cheap bike jerseys

Two hours into the ceremony, Alfonso Cuaron's box office hit and visual marvel "Gravity" had accrued six Oscars, winning for cinematography, editing, score, visual effects, sound mixing and sound editing. mlb jerseys You can't get that readily from canned pineapple. It has to come from a fresh pineapple. So when you first buy your pineapple, one of the things you want to do is take it and put it in something and turn it upside down. ALICE MONSAERT: This piece of equipment is called the BOSU, B O S U. It stands for "both sides up," and it evolved into the fitness industry from the stability ball. The stability ball is nice and round. Wine is a wonderful accompaniment to this dish. A chianti or zinfandel is a traditional wine paired with tomato sauce and pasta. The cannoli is a popular Italian desert that consists of a deep fried pastry with a sweet ricotta cream filling that is sprinkled with powdered sugar.. Many cereals contain refined grains that are sweetened with sugar. Although these cereals may taste good, they are high glycemic foods that can rapidly increase your blood sugar levels and soon lead to low blood sugar and more sugar cravings. Sugared cereals are especially dangerous and even life threatening foods for diabetics. Cooking (especially boiling) can zap up to 50 percent of the antioxidants in some vegetables, according to a 2009 study published in the Journal of Food Science.confirm what we suspected for some time: A positive outlook on life and laughter can actually help you to live longer, Harry says. For example, a Yale University study of older adults found that people with a positive outlook on the aging process lived more than seven years longer than those who did not, while a 2012 study published in Aging found that positivity and laughter are defining characteristics in people who celebrate their 100th birthday.Positive thinking increases the brain levels of the hormone Brain Derived Neurotropic Factor, which improves memory, helps to alleviate depression, and fights Alzheimer disease, Harry explains. What more, the simple act of laughing decreases levels of the stress hormone cortisol as well as inflammation, she says.Reach Your Target BMI: Add 3 YearsA barometer of body composition, body mass index (BMI) compares weight to height by dividing weight measurement (in kilograms) by squared height measurement (in meters). When we first started I said, 'I don't know. indianapoliscoltsjerseyspop Brad Pitt, left, and Steve McQueen pose in the press room with the award for best picture for "12 Years a Slave" during the Oscars at the Dolby Theatre on Sunday, March 2, 2014, in Los Angeles. wholesalenfljerseyslan.com It marks the first time a film directed by a black filmmaker has won best picture. cheapnfljerseysband.com The moptop prof communicates as if in the midst of a very jolly acid trip, all blissed out smiles and wide credulous eyes.

cheap nfl jersyes

And it's been an honor to be here for this first season.". cheap jerseys Singing his nominated "Happy" from "Despicable Me 2," Pharrell Williams had Streep and Leonardo DiCaprio dancing in the aisles.. She had pizza delivered, appealing to Harvey Weinstein to pitch in, and gathered stars to snap a selfie she hoped would be a record setter on Twitter, (1.4 million tweets in an hour and still counting). Sir David would have got a lot closer to those baboons, mind.. cheap jerseys One participant, Meryl Streep, giddily exclaimed: "I've never tweeted before!". Glowing backstage, she cradled her statuette: "I'm so happy to be holding this golden man.". Without recourse to naff CGI, he explained how the earth position in relation to the sun and moon induced climatic changes which somehow forced our forebears to think in order to survive, leading to an enlargement of cerebral capacity.. philadelphiaeaglesjerseyspop "Look, this was the first season for me," said Stern. cheapjerseys com To a standing ovation, Bono and U2 performed an acoustic version of "Ordinary Love," their Oscar nominated song from "Mandela: Long Walk to Freedom," a tune penned in tribute to the late South African leader Nelson Mandela. wholesalejerseysgests.com miamidolphinsjerseyspop Though the ceremony lacked a big opening number, it had a steady musical beat to it. cheap jersey wholesale review If the Mexican Cuaron wins best director for the lost in space drama, as he's expected to, he'll be the first Latino filmmaker to take the category.. wholesale nfl jerseys The story then cut to Kazakhstan where three inhabitants of the space station were coming in to land and Cox was on hand to get very excited about Euclid and Newton.. (Photo by Jordan Strauss/Invision/AP)(Photo: Jordan Strauss Jordan Strauss/Invision/AP)LOS ANGELES Perhaps atoning for past sins, Hollywood named the brutal, unshrinking historical drama "12 Years a Slave" best picture at the 86th annual Academy Awards..

Журнал вольнодумства

Философ в колхозе (фрагменты из книги)

* Впервые опубликовано в журнале «Континент» (1983, № 42). Публикуется с небольшими сокращениями.

Опережая мемуары

Честное слово, я не собирался писать мемуары: во-первых, очевидно, рано; во-вторых, как-то неудобно, не с руки: их пишут ведь люди именитые… Правда, я лично знал многих именитых: начиная с таких членов Политбюро, как «железный» Шурик (Шелепин), или «мягкий» Кулаков, или ряда зятьев (зять Сталина – Юрий Жданов, зять Хрущева – Аджубей, зять Косыгина – Гвишиани) и кончая такими титанами оппозиционного духа, как Твардовский, и «диссидентского» духа, как Сахаров, Григоренко, Орлов, – то соприкасаясь с ними, то общаясь, то сотрудничая.
Но что из этого? Об одних говорить просто стыдно, а другие лучше сами о себе скажут…

Но вот об одном периоде в моей жизни, как уверяет меня мой друг Жан Кехаян, я обязан уже сейчас поведать – это период жизни в колхозе: ведь именно здесь, как в фокусе, высвечивается вся наша система, называемая очень емко… «реальным социализмом», – и поэтому я не жалею о годах, проведенных в деревне.

Я оказался председателем колхоза, когда мне было около 40 лет, т. е. когда я прожил почти половину своей жизни: я уверен, что дотяну по крайней мере до 80-ти, ведь мне ещё многое надо сделать, чтобы выполнить то, что я себе наметил на остаток жизни, а уйти из неё, не выполнив намеченного, неприлично; к тому же средняя продолжительность жизни сейчас всё же больше, чем была при Данте.

