cheap bike jerseys

Two hours into the ceremony, Alfonso Cuaron's box office hit and visual marvel "Gravity" had accrued six Oscars, winning for cinematography, editing, score, visual effects, sound mixing and sound editing. mlb jerseys You can't get that readily from canned pineapple. It has to come from a fresh pineapple. So when you first buy your pineapple, one of the things you want to do is take it and put it in something and turn it upside down. ALICE MONSAERT: This piece of equipment is called the BOSU, B O S U. It stands for "both sides up," and it evolved into the fitness industry from the stability ball. The stability ball is nice and round. Wine is a wonderful accompaniment to this dish. A chianti or zinfandel is a traditional wine paired with tomato sauce and pasta. The cannoli is a popular Italian desert that consists of a deep fried pastry with a sweet ricotta cream filling that is sprinkled with powdered sugar.. Many cereals contain refined grains that are sweetened with sugar. Although these cereals may taste good, they are high glycemic foods that can rapidly increase your blood sugar levels and soon lead to low blood sugar and more sugar cravings. Sugared cereals are especially dangerous and even life threatening foods for diabetics. Cooking (especially boiling) can zap up to 50 percent of the antioxidants in some vegetables, according to a 2009 study published in the Journal of Food Science.confirm what we suspected for some time: A positive outlook on life and laughter can actually help you to live longer, Harry says. For example, a Yale University study of older adults found that people with a positive outlook on the aging process lived more than seven years longer than those who did not, while a 2012 study published in Aging found that positivity and laughter are defining characteristics in people who celebrate their 100th birthday.Positive thinking increases the brain levels of the hormone Brain Derived Neurotropic Factor, which improves memory, helps to alleviate depression, and fights Alzheimer disease, Harry explains. What more, the simple act of laughing decreases levels of the stress hormone cortisol as well as inflammation, she says.Reach Your Target BMI: Add 3 YearsA barometer of body composition, body mass index (BMI) compares weight to height by dividing weight measurement (in kilograms) by squared height measurement (in meters). When we first started I said, 'I don't know. indianapoliscoltsjerseyspop Brad Pitt, left, and Steve McQueen pose in the press room with the award for best picture for "12 Years a Slave" during the Oscars at the Dolby Theatre on Sunday, March 2, 2014, in Los Angeles. wholesalenfljerseyslan.com It marks the first time a film directed by a black filmmaker has won best picture. cheapnfljerseysband.com The moptop prof communicates as if in the midst of a very jolly acid trip, all blissed out smiles and wide credulous eyes.

cheap nfl jersyes

And it's been an honor to be here for this first season.". cheap jerseys Singing his nominated "Happy" from "Despicable Me 2," Pharrell Williams had Streep and Leonardo DiCaprio dancing in the aisles.. She had pizza delivered, appealing to Harvey Weinstein to pitch in, and gathered stars to snap a selfie she hoped would be a record setter on Twitter, (1.4 million tweets in an hour and still counting). Sir David would have got a lot closer to those baboons, mind.. cheap jerseys One participant, Meryl Streep, giddily exclaimed: "I've never tweeted before!". Glowing backstage, she cradled her statuette: "I'm so happy to be holding this golden man.". Without recourse to naff CGI, he explained how the earth position in relation to the sun and moon induced climatic changes which somehow forced our forebears to think in order to survive, leading to an enlargement of cerebral capacity.. philadelphiaeaglesjerseyspop "Look, this was the first season for me," said Stern. cheapjerseys com To a standing ovation, Bono and U2 performed an acoustic version of "Ordinary Love," their Oscar nominated song from "Mandela: Long Walk to Freedom," a tune penned in tribute to the late South African leader Nelson Mandela. wholesalejerseysgests.com miamidolphinsjerseyspop Though the ceremony lacked a big opening number, it had a steady musical beat to it. cheap jersey wholesale review If the Mexican Cuaron wins best director for the lost in space drama, as he's expected to, he'll be the first Latino filmmaker to take the category.. wholesale nfl jerseys The story then cut to Kazakhstan where three inhabitants of the space station were coming in to land and Cox was on hand to get very excited about Euclid and Newton.. (Photo by Jordan Strauss/Invision/AP)(Photo: Jordan Strauss Jordan Strauss/Invision/AP)LOS ANGELES Perhaps atoning for past sins, Hollywood named the brutal, unshrinking historical drama "12 Years a Slave" best picture at the 86th annual Academy Awards..

Журнал вольнодумства

Феномен Ахиезера

Аркадий Пригожин, 72 года, доктор философских наук, профессор, заведующий кафедрой в Академии народного хозяйства при Правительстве РФ, гуру в сфере управленческого консультирования.

