конское ржание и крики раненых.
– Четвертый, пятый, седьмой эскадроны, шашки – наголо! – хрипло скомандовал старик-полковник. – Пленных не брать. В атаку!
Поредевшие эскадроны развернулись в боевой порядок и понеслись по промерзшей, чуть припорошенной снегом земле навстречу коннице красных.
Есаул со своими станичниками остался возле полковника. С высотки видели, как сшиблись в облаках искрящегося снега две лавины всадников: одна – в барашковых казачьих папахах, другая – в остроконечных суконных шлемах с красными звездами.
Сабельный бой! Счастлив, кто вышел из него живым, непокалеченным, с целыми руками-ногами. Теперь противник полка не тамбовские мужики, которых посадили верхом и опоясали саблями: воевать приходится с такими же казаками, которые скакать, стрелять и пластать шашкой с детства умеют.
Есаул поднял к глазам цейсовский бинокль: к всаднику в черной кожанке с алым бантом на груди часто подъезжали вестовые, он отдавал приказания, один раз бросился в атаку, увлекая за собой остальных, потом вернулся на свой пост – позади дерущихся, возле трубача и знаменщика с красным флагом.
– Господин полковник, дозвольте комиссара в расход вывести?
Полковник смотрел в бинокль в ту же сторону:
– Зайди лощиной издалека, снега там почти нет. Осторожней, есаул, ты мне живой еще нужен.
– Слушаюсь! Первое отделение, за мной!
Широким наметом казаки слетели с холма и по большой дуге поскакали в обход красным.
Выскочили из тесной лощины как черти, легко опрокинули ближних конников и врезались в самую гущу краснозвездных. Те торопливо разворачивались и перестраивались, но есаул на рубку не задерживался: спешил к тому, в черной куртке. По два казака прикрывали есаула с флангов, а он вспарывал, вклинивал, сшибал конем, продирался вперед.
Близко уже комиссар, трубач и знаменщик с ним рядом. Неумело крутился комиссар на коне, в одной руке у него – маузер, в другой – поводья.
Срубили красные двух казаков, что прикрывали есаула, третьего пулей из седла выбило.
– Ну, красные сволочи, – выругался есаул, – сейчас от комиссара избавимся – и делу конец!
На есаула мчался трубач с пикой в руке. Есаул легко уклонился и снес неразумную голову. Та заскакала, покатилась по мелким кочкам.
Знаменщик рванул со спины карабин, но есаул уже коротко взмахнул шашкой над пригнувшимся к седлу комиссаром. Из-под суконного шлема блеснули полные ненависти глаза.
– Моисейка? – есаул на мгновение придержал шашку.
Комиссар, не целясь, выстрелил. Есаулу обожгло кисть, разбитая шашка отлетела в сторону. Пуля из карабина знаменщика ударила в грудь, есаул упал в снег под копыта коней.
Медленно падал пушистый снег, покрывая поле белым саваном. Сгущались сиреневые сумерки. Звуки еле проникали, будто сквозь вату.
– А что он тебя не срубил-то? Я видел, как он руку-то сдержал.
– Узнал он меня, товарищ Храмов. Теперь поплатился своей контр-революционной жизнью за борьбу против рабочего класса.
* * *
Выздоравливал есаул долго. Несколько недель пролежал без сознания, потом бредил, метался в горячке. Софья делала, что могла: меняла повязки, успокаивала, молилась. Лекарств только никаких не было – одни травы, что летом насобирала.
Есаула она нашла ночью после боя, на рогоже дотащила до землянки, в которой жила с отцом и сестрой: мать в конце осени схоронили. Землянка – тесная, как нора, и темная. Самодельная печка дымила и каждую ночь грозила отравить всех угарным газом.
– Ничего, доченька, – говорил отец, – Бог поможет и все устроит.
Длинной седой бородой и всклокоченными, давно немытыми волосами он походил на Ветхозаветного пророка. Не дожил он до весны, отправился вслед за женой.
Когда в степи появились первые бледные подснежники, есаул открыл глаза и попросил поесть. Софья радостно перекрестилась: «Будет жить!»
Рана в грудь затягивалась медленно. Пуля пробила верхушку легкого и вышла через лопатку. Есаул был живучий, иначе не объяснить чудо его выздоровления. Наверное, поколения воинов создали особую породу людей, стойких к лишениям и полагавшихся только на свой организм, чтобы оправиться от ран.
Маузерная пуля, что выбила шашку, раздробила эфес и впечатала империал в ладонь есаулу. Кисть заживала, а монету Софья повесила ему на шею.
В конце июня есаул начал выбираться из землянки. Сидел на пригорке, смотрел вдаль; ветер шевелил его волосы, отросшие до плеч, как у священника. Младшая сестра Ребекка устраивалась рядом с ним играть в куклы, сделанные из разноцветных лоскутков, что-то мычала себе под нос. Так они и сидели целыми днями – больной и убогая. Но Софья была довольна: хоть присмотрят друг за другом.