Думаю, что мне повезло тогда: я очутился в самом типичном колхозе самого глубинного района самой центральной области Российской «Федерации» – Пензенской (которую издавна называли лаптежной, а её жителей – толстопятыми пензяками) и провел тут ряд лет, причем не в жуткую пору сталинского террора (когда колхозники получали за работу только «палочки», т. е. когда за трудодень выдавали им 0,0 = ноль целых и ноль десятых), а в сравнительно благоприятные годы хрущевской оттепели (когда на столах у колхозников появился хлеб – и даже белый).

И поэтому мне не надо, как другим философам и социологам, высасывать из пальца картины образа жизни в нашем обществе или вымучивать из головы его дефиниции: достаточно лишь голого описания того, что было.

При этом я не стану описывать никаких ужасов (хотя я за свою жизнь видел их немало), дабы никто не мог сказать, что «это надо ещё доказать», о том, как был учинен физический геноцид крестьянства, как сбрасывали живых, опухших от голода, в овраги… я расскажу лишь об обыденной жизни, о буднях обыкновенной советской деревни лучших лет колхозной действительности – хрущевских.

Вот первый факт всплывает из глубин памяти: когда меня привезли в колхоз на выборы председателя и секретарь райкома представил меня, одна баба – её звали, как я потом узнал, Груня, после она стала «передовой» дояркой, – с места выкрикнула, обращаясь ко мне:
– А твой партбилет мочой не пахнет?

Раздался громкий гогот присутствующий, и я, по правде сказать, растерялся: ничего не понял…
Оказывается, бывший председатель колхоза по фамилии Бывшев (его так затем и звали: «бывший Бывшев») однажды, пьяный, гнался в поле на колхозном автомобиле за одним («отдельно взятым») зайцем прямо по бороздам – автомобиль сломался, и председателя нашли спящим возле убитого зайца в борозде; председатель валялся в луже собственной мочи, и в ней же рядом «купался» его партбилет.

Пострадали заяц, автомобиль, партбилет – не пострадал лишь его носитель, сам Бывшев; с него «всё как с гуся вода»; он ведь «свой», «нашенский», «проверенный», «преданный» – и потому ещё целый год продолжал пьянствовать, куролесить, куражиться над колхозниками, пока окончательно не доконал не только автомобиль, но и весь колхоз целиком и полностью.
Вот тогда на его место и привезли меня – очередного, как полагали колхозники, кота в мешке…

С чего же всё началось?

Я решил на своей шкуре испытать колхозную жизнь из самого нутра (что, как я потом узнал, у современных социологов называется методом вживания) в качестве бригадира. Можно сказать, что бригадир – центральная фигура в колхозе, ибо он, а не председатель, имеет прямую связь с колхозниками, непосредственно общается с ними. Я видел, что бригадиры работают старыми, не демократическими, а самоуправскими методами, и хотел на деле испробовать другие методы.

Но тут я столкнулся с огромным противоречием: в стране колхозники ни в чем экономически не были заинтересованы, а уговоры, доброе слово на многих не действует. Вот несколько семей категорически и систематически нарушали трудовую дисциплину: то вовсе не выходят на работу, то приходят после всех, то уходят, когда вздумают… Что делать? Обычно бригадиры поступают так:
– Лошадь на базар не получишь.
– Ну и … с тобой, поеду с соседом.
– А, вот так! Тогда завтра же, … вашу мать, выгоню вашу корову из стада!
Что сие значит? А вот что: каждая колхозная семья не может сама пасти одну свою корову весь день, да и негде, а колхоз выделяет для коров всех колхозников данного села пастуха (которого, конечно, оплачивают сами колхозники) и пастбище.

Если же выгоняют корову из стада, то семья обречена на голод: корова – главный кормилец.
Я видел однажды, как бригадир Виктор Зябликов изгонял чью-то корову из стада. Это была потрясающая картина. Корова не уходила, как он её ни гнал батогом. Тогда он привязал её за рога к своей телеге и приволок к дому наказанной. Женщина выбежала в слезах, и проклятия сыпались на голову бригадира…

Корова снова прибежала в стадо. Тогда Виктор увел её на колхозный двор и привязал к столбу…
Мог ли я действовать такими методами – методами внеэкономического насилия? Мог ли позволить себе это я – сторонник самоуправления, желающий быть гуманистом? Что же было делать?

Чтобы заинтересовать колхозников высокой оплатой, надо, чтобы они хорошо работали (иначе откуда возьмутся деньги в колхозе?), а чтобы они хорошо работали, надо их заинтересовать оплатой.

Но оплата будет лишь в конце года, и то неизвестно какая, и колхозники уже никому не верят (у них опыт многих жутких лет), никаким посулам. Вот и получается заколдованный круг.

Выход? Только один: платить ежемесячные гарантированные авансы, а окончательный расчет проводить не за погектарную работу, а за конечную продукцию – амбарный урожай.
Но где взять средства для ежемесячного авансирования (ведь государство почти ничего колхозу не оставляет из его дохода)? И как ввести новую систему оплаты?

Это можно сделать только в пределах всего колхоза – и то явочным порядком, т. е. не спросясь райкома партии… А это слишком рискованно.

Поэтому для меня оставались только паллиативные средства: честность бригадира, справедливость, одинаковое отношение ко всем, прекращение взяток, вымогательства у вдов поллитровок и платы «натурой».

Кроме того, мы создали совет бригады (нечто вроде самоуправления): решал всё не бригадир единолично, а совет и собрание бригады. К тому же я поставил вопрос об избрании бригадира вместо назначения.

Но все это было не то, мало… Я чувствовал, знал, верил, был убежден, что можно с колхозниками горы свернуть, но при одном условии – е с л и радикально изменить весь экономический стиль жизни колхоза…

И я понял: только самому стать председателем, только самому! Я хорошо знал, что всего сделать все равно не дадут, но многое все же можно успеть я в о ч н ы м порядком, а потом пусть выгоняют, исключают, сажают – чёрт с ними.
Но надо пробовать, испытать, чего можно добиться с нашими людьми, можно ли с ними соорудить настоящий (а не фальшивый) социализм, – вот что я должен был сделать ясным для себя.