Это имя упоминается в Ветхом Завете.
Представьте: оно прошло столько тысячелетий, передаваясь по мужской линии через множество поколений. И вдруг движение этого древнего имени оборвалось. У Александра Самуиловича две дочери. Впрочем, одна из них даже в замужестве сохранила отцовскую фамилию, как бы желая продлить во времени её звучание. Но ясно, что эти усилия – последние.

Так это было

Я помню его с начала 70-х годов. Это был приземистый, рыжеволосый человек с большой лысиной, медлительный, очкастый, неразговорчивый, любил слушать и редко высказывался сам. Глаз его почти не было видно из-под густых бровей и очков, за которыми скрывался сильный характер.

При общении с ним угадывались большое мыслительное напряжение, интенсивная внутренняя работа.
У нас тогда в ходу был общий вопрос друг другу: над чем ты думаешь? Имелся в виду предмет размышлений, исследований. На этот вопрос он отвечал осторожно и уклончиво.

И только когда мы сошлись поближе, спустя, наверное, год с начала знакомства, он признался: «Я занимаюсь философией российской истории».
Меня до сих пор удивляет странность советской системы: поняв ценность фундаментальной науки прежде всего для имперских задач, Сталин создал для неё элитарные условия. Он и его последователи стремились развивать в первую очередь физику, математику, технику, энергетику.

А остальные отрасли исследований финансировались и возвышались как бы по инерции, потому что тоже относились к науке. Время от времени советские идеологи расправлялись с какой-то из второстепенных для них ветвей научной интеллигенции: то с биологией, то с историей, то с филологией.

Но всегда почему-то оставались лакуны, где активно мыслящее меньшинство могло укрыться от надзора во вполне комфортных условиях. В Академии наук СССР существовали настоящие оазисы мысли, которые охраняла даже институтская администрация.

Например: вдруг был создан Институт международного рабочего движения. Его директором стал внебрачный сын главы американской компартии Л. Тимофеев. Как наследник знаменитого коммуниста, он пользовался доверием ЦК, и ему позволили набрать в ИМРД много талантливых людей.

Вот так Ахиезер, будучи кандидатом философских наук, попал в интересный коллектив с большой автономией в том, что касалось выбора тем исследований и форм научного общения, при совсем неплохой зарплате. Он справлялся с плановыми работами и не особо «высовывался» на общем фоне.

В Академии было принято оставлять планирование рабочего времени на усмотрение сотрудников.
И ещё одно. Те, кто хотели заниматься наукой всерьёз, а это было явное меньшинство сотрудников, регулярно посещали Ленинскую библиотеку.

А её интерьер был таков, что всегда можно было найти какие-то углы, ниши для вполне конфиденциальных разговоров, обсуждений, недоступных для посторонних ушей.
Так вот, то самое признание, которое я процитировал выше, Саша произнёс мне в одном из таких укромных мест, у большого окна, где мы время от времени встречались для обсуждения политических новостей, интересных публикаций, литературных новинок. Иногда собирались группы по 4-5 человек, но нередко мы с ним где-нибудь разговаривали с глазу на глаз.

Помнится, я его стал расспрашивать: какие у тебя идеи насчёт философии российских судеб? Он отложил разговор, от прямого ответа уклонился.

Однажды, когда я был у него дома, он посвятил меня в свою тайну: он скрытно от жены работал над гигантским исследованием по загадочным циклам российской истории. И по теме, и по идеям это исследование было совершенно нелегальным и грозило суровым наказанием.

Ему помогали дочери-старшеклассницы тем, что перепечатывали его рукопись на портативной машинке, используя т.н. папиросную бумагу. В этом случае 3-4 закладки получались вполне читабельными.
Жена Александра, Изольда, преподавала в Суворовском училище, и, конечно, от неё всю эту работу приходилось держать в секрете: она была бы напугана, и страх не позволил бы ей нормально жить. Помогало ещё и то, что она не особо интересовалась содержанием работы мужа.

Как вы понимаете, хранить эту тайну приходилось не только от жены, но и от большинства друзей, знакомых и сослуживцев. Примем во внимание и то, что в ИМРД Ахиезер имел достаточную нагрузку.
Наконец, очень много времени и сил у него занимал уход за больной матерью. Тогда не было социальных работников, и снабжать её продовольствием и другими вещами мог только он. А это означало стояние в больших очередях, долгие поездки с пересадками на городском транспорте. Вот в каких условиях готовилась эта выдающаяся работа.
Тогда же дома он рассказал мне о своих идеях и результатах, и я стал совладельцем его тайны. Конечно, это нас сблизило, мы стали встречаться чаще, сдружились.