Есаул старался вытянуть себя из состояния душевного паралича и начал вспоминать стихи, что когда-то знал. Тихим голосом читал их, глядя на горизонт.
Софья все дни занималась поисками пропитания: собирала коренья, со старого огорода принесла семена и новый огород устроила. Однажды, возвращаясь вечером с дальнего хутора, куда нанялась на поденную работу, она услышала детский голос, нелепо и трогательно выговаривающий:
– И был жакон ийо – изкузтво дляа изкуужства,
И был жавет ийо – злужение кррасате.
Софья опустилась на землю и заплакала от радости.
Осенью, когда последние врангелевские войска оставили Крым, а есаул почти совсем поправился, возле землянки остановился конный патруль. За спиной одного из красноармейцев сидел вихрастый мальчишка, проныра и доносчик.
– Гражданка Розенблюм, нам стало известно, что вы укрываете белого офицера.
* * *
Есаулу дали двадцать пять лет без права переписки; позже за попытку побега добавили еще три года. После срока определили на поселение и вечное поражение в правах.
На свободу выпускали морозным утром. Белоснежная казахстанская степь сверкала на солнце.
– Смотри, есаул, против Советской власти больше не ходи, – напутствовал начальник лагеря.
– Есть, гражданин начальник.
Дверца в лагерных воротах приоткрылась.
– Давай, есаул, топай. До Ахтырки десять верст будет: не замерзнешь.
Есаул зажмурил глаза от ослепительного света. В солнечном сиянии стояли две фигуры – мужская и женская. Ангелы?
Молодой мужчина – в полушубке и в меховых пимах, рядом с ним – женщина в пальто с барашковым воротником и в мягких валенках. Женщина сняла пуховый платок. Голова – совсем седая. Есаул смотрел в глаза, которые, думал, никогда не увидит.
– Софья… ты?
– Саша…
* * *
За низкими оконцами Дома колхозника – деревенской гостиницы – давно спустилась ночь. В печке, сделанной из железной бочки, пылал саксаул. Сын, уставший от потрясений, восторгов и беспорядочных разговоров длинного дня, спал в соседней комнате здоровым сном счастливого молодого человека.
– Саша, как ты смог все выдержать?
Есаул достал из секретного кармашка в поясе шелковый мешочек, из него – александровский империал. Из фанерного чемоданчика вынул глазную лупу и протянул ее Софье. Придвинул свечку и поднес к ней империал. Неземной сказкой сверкнули бриллианты, улыбаясь, смотрел император «Благословенный». Есаул повернул талисман тыльной стороной.
– Каждый год, чтобы не сойти с ума и рассказать тебе, как все было, я гравировал тонкой иглой одно-два самых важных события.
Софья наклонилась близко-близко: в горнице стоит еврейская семья, встречает молодого есаула; он и она вдвоем под яблонями; сабельный бой; суд Ревтрибунала; тюрьма; Соловецкий монастырь, превращенный в лагерь смерти; воркутинский этап, замерзший в тайге вместе с конвоем; анадырские рудники; баржа со взбунтовавшимися заключенными, которую капитан затопил в ледяном проливе; неудачный побег; карцер; машинно-тракторная станция; казахстанская степь.
– Саша, мы теперь всегда будем вместе. Стоматологи и в этой глуши нужны.
– Нам с тобой будет хорошо, а сын?
– Володя столько лет ждал тебя. Как сыну врага народа жизни ему все равно не давали: и в ссылке, где он родился, и позже – в городах, где я училась и работала. Даже на фронт не взяли.
В печке мерцали угли.
– Ты помнишь? – начал есаул:
Когда на озеро слетает сон стальной,
Бываю с яблоней, как с девушкой больной.
– И полный нежности и ласковой тоски,
Благоуханные целую лепестки, – тихо закончила Софья.

Выписки: подражание М. Л. Гаспарову
«…я не верю, что, кроме личных событий и личных взаимоотношений, может существовать что-то более важное…»
Петер Надаш. Книга воспоминаний. Роман. Kolonna Publications, Митин Журнал. 2014, стр. 8.
* * *
«После того, как он провел много дней в подземельях «Альтхофа», устная речь почему-то начала его раздражать. Да и то, что писали в прессе, казалось настолько пропитанным ложью, что с некоторых пор он перестал даже просматривать ежедневные газеты. Слова? Он доверял только глазам и пальцам».
Стефан Хвин. Ханеман. «Иностранная литература», 1997, № 12, стр. 102.
* * *
«Ад она замечала. Но говорила, что даже в аду следует держаться избранного пути, пока это возможно».
Анджей Щипёрский. Начало, или прекрасная пани Зайденман. «Иностранная литература», 1992, № 2,
стр. 14.
* * *
«Икуко-тодзи не раз говорила: «Посидишь в тюрьме да погнешь спину на каторге, так и научишься узнавать людей с первого взгляда».
Ё. Хота. Суд. М.: Издательство «Прогресс», 1969, стр. 167.

Пока комментариев нет. Будьте первым!

Оставить комментарий


— обязательно *

— обязательно *