Но для этого – чтобы заиметь возможность экспериментировать в качестве председателя – надо было вступить в партию, в ту самую партию, которая взялась родить социализм, а породила лишь сталинскую опричнину…
* * *
И вот «грянул» XX съезд: трехлетние намеки о каком-то культе личности очертились в конкретные факты преступлений Тирана – король был, наконец, представлен голеньким на обозрение собственному народу и всему миру.
Объявлен всеобщий колоссальный Реабилитанс миллионов заключенных. И дана была команда сверху: реабилитированные могут быть восстановлены или приняты в партию.

Меня вызвал Симаков:
– Открою вам теперь тайну: поскольку мы вами заинтересовались, то через наш райотдел КГБ установили, что вы были в заключении, но реабилитированы… Так вот, есть указание ЦК в отношении реабилитированных… Мы можем вас теперь рекомендовать председателем колхоза, если вы станете членом партии…
В течение недели я был «оформлен» кандидатом в члены партии. А через месяц рекомендован председателем колхоза.
Вилы прохиндеям!

Мы с Симаковым подъехали к Мачинскому клубу, когда там уже было полно людей. Люди ждали перевыборного собрания заинтересованно: во-первых, бывшей председатель Бывшев их зело допек; а во-вторых, я был для них не совсем кот в мешке: слух обо мне как бригадире–учителе, как «ученом-чудаке», защищающем женщин от притеснителей, дошел и до этого села – через родственников, через колхозный базар.

Вдовы уже ждали меня с надеждой, механизаторы – с опаской, а коммунисты – с явной настороженностью, с почти неприкрытым неудовольствием; всё, что они обо мне пронюхали, не сулило им ничего хорошего – и что я почти не пью, и что не иду на коррупцию, и что «ученый», и что фамилия какая-то нерусская…

600Село Варварино в Тамалинском районе где жил Петр Егидес

С выяснения последней и началась выборная процедура:
– Это что за иностранная фамилия у вас, разрешите полюбопытствовать? – спросил, после того как Симаков представил меня, мужской голос, желая показать свою то ли грамотность, то ли деликатность (потом я узнал, что это председатель сельсовета Серебряков Василий, кажется, Федорович, если мне память не изменяет; в селе Телки, откуда он был, чуть ли не каждый пятый был Серебряков).
– Фамилия эта сам не знаю какая – то ли греческая, то ли литовская. Но сам я – еврей.
– А-а-а! – протянул он, не выдержав.
– Вот именно «а-а», – повторил я, покачав головой. Раздался смех в зале (если хибару, где проходило собрание, которая называлась клубом, можно наименовать залом).
– А про нас хоть татарин, лишь бы честный! – крикнула одна…
– А я думал, что евреи хуже татар, что хуже евреев вообще уж никого нет, – вставил я снова. И снова раздался смех.
– Да что тут калякать, – выкрикнула другая. – Для нас все люди одинаковые, коль они хорошие. Нам одно надобно: вилы в руки вот этим прохиндеям! – провела она указательным пальцем по ряду, где сидело колхозное начальство.
И бабы загоготали, зашумели, все сразу, перебивая друг друга:
– Верно, Дашка!
– Правильно!
– Замучали!
– Супостаты!
– Спасу от них нет!
– У-у-у-у!…
– А кто такие прохиндея? – поинтересовался я.
– Ну бригадиры наши, да завы ферм, да вот этот – секретарь партии, Жирный! Он же – председатель сельсовета…

Жирный – это, как оказалось, прозвище, а фамилия его была Серебряков (как уже упоминалось выше). Он, действительно, был жирный, толстый, мордастый, красный, мог выпить литр водки без всякой закуски и не быть пьяным (это было его, кажется, единственное преимущество, чем он очень гордился).
– Ну, а позвольте поинтересоваться всё-ткась, вы сельское хозяйство знаете хорошо? – спросил снова мужской голос (то был комбайнер Гордеев. Гордеевы была распространенная фамилия в Маче, втором крупном селе колхоза «Рассвет»).
– Плохо. Очень плохо. Даже лошадь запрягать не умею…
– А у нас председатели ноне на машинах ездят, – раздался снова женский голос.
– Так ведь Бывшев машину-то доконал, – вставил новый голос.
– А нам надобно одно: чтобы прохиндеям вилы в руки и чтобы…
– И чтобы председатель честность блюл!
– А сельское хозяйство мы и сами знаем, – подхватили многие голоса.

Я понял, что здесь ещё больше, чем в Варварино, шла «классовая борьба» между новыми социальными слоями – мужчинами и женщинами, прохиндеями-коммунистами и некоммунистами, механизаторами и немеханизаторами…
Симаков вмешался:
– А может, вы по очереди выскажетесь?
– А мы по очереди не умеем…
– Вот у меня какой вопрос: пущай новый председатель расскажет, кто он и что он.
– Вот это уже дело, – одобрительно покачал головой Симаков.

Я рассказал: воспитывался в детском доме… окончил университет … философ … был на фронте – воевал … сидел … реабилитирован…
Кто-то крикнул:
– О, это нам гоже.
– Особливо что ученый!
– И городской, культурный!
– А эти наши пьянчуги замордовали нас туточки.
– А за что сидел-то? – это снова голос из угла «прохиндеев».

Симаков встал:
– Сейчас это уже не имеет значения: есть указание ЦК партии – раз реабилитирован, значит, был невиновен…

Он явно не хотел, чтоб я рассказывал подробности об этом: стыдно ведь за партию, за режим, да и мало ли что скажут «наверху»: зачем-де допустил разговоры, которые могут «развратить» колхозников?

Кто-то крикнул:
– А ведь надобно, чтобы Бывшев отчитался за свою работу… Может, мы его ещё оставим председателем, а?
– А где ж найти его?
– Пьянствует небось.
– А может, снова валяется в своем дерьме…

Эти слова вызвали взрыв гомерического смеха.

Закончилось это не совсем обычное собрание голосованием. За меня голосовали не все: ряд мужиков голосовали против. Но подавляющее большинство – за.

«За» голосовал угнетенный «класс» – прежде всего, бабоньки; против голосовал угнетающий «класс» – все бывшие председатели (их было десяток), некоторые бригадиры и завы ферм, часть механизаторов, значительная часть партийцев (они всё те же – бригадиры, бывшие председатели и их шлейф).