Я в то время жил за городом, и у меня не было домашнего телефона. Он как-то попросил меня помочь ему в хранении одной из машинописных копий его монографии. На первой странице я увидел заголовок:
А. Наумов, «Россия: критика исторического опыта». Такой он выбрал псевдоним.
Я перевёз экземпляр к себе домой, прочитал его внимательно и убрал в книжный шкаф, на всякий случай прикрыв нейтральными материалами.

Каково же было моё удивление, когда в 1982 году, в какой-то из выходных дней, поздно вечером, он неожиданно появился у меня, встревоженный, с большим портфелем, переполненным, как оказалось, рабочими и подготовительными рукописными и машинописными материалами к той же монографии.

Мы уединились, и он рассказал мне: одну из копий он хранил у приятеля, который участвовал в диссидентских группах.
По совсем другому поводу к нему явились гебисты, провели обыск и среди прочих компрометирующих материалов обнаружили рукопись А. Наумова.

Всё это они отвезли к себе, и Александр не мог добиться от пострадавшего приятеля, назвал он настоящего автора или нет.

Тем не менее, он решил уничтожить весь архив, связанный с этой работой. Мы стали думать, как всё это уничтожить. Если бы это была весна, то на какой-то из ближайших дач при сжигании обычного мусора я мог бы заодно сжечь и эти материалы. Но дело было зимой.

Я заверил Сашу, что в течение двух дней я уничтожу его бумаги, и отправился к одному знакомому художнику в Малаховку.
Кратко рассказал ему суть дела, он согласился не без опаски, поскольку неурочный костёр мог привлечь чьё-то внимание. И всё же мы сожгли бумаги в два или три приёма.

А тот экземпляр, который был у меня на хранении, я перепрятал подальше, хотя в случае обыска его вряд ли бы удалось скрыть.

Мы напряжённо ждали вызова Ахиезера на Лубянку, но ничего такого не последовало. От того приятеля после обыска гебисты почему-то отстали, и мы успокоились.

И снова вдруг: весной 1991 года после некоторых задержек появился знаменитый трёхтомник Ахиезера. Под эгидой Философского общества СССР, отпечатанная на ротапринте на скверной бумаге, тиражом в тысячу экземпляров вышла знаменитая, уже под настоящим именем автора, монография «Россия: критика исторического опыта».
Она стремительно разошлась среди интеллигенции и даже партийных работников. Однако признание пришло далеко не сразу: в те годы поднялась целая волна неподцензурных публикаций на ту же тему.

Кроме того, все три тома были изданы в непрезентабельном виде, и бумага быстро приходила в негодность, затрёпывалась. Знаю также, что тома эти расходились по отдельности, и ко многим попадал только какой-то один из трёх, из-за чего не складывалось цельное понимание концепции автора.

Но самая главная причина отложенного признания в том, что это была не публицистика, а кропотливый научный труд, написанный сложным языком, а, значит, требовалось немало умственных усилий для понимания.
Так или иначе, но только через десять лет автора стали обильно цитировать, ссылки на уже новое издание трёхтомника появились в большом количестве.

Проклятие инверсий

Главное открытие автора – инверсионные циклы,
т. е. периодический возврат к синкретическим ценностям после периодов ослабления этатизма и усиления импульсов развития.

А. С. Ахиезер показывает, что определяющей ценностью российской истории был вечевой идеал. В преобразованном виде он прошёл через все века до наших дней. Этот идеал сугубо синкретичен, т. е. возвышает такие надиндивидуальные сущности как семья, род, община, но более всего – государство.

Именно оно, и только оно обеспечивает целостность, управляемость, устойчивость нашего социума. При этом остаются неразвитыми общественная самодеятельность, солидарные действия, правовой порядок. Всё это подавляется, как правило, персонифицированным владельцем государственного аппарата.

Но проблема в том, что России отведен дальний и холодный угол Евразии, который краями соприкасается с азиатским Востоком и европейским Западом. И тут нельзя миновать борьбы двух векторов, двух противоречивых устремлений в одном социальном организме.

На этой оси страсти издавна раздирали русское общество, порождая склонность к крайностям и жестоким конфликтам.
Раскол, считает Ахиезер, – почти непрерывное состояние народа, находящегося на столь напряженной социально-географической растяжке.

Раскол у Ахиезера – это одна из ключевых категорий, наиболее пригодных для анализа нашей истории. Везде есть противоречия, антагонизмы.