Симаков отозвал меня в сторону:
– Видишь настроение коммунистов? Они опасаются, как бы ты не повел дело «не туда» (что означало это «не туда» в устах Симакова, было не совсем понятно). Надо найти с ними общий язык: они ещё не совсем поняли нового курса… Но они – наша опора. Сложно, брат… Мы с ними провели предварительное партийное собрание, они топорщились, но, наконец, обещали поддержать предложение райкома, да вот видишь, кое-кто пошел не туда (это новое «не туда» мне было уже более понятно).
– Общий язык я буду искать с настоящими коммунистами.
– ?? – Симаков посмотрел на меня в некотором смятении: слова мои были для него загадочными, необычными, нестандартными, а потому странными, подозрительными: в самом деле, кого я зачисляю в настоящие коммунисты? А вдруг и его самого к ним не причисляю…
– Гм… Ну, ладно. Смотри только – отсебятиной не занимайся, во всем советуйся с райкомом. А то ещё чего доброго дров наломаешь. Без опоры на коммунистов, на парторганизацию работать ведь нельзя.
Я молчал. Он уехал.

Коротышка

Меня приглашали к себе жить именно эти самые прохиндеи: у них хорошие дома, большие хоромы, мясо, сало, самогон, водка, красивые сестры или дочери, которые подмигивали мне…

Но я предпочел поселиться у Коротышки. Его прозвали так за низкий рост, и изба у него была приземистая, в приземистом месте. Кроме него в семье были старуха – его жена, добродушная, худенькая, бледная (почти воскового цвета), две взрослые дочери (одну звали Таня, а другую…забыл) и внучонок (дочь родила без законного мужа). Вторая дочь была замужем за приблудным трактористом («приблудил» он сюда с Западной Украины – каким образом, уже не помню, хотя он мне об этом рассказывал).

Жила эта семья не в Маче, где находилось правление колхоза, а в Телках. Хотя село Телки было гораздо больше Мачи, но правление почему то было не тут – видимо, потому что Мача была более зажиточным селом.

Я предложил перенести правление в Телки, где жило большинство. Предложение это колхозникам понравилось. В начале правление поместилось в ту комнатку, в которой жил я, у Коротышки.

Прохиндеи бесились: ведь они должны были приходить на заседание правления в избу к тому самому «парию», которого изгнали из партии. Масса же колхозников это восприняла как хорошее знамение – как вызов силам Зла…
* * *
Мои первые – «странные» – шаги колхозники восприняли одобрительно, в их наболевших сердцах вспыхивали искорки надежды:
– Председатель этот ест нашу пищу, не стал жить у прохиндеев…
– Он, знамо, наш человек.

А пища у коротышкиной старухи была такая: утром варенная картошка, «в мундире» или печенная в золе, и молоко; в обед «похлебка» опять с картошкой или крупой, а раз или два в неделю – с кусочками сала или кусками мяса. Эти куски варенного мяса вынимали, разрезали и клали в миску вместе с солёнными огурцами и квашенной капустой – это считалось вторым блюдом. Вечером ели то, что осталось от обеда…

Так было во всех колхозных семьях пензенщины (да и всей центральной России). Так питалась «господствующая» в империи нация. Что такое котлеты, гуляш и прочие блюда, здесь не ведали.

«Прохиндейские» семьи отличались лишь тем, что сало и мясо клали в похлебку каждый день да в большом количестве, да и самогон стоял на столе в изобилии: и избы у них были добротные, бревенчатые, а не из брикетов, сделанных из смеси глины с навозом, как у остальных сельских пензяков.

В последние годы – после смерти Сталина – появился у тамалинских колхозников на столе и белый хлеб: хотя часть Пензенской области – черноземная степь, то есть край пшеницы, но так как при жизни Сталина всю пшеницу у колхозов забирало государство (это раньше называлось «госпоставка», а потом «обязательная продажа хлеба государству»), то колхозники ели только ржаной хлеб и запивали молоком (которое давала им собственная корова) – ни белого хлеба, ни мяса тогда они вовсе не имели на столах.

«Лишь Маленков, – говорили они после смерти Тирана, – дал (!) нам белый хлеб»…
Осенью, когда поспевали помидоры и огурцы на приусадебных участках (они была размером с четверть гектара – 25 «соток»), ели и их. Вот, пожалуй, и всё (да, забыл: употребляли лук и чеснок). Фруктов – никаких. Ягод – никаких: в степи нет ведь диких ягод, как в лесу. Грибы – тоже редкость.

Да и деревья – редкость: по берегам речушки, которая летом почти пересыхала, росли редкие кустарники и ива – больше ничего. Это, можно сказать, ивовый край.

Когда-то в каждом доме были сады, но во время коллективизации всё запустело, засохло. Перед самой войной попробовали вновь завести сады, но в ходе войны всё замерзло, запустело и деревья порубили на дрова.
Больше уже сады разводить не пробовали (да и не только в Пензенской области – был я уже в 70-е годы в новгородской деревне, так там сады тоже пересохли, в магазинах тоже одни слипшиеся конфеты-«подушечки», как и в 30-е, и в 50-е годы, да и по улицам часто наткнёшься на полудебильных людей, уродливых женщин: всё умное, красивое, мало мальски способное сбежало в город; поэтому не только отдельные избы заколочены досками, а целые деревни запустели, стоят без жителей, лишь валяются кое-где в избах книги, тетради, пожитки, как после нашествия иностранных полчищ).
При помещике, до революции, в Телках был большой пруд и мельница – от всего этого осталась только насыпь с двух сторон речки, а вместо плотины – в том месте где её прорвало – сделали деревянный помост, «временный», который так и остался на целые десятилетия и латается время от времени. В пруду этом когда-то водилась рыба, а сейчас колхозники даже её вкуса не знают.