Но далеко не везде они с такой непримиримостью ведут к разрыву общества на части, к разлому его целостности, доходят до расщепления самого нравственного основания культуры, как это произошло у нас.
Абсолютизация даже естественных различий – увы, склонность нашего социального ума. В основе этого лежит логический и социальный механизм, называемый автором инверсией, т. е. обращением в противоположность.

Инверсионная логика довольно быстро переводит то, что ранее оценивалось как исключительно доброе, в безусловно злое, друга – во врага, полезное – во вредное и т. д.

Потрясаемые сегодня очередной исторической инверсией, мы остро чувствуем, как расшатывает она социальный Порядок, изматывает нравственную силу народа, из памяти которого еще не стерлись следы подобных же превращений идеалов в крамолу, вождей – в преступников, господ – в париев.

Инверсия подменяет один полюс другим. Это просто и примитивно. Главное же тут – тяжкий грех перед историей, ибо так неизбежен повтор того же заблуждения, лишь со сменой знака.

Как же выйти из спирали инверсии,
преодолеть раскол?
«Инверсионная ловушка» захватывает тех, кто находит уверенность в правоте нового решения, прежде всего в том, что оно противоположно предыдущему: административная система не оправдалась – спасет рынок, была ваша власть – будет наша и прочее.

Но есть еще путь и средство медиации, выводящие на социальное творчество через взаимопроникновение оппозиций, существование их друг через друга.

Человечество долго и трудно вырабатывало это средство переживания крайностей, на которые когда-нибудь заносит любую нацию.

Медиация (посредничество) – средство гармонизации крайностей, но она же, возможно, главный способ развития, наращивания культуры.

Трудность здесь в том, что тем социальным институтам, которые берут на себя риск управления расколотым обществом, необходимо обеспечить соединение в единое целое его частей, в гигантском разнообразии их взаимодействия, но именно так, как это способна допустить массовая социальная база.

Не лучшим образом вообще, как часто предлагают реформаторы, а в соответствии с возможностями и
ограничениями этого общества в данный момент его жизни.

Эффективное управление предполагает контроль над обществом, но не поглощение его. Оно выступает как посредник не только между целым и частями, но между этими последними.

И тут все упирается в меру. В меру лидерства и спонтанности, партнерства и покровительства.
Исторический диагноз Ахиезера: в культуре России всегда не хватало квалифицированной медиации, отчего она не сумела пока отойти от господства древнего инверсионного способа принятия решений, не вырастила средние слои – главную социальную базу общества, основанного на медиации, не преодолела раскол. Этим объясняются ее странный колебательный маршрут, срывы от одной крайности к другой.

Таков метод автора, его познавательный аппарат. Что же он дал? Исследователь открыл новую цикличность в отечественной истории. Прежде всего это глобальный модифицированный инверсионный цикл, где инверсия представлена как историческое явление, воплощение массовых социальных процессов.

Долгий период распадается на модификации – этапы. Весь цикл – период – представлен как массовое движение от догосударственного состояния к авторитарной государственности в крайних тоталитарных формах и обратно, в инверсиях, – к отрицанию государства, к вечевому, соборному локализму.

Исчерпываясь, локализм снова отбрасывался к деспотии все разраставшегося государства, и каждый раз массы вдохновлялись очередным нравственным идеалом – модификацией вечевой нравственности.
Проследим за их сменой.

Во времена Киевской Руси ценилось соборное согласие, почвенным прообразом которого было собрание членов сельского мира. Оно, однако, грозило междоусобицей, было недостаточно для осуществления задач собирания великого государства.
И уже в Московской Руси вплоть до смутного времени царил ранний авторитарный идеал. Необходимость учета интересов сословий, отвечающих росту, сложности организации общества, породила ранний идеал всеобщего согласия, пришедший в упадок при царе Алексее Михайловиче.

Опять авторитаризм, но в крайней форме, утвердился при Петре I: национальные задачи были решены, но силы общества подорваны.

Поздний идеал всеобщего согласия – следующий виток инверсионной исторической кривой – принес освобождение дворянству, он исчерпался восстанием декабристов, показав иллюзорность надежд на преодоление раскола. Поздний вариант авторитаризма затем господствовал до кончины Николая I.

Снова соборность, но в либеральном виде, реализовалась Великими освободительными реформами и оборвалась катастрофой 1917 года.

Так окончился первый инверсионный цикл. Сочетание инверсионного и прогрессивного типов изменений раскалывало общество по разным ориентациям, традиционность и растущие новые ценности либерализма не завершили свой спор в рамках этого цикла.

Переходом власти к большевикам началась новая история. Второй глобальный инверсионный цикл был основан на псевдосинкретизме, т. е. некоем варианте гибридной нравственности, где господствовала вырожденная форма традиционализма.

Предложив новый нравственный идеал, собственно идею нового общества, современный вариант русской идеи, большевизм по сути реализовал некую форму примирения с расколом, законсервировал его.

Притерпелость – слово, которое в данном случае может быть отнесено не только к бытовому поведению, но ко всему сжившемуся, примирившемуся с расколом обществу, к каждому его слою, к каждой личности. Это не означает, однако, полную неподвижность. Инерция циклов продолжалась.

Попытка воспроизвести локальную прежде общину в масштабе страны сочеталась с вечевой стихией первых послеоктябрьских месяцев. Неспособность Советов, этих новых вариантов веча, выработать эффективные решения, заставила обратиться к ценностям авторитаризма, что проявилось в эпоху военного коммунизма.

Элементы медиации, попытки добиться согласия в обществе соответствуют НЭПу, откачнувшись от которого общество достигло высшего пика цикла – сталинского крайнего авторитаризма, высшего нравственного напряжения в осуществлении своей мечты о справедливой жизни.

Затем – попытка возврата к ценностям всеобщего согласия (хрущевские реформы), умеренный авторитаризм брежневского застоя и, наконец, возврат к соборно-либеральному идеалу в годы перестройки, где ценности общей работы на благо всех слоев общества, утверждения нового «мы» окрашены в либеральные тона, под поверхностью которых вызревает многоголосица освобожденного хаоса, питательной среды возможной будущей инверсии.

Ты оказался прав, Саша!
У меня с ним был постоянный предмет обсуждений и разногласий: Ахиезер предупреждал общество о возможности новых повторов по тому же кругу.

В прогнозах он не оптимистичен, хотя в целом книга исполнена пафоса преодоления. А мне хотелось этот пафос перевести в нечто прагматичное.

Мой контртезис был таков: фатализм цикличности отступает перед массовым усилием, субъективной напряженностью человеческого действия, продуктивным синтезом нравственных оснований общества, соразмерным сложности современного мира.

Главное же моё возражение состояло в том, что у мировой истории появилось новое качество – глобальность развития, т. е. усиление взаимозависимости народов. Россия не может оказаться в стороне от этих процессов. Войдя в общечеловеческую цивилизацию, она способна обогатить ее новыми яркими красками.

«Русской культуре есть что внести в этот диалог народов, – пишет Ахиезер. – Это прежде всего идея всеединства».
«Именно поэтому, – говорил я ему, – открытые им инверсионные циклы наконец обрываются, точнее, они гасятся глобальным, прежде всего европейским влиянием. Если эта цикличность и будет появляться, то в виде попыток маргиналов, и никогда она не захватит центральную ось развития. Иначе говоря, мы будем колебаться вместе с развитым миром, и местные традиции будут синхронизироваться с глобальными».

Но наступил 2003 год, и постепенно я вынужден признавать, что инверсионный цикл опять возобновляется, надеюсь, не в критической, как раньше, степени. Так что, правда Ахиезера всё ещё действенна, к моему большому сожалению.
Да и сам он не торжествовал, выслушивая мои признания по этому поводу. Возрождение авторитаризма и этатизма он воспринимал клинически.

Клинический взгляд на общество и историю у него был вообще развит. Он был мощным диагностом, но далёким от терапии, он никогда не предлагал никаких средств лечения социальных патологий. Для него социум был чем-то объективным, почти как биота.

Между прочим, к своим трудам и научной судьбе он тоже относился как-то отстранённо.
Однажды я высказал ему свою досаду, дескать, Андрей Платонов, величайший наш мыслитель: «Котлован», «Чевенгур» – куда более философичны и художественны, чем Л. Толстой, А. Чехов, М. Горький.
Так надо же, первый почти неизвестен, а вторыми страна гордится на весь мир.
Он ответил кратко: «Мир несправедлив!»

А спустя какое-то время я посетовал: смотри, без конца цитируют такого-то и такого-то, а ведь у тебя всё это выстроено сильнее и концептуальнее, но ссылки на тебя редки.
Тут он рассмеялся и повторил те же слова: «Мир несправедлив!»
Что ж, ты и в этом прав, старина Ахиезер!



1 комментарий

  1. the best! пишет:

    Еще бы на эту тему что нить написали – зайду обязательно еще раз – интересно.

Оставить комментарий

 

— обязательно *

— обязательно *


Яндекс.Метрика