600Пруд в Варварино созданный усилиями Петра Егидеса

Я спросил коротышкинскую старуху:
– Почему из того же мяса не пробуют хозяйки сделать котлеты или пельмени?
– А что это такое «котлеты»? У нас тут этого сроду не едали. Нешто нам, бабам, есть когда это делать, вымудрять?
Встаем в 4 часа утра, доим корову, потом ставим в печь тяжелые горшки рогачами и – на усадьбу свою подаемся, полоть, поливать…

Потом, намаявшись на усадьбе, плетемся еле-еле на работу в колхоз… А вечером мы уже без сил – кормим семью (в селе говорят не «семью», а «семью», не «стаканы», а «стаканы»), быстро стираем белье и штопаем одежду и заваливаемся спать. А среди ночи молодых баб ещё и мужики донимают, своё требуют.

Вот так кажинный день… – вся наша бабья жизня так и проходит… Ну, а ежели ещё из сырого мяса энти котлеты делать, то когда? Да и то ещё: чем же тогда похлёбку заправлять, если не мясом – хоть раз-два в неделю? А на то и другое мясо-то не хватит…
– Ну, а до колхоза тоже похлёбку варили?
– Знамо… И тогда разваривать всякие блюда некогда было: сейчас на работу в колхоз ходим, а тогда – на своё поле ходили, его же обрабатывать надо было…

Но тогда – в годах двадцатых – хоть мяса много больше было, да сала, да и яйца ели, а нонича, когда собирем немного яиц от своих нескольких кур, везем их на базар: надо же что-то купить из обувки, да одёжу кой-какую… Да и пряники с базара везли до колхозов – и бедняки когда-никогда…
– А сейчас разве нет на базаре пряников?
– Есть, хотя и не такие, как тогда… Но у нас денег же нет: на трудодни денег почти не дают, а один только хлеб – и то еле-еле хватает до нового урожая.
А при Усатом и этого не давали – одни только «палочки».
– Ох уже эти «палочки»…

И я решил посмотреть, все ли так живут. А может, всё же лучше?.. И решил обойти все избы (все «дворы»), поговорить с кажой семьёй в отдельности, выяснить настроение: ведь на собрании они стесняются друг друга да начальства…

И пошел. Ходил вечерами. И куда бы ни пришел, всюду, кроме семей коммунистов-начальников и некоторых механизаторов (комбайнеров, трактористов), говорили почти одно и тоже: «вилы им в руки», «замучили, затерзали они честной народ», «хотим, чтобы колхоз был нашенским, а не райкомским, чтобы мы сами, кто работает, были в нём хозяева».
– А что значит «хозяева в своем колхозе»?
– А чтобы, – подхватил 10-летний сын тётки Матрены-свинарки, которая возилась рогачами у печки, одновременно разговаривая со мной, – чтобы мы могли брать в колхозе что хотим, не спрашивая ни у кого, коль это наше.

Тетка Матрена рассмеялась:
– Нет, наше детка, это значит общее, а коль это общее добро, то спрашивать надо, но не у прохиндеев и не у Симакова и Бутузова, а у общины – у самих себя, знамо, у артели, у собрания колхозников…
В жерле печи я обратил внимание на то, что там было много горшков и ведер с водой, а тётка Матрена запихивала ещё одно ведро…
– А для чего столько воды греете?
– Как же, сегодня суббота – купаться будем.
– Где?
– Как где? Знамо тут, в печи.
– Как в печи?
– А просто: залезают в печь и шпарятся вениками.
– А бани у вас нет?
– Бань тутачки ни у кого отродясь не было.

Оказалось, почти все топили по черному и купались в жерлах печей (кроме некоторых семей, у которых были уже голландские печи – с лабиринтными дымоходами), как в Полесье, где я учительствовал в 30-е годы… А ведь это был уже конец 50-х годов… Думаю, что и поныне бань в степной пензенской деревне нет.

– Ну а как я буду? – подумал я, улыбнувшись про себя. Нет, в печь не полезу, буду отмываться около печи – из лоханки.
Обойти всех я так и не сумел, подсчитал, что на это должны уйти многие месяцы: ведь с каждой семьей поговорить надо, а не просто «здрасьте – до свидания»… Но обошел я все-таки многих.

Картина в целом всё же для меня прорисовывалась: хотя жизнь у всех тут тягомотная, почти скотская, беспросветная, но неверно, что они не ощущают этой беспросветности, как полагают иные мыслители: они тяготятся этим.

Ведь грамотность всё же в какой-то мере открывает им глаза на свое существование (и я вспомнил, как Толстой в своё время полагал, что несчастному мужику впору оставаться неграмотным, дабы не осознавать своего несчастья: когда я это у него читал, воспринимал лишь абстрактно эту мысль, как некое чудачество графа).

Здесь прояснилась для меня уже совершенно отчетливо схема нового социального расслоения на селе: вместо старого – намного раздутого сталинскими опричниками – расслоения «доколхозного периода» на кулаков, середняков, бедняков-безлошадников и батраков (на самом деле кулаков настоящих на Пензенщине и не было: в них зачисляли зажиточных, крепких середняков для выполнения плана-разнарядки по раскулачиванию, а когда для этого и их не хватало, то в списки вставляли и просто середняков, и тех, кто был не то середняком, не то бедняком, чем-то «между»), сейчас сельское население делится так: коммунисты и масса не коммунистов, механизаторы (плюс учителя, фельдшеры) и масса не механизаторов, мужчины и женщины, жены и вдовы.

Коммунисты, механизаторы, сельские интеллигенты (учителя, врачи, агрономы, зоотехники, ветеринары) – это была элита, остальные были в роли илотов.
* * *
Коммунисты-начальники и механизаторы (т. е. процентов десять всех колхозников) жили в деревянных домах (на хороших возвышенных местах) с голландским отоплением; остальные жили в мазанках, сделанных из плиток (размером в два кирпича), смешанных из глины и кизяков (лошадиного навоза). Кизяки эти сушили на солнце и употребляли зимой так же в виде топлива – вместе с соломой (дров тут нет).

Механизаторы жили намного лучше остальной массы колхозников главным образом потому, что получали оплату не из колхоза, членами которого считались, а от МТС (от колхоза же они получали только усадьбу да участвовали в колхозных собраниях), и поэтому могли председателя колхоза и правление послать на…, когда от них требовали сделать работу качественно или вообще что-то сделать: по работе они подчинялись только МТС. Учительницы, как правило, выходили замуж за механизаторов. Главным образом, это были браки по расчету и по престижности.

Ниже механизаторов в социальной иерархии села стояли остальные мужчины: они были ездовыми (возили зимой корма к фермам из стогов, которые находились в степи), конюхами, прицепщиками, работали в столярной мастерской, караульными (сторожами) ночью.

Самую же тяжелую, ручную физическую работу – в поле, в животноводстве – выполняли женщины: они пололи, выкапывали и чистили от ботвы сахарную свёклу, сгибаясь в три погибели, сидя на сырой земле (часто до самой зимы, ибо работы по сбору свёклы затягивались до глубокой осени, а то и до выпадения снега); перелопачивали зерно на токах, в зернохранилищах, пололи кукурузу, картошку, грузили лопатами хлеб на грузовики, собирали сено и солому в стога (это уже вместе с мужчинами).

Особенно все это доставалось делать вдовам (а их долгие годы после войны осталось много), ибо замужних женщин всё же защищали мужья (хотя и лупцевали их время от времени, так сказать, от любви).

Вдовы же были на селе самым низшим сословием, они стояли на самой низкой ступеньке социальной лестницы, их было в колхозе процентов 30.

Эмансипация женщин, их равенство с мужчинами, разрешение женского вопроса в селе (да и в стране в целом) выглядели так: девочки учились в школе наравне с мальчиками; но и работы тяжелые женщины должны были делать наравне с мужчинами, а на самом деле делали их вместо мужчин.

Все черные работы делали женщины (да и по сей день это так и остается).
«Великий отец, вождь и учитель» провозгласил: «Женщины в колхозе – великая сила», – эти внешне красивые слова Сталина (он был мастером одевать мерзости в красивые девизы) означали в действительности вот что: то, чего за низкую оплату или почти бесплатно не хотят делать мужчины, можно заставить делать женщин, ибо они, мол, податливы, как скот: так же, как во время войны заменяли лошадей коровами, впрягая их в хомуты, так и женщин «впрягают в хомуты», когда не хватает мужчин, или когда мужчины предпочитают в них не лезть…

Поднять с колен вдов – вот первая задача, как стало мне ясно, как сформулировал я её себе. Дать им вздохнуть: освободить от бригадиров – мародеров, построить им силами колхоза хорошие деревянные избы с большими окнами вместо покосившихся темных мазанок (с крохотными оконцами), в которых, между прочим, зимой вместе с людьми находились и теленок, и поросенок, ибо в хлеву они бы замерзли и подохли. Иногда, если хлев был совсем ветхий, то и корову держали в избе – особенно в морозные дни.

Словом картина была такая: в одном углу корова и теленок, в другом – поросенок, а третьем – дети делали уроки или играли в тряпки, которые назывались куклами, а у печки ворочала рогачами кувшины и горшки мать… Темно, неуютно, холодно, сыро. Работа, работа, тоска, морока – и никаких положительных эмоций.

Можно ли считать, что подобная жизнь имеет хоть какой-то смысл? Ведь это же хуже, чем небытие, это же минус-жизнь…
Начали мы с того, что на ближайшем заседании правления колхоза был поставлен вопрос о поведении бригадира Сухова Трофима: на него было больше всего нареканий, жаловались вдовы, что он требует от них поллитровки или плату «натурой», т. е. принуждает к сожительству, иначе не дает лошадь, например, привезти солому с поля.

600Сквозь ад Петра Егидеса обложкаКогда он напивается, становится красным как рак и свирепым, глаза наливаются кровью, и он может избить тогда любого; избивает свою жену нещадно, а она – мать пятерых детей. Она буквально высохла от его истязаний.

Явиться на заседание правления он отказался: «Не пойду больше в избу к врагу партии – к этому Коротышке». Тогда член правления Шишов Петр (коммунист, скромный, очень честный и на редкость бескорыстный человек) предложил:
– Пусть решит это сама бригада на своем собрании.

Это демократично было и давало возможность правленцам избежать прямой враждебности к себе этого свирепого человека – «опоры райкома».
Собрание бригады большинством проголосовало за снятие. Бригадиром был избран родной брат Трофима – Сухов Михаил, который во всех отношениях был полной противоположностью Трофиму: беспартийный, обходительный, трезвый.
Раздался звонок из райкома:
– Что же стал коммунистов разгонять с руководящих постов! А ведь Трофим – старый, проверенный бригадир, дисциплину крепко держал… Развалишь ты так дисциплину….
– Но решило ведь собрание бригады. Демократия же…
– Допрыгаешься ты со своей демократией. Куда только она тебя заведёт?.. Плохо начинаешь, плохо… Самым умным себя считаешь, нетрудно догадаться, что у телефона был председатель райисполкома Булыгин (член бюро райкома, второй человек в районе), так это было его любимое выражение, когда он был чем-то недоволен.

Первая заповедь

Столкновение с райкомовским начальством началось (вернее продолжалось) с первых дней уборочной.

Приехал Булыгин:
– Сколько хлеба будете сдавать сверх плана?
– Два-три процента, – отвечаю.
– Это почему же так мало? Ведь хороший ныне урожай…
– А потому что колхозников тоже досыта кормить надобно.
– Но патриотизм, патриотизм где?
– А разве колхозники вне партии живут?
Отправились по полям, где работали комбайны.
– Почему не убираете пшеницу?
– Не совсем дозрела. Надо ещё пару дней подождать.
– Но нам же сводку надо передавать, а не демагогией отделываться. От нас «наверху» сводку ждут, по ней судят о нашей работе, а не по словам…
– Да, но мы пока убираем овёс: он созрел раньше.
Подъезжаем к буртам с овсом. Булыгин взял горсть, просыпая сквозь пальцы:
– Да, овёс созрел. Это верно.
Поехали к пшеничному полю. Булыгин пробует колосья и – почти соглашается (в сельском хозяйстве хорошо разбирается): не совсем созрела… Едем дальше, снова мимо овсяного поля.
– Но как же быть со сводкой? – возвращается пред-исполкома к своему вопросу (ради которого он и приехал), ожидая от меня какой-то «инициативы», какого-то рвения…
– Сводка?.. По-моему, государству нужна не ежедневная сводка, а конечная, не сводка ради сводки. Государству нужен качественный хлеб – мы и сдадим чуть позже, зато добротное зерно и в полном количестве, согласно плану заготовок.
– Но нам уже надо передавать сводку. Обком ждёт её от нас, – Булыгин начинает прижимать на голос. – Уборочная началась, и обком судит о нашей работе как раз по ежедневным сводкам, а ЦК того же требует от обкома. Симакова уже вызывал по телефону Бутузов, а его – по вертушке – спрашивает ежедневно ЦК… Понимаешь? – он многозначительно косит глаза в стороны бурта с овсом.
– Понимаю. Но сводка ведь не самоцель для государства: государству нужен настоящий хлеб, качество…
– И количество!
– Да, и количество. А мы выполним и его, но начнем через пару дней!
– Но у тебя же есть овёс, – не выдержал, наконец, Булыгин.
– Что?
– Овес, овес.
– ??
– Да, овес – это тоже хлеб. Можно сдавать пока овес, раз не поспела пшеница.
– Но овес – это фураж. Овес мы сдавать не будем.
– Почему же?
– Потому что у нас достаточно пшеницы. Государству нужен для людей хороший хлеб, а не суррогат; овёс же нужен скоту.
– Это демагогия. Самым умным себя считаешь! Забываешь о первой заповеди: первый хлеб – государству. Госпоставки – это первая заповедь коммуниста. Из овса тоже кашу варят – хорошую…
– Но мы вот будем сдавать пшеницу в полном
объеме, а овес оставим скоту. У нас много пшеницы и мало овса. Первая заповедь подлинного коммуниста, по-моему, – отказаться от бесхозяйственности, формалистики, очковтирательства, самообмана. Самообман – вот действительная демагогия.
– Вот и видно теперь, что мы зря пошли у тебя на поводу, не послав к тебе в колхоз уполномоченного. Ты обещал сам всё выполнять, требовал самостоятельности, а теперь подводишь район. Не допустим!
– Но поймите же: овес нужен скоту на зиму. Вы же сами смеялись на пленуме райкома над теми колхозами, которые ранней весной снимали соломенные крыши, чтобы кормить скот. Весной будете ругать, зачем мы сдали фураж, а сейчас ругаете, почему мы не сдаем фураж. Где же логика?
– А логика в том, что с нас требуют выполнение первой заповеди. Вот и вся простая логика! Сводку надо! А не словоблудием заниматься.
– Кормить зимой скот – это словоблудие? Ведь это нужно государству же, как и колхозу. Надо серьезно думать о животноводстве, а не о формальной сводке…
– Ну, это уж слишком: назвать сводку формальностью – значит идти против линии партии.
– Вот это и есть настоящая демагогия.
– Словом, так: если не начнёте сегодня же сдавать хлеб – либо овес, либо косить пшеницу; если сегодня же не будет сводки, то завтра положишь партбилет. Ясно?
– Нет, не ясно. Партбилет выдавал мне не Булыгин, и Булыгин у меня его отнять не может.
– Райком отнимет.
– Посмотрим.

Он хлопнул дверкой автомобиля, и шофер укатил его восвояси.

Вечером, как я и ожидал, звонит Симаков:
– Ты что же? Хлеб сверх плана сдавать не собираешься! Пшеницу не косишь! Овес тоже не сдаешь! Подводишь ведь меня, район…
Я объяснил всё снова.
– Но это уже пахнет саботажем, как скажет Бутузов… Глядя на тебя, и другие председатели начнут бунтовать, отсебятиной заниматься.
– Неужели Бутузов – дурак, не понимает, что полезно, а что вредно для социализма, для советской власти?
– Пойми же, в дураках всегда тот, кто ниже рангом…

Ночью меня вызвали на бюро райкома: такое у них обыкновение – брать измором.

И всё же овёс мы так и не стали сдавать: пока шла «война» и сыпались угрозы, поспела пшеница. Буря несколько поутихла.

Однако зарубка («пункт») в моем «досье» осталась и забыта не была: она легла в кучу других зарубок, которые мне припомнили, когда «пришло время» (о, у нас «ничто не забыто, никто не забыт»).

Вон с трибуны!

В Пензе состоялось собрание облпартактива по итогам сельскохозяйственного года. Я решил: раз прямым путем пробраться к «сердцу» ЦК не удалось, то надо попробовать это сделать на облпартактиве.

К тому же Бутузов всё равно после партактива проведёт решение об отмене производимого «пиратским» путём (как он в обкоме выразился, и о чем мне рассказали) нашего эксперимента по новой системе оплаты. Поэтому, как бы Бутузов ни повел себя на самом партактиве, надо, подумал я, именно тут «давать бой». И стал тщательно готовить своё выступление.
Доклад же Бутузова лишь утвердил меня в моем намерении. Дойдя до нашего колхоза, он разразился таким пассажем:
– А вот некоторые председатели полагают, значит-понимаете, что если их колхозы добились каких-то хороших результатов то они могут позволить себе творить произвол, отсебятину, не спросясь согласия, значит-понимаете, у нашей родной партии, значит-понимаете. Они допускают, значит-понимаете, кустарничество, наручая тем самым партийно-государственную дисциплину, значит-понимаете.

Зал притих: в кого же это «хозяин» метит? Но тут же наступила «разрядка»:
– Вот, к примеру, – продолжал, всё больше возбуждаясь, первый секретать обкома, – председатель колхоза «Рассвет» Тамалинского района Игидэс, (он так и не научился правильно выговаривать мою фамилию) – то какие-то бюрократические приемные дни, видите ли, удумал – и где? В колхозе!
Решил, значит-понимаете, отгородиться от колхозников, от трудящихся масс забором в виде приемных дней (в зале несколько подхалимов хихикнули…), то коммунистов, значит-понимаете, с руководящих постов выгонял, понимаете ли, ком-му-ни-стов! – и он потряс в воздухе своей волосатой рукой. – То колхозников начал из колхоза исключать, то платить колхозникам-строителям, как шабашникам, большие деньги, значит-понимаете, в то время, как остальные колхозники столько получать не могут, а теперь дошел до того, что произвольно, самолично, стал проводить эксперимент по введению новой системы зарплаты – всё это в угоду, значит-понимаете, мелкобуржуазной, значит-понимаете, стихии.
Дешевый авторитет себе у отсталой массы зарабатывает… А какой ценой? Ценой того, что замахнулся на руководящую роль партии, значит-понимаете, – и потряс снова своим кулачищем, но уже с таким остервенением, что у него даже золотые очки на переносице запрыгали.

Я тер себе висок: почему Бутузов решил всё это проговорить именно здесь, на партактиве? Очевидно, хочет основательно подготовить «удар» на бюро обкома – посмотреть, как на это прореагирует «партийная масса», чтобы показать затем членам бюро обкома и особенно председателю облиспокома Кулакову, который единственный позволял себе ему, «хозяину», оппонировать (и который, как мне потом поведал замзава сельхозотделом Огарёв, следил внимательно и с симпатией за тем, что мы делаем в нашем колхозе), что этого «профессора» гнать надо, вопреки тому, что колхоз оказался передовым.
Это последнее обстоятельство и было «ахиллесовой пятой» бутузовской атаки – и я решил уже твердо: всё обнажу первым я и тут же на партактиве раздену этого сатрапа догола (хотя он, конечно, и не подозревал, что подобное вообще в природе возможно).

Я послал почти первый записку, требуя, чтобы мне дали слово. Но Бутузов давал слово другим, а мне всё нет и нет. Я понял, что он вообще может слова мне не дать: кто-то из его окружения предложит «подвести черту», «выступило уже столько-то человек, а записалось много, но время уже позднее»…

Кто-то из подхалимов подхватит и крикнет, как обычно: «Дать заключительное слово первому секретарю!» – и все зааплодируют: никому не охота слушать эту бесконечную тягомотину, всем охота послушать концерт…
Зная из опыта все эти повадки, я поднял руку, когда кто-то кончил своё выступление. Бутузов проигнорировал мою поднятую руку, делая вид, что не видит. Тогда я поднялся «явочным» путем и заявил с места:
– Я послал записку вторым, а мне до сих пор не дали слова. Я же хочу сделать партактиву важное заявление и посему настаиваю, чтобы мне дали слово до того, как товарищ Бутузов (я не стал называть его по имени и отчеству, как это делали все в своих выступлениях) или кто-либо за него предложит, как обычно, «подвести черту»…

Кое-кто рассмеялся. Раздались возгласы:
– Дать! Дать!
* * *
Бутузов вынужден был дать мне слово. Но тут же предупредил:
– Времени мало, поэтому покороче и поконкретнее.
– Если не будете перебивать и мешать, то уложусь в отведенные по регламенту 10 минут. Буду говорить только о фактах. Начну с короткой справки. То, о чем говорил здесь товарищ Бутузов в адрес колхоза «Рассвет», делал не самочинно председатель его, а высший орган колхозной демократии – колхозное собрание.

Конечно, ряд предложений вносил председатель, но, подчеркиваю, его инициативы тщательно обсуждались собранием, над которым в колхозе не должно быть никого!
Что же касается того, что колхозники повыгоняли кое-кого с руководящих постов, то это были не коммунисты, а лжекоммунисты – пьяницы и мародеры (или, как колхозники их называют, прохиндеи). Не понимаю, какой смысл товарищу Бутузову брать под защиту людей, позорящих имя коммуниста?

Далее. Мы не исключали из колхоза колхозников, как опять-таки, нежно говоря, неточно информировал товарищ Бутузов (я подчеркнуто говорил «товарищ Бутузов», а не «Сергей Иванович» или «первый секретарь обкома», как все выступающие его называли, желая этим показать, что он – обыкновенный член партии, как и все другие). Собрание исключило лишь одного колхозника за отказ ехать со всеми в лес, хотя я это предложение не поддерживал, а когда он в лес, наконец, приехал, его собрание же – кстати, по моему же предложению – восстановило. Непонятно, почему товарищ Бутузов забыл поведать партактиву эту «деталь».

Зал затих: никто ещё так никогда тут не говорил с «генерал-губернатором». И они чувствовали, что главное ещё впереди.
– Точно так же, – продолжал я, – допустил логические передержки товарищ Бутузов и в отношении других фактов…
– Это уже оскорбление в адрес первого секретаря! – крикнул какой-то подхалим из первого ряда. – Я предлагаю лишить товарища Игудэса слова.
– Моя фамилия не Игудэс, а Егидес. Прошу запомнить это, товарищ…
– Камов – моя фамилия.
– Ну, вот: а как бы вам понравилось, если бы я вместо Камов назвал вас Хамов или Подхалимов?

Зал прыснул от смеха.
– Теперь по существу дела, – поторопился я использовать ситуацию, чтобы сказать главное. – Я считаю (и мой опыт в колхозе подтверждает это), что сельское хозяйство будет у нас хронически хромать до тех пор, пока колхоз не станет колхозом, т. е. пока колхозы не станут кооперативными хозяйствами в соответствии со своей идеей, пока колхоз не получит права принимать или не принимать заказ…

Партактив буквально замер: чувствовалось, что председателям колхозов это абсолютно по душе, что они это где-то в дальних уголках души вынашивают, как какую-то далекую несбыточную мечту-фантазию.

Бутузов же не сразу решил, как ему со мной поступить.
– Первым же шагом на этом пути, продолжал я, стараясь не глядеть на президиум, – является осуществление права колхоза ввести ту систему оплаты труда, которую он считает нужной для подъема урожайности и животноводства. Так, все вы знаете, что при погектарной оплате работники заинтересованы в количестве гектаров, а не в качестве работы.
– Верно! Верно! – раздались голоса.
– Так вот мы встали на путь замены этой оплаты оплатой за амбарный урожай. И положительные результаты уже налицо.
– Но… – открыл рот Бутузов.
– То же самое, – нажал я на свой голос, – со строительством: это же смешно, несправедливо да и, согласитесь, глупо, когда колхоз имеет право выплачивать за строительство огромные суммы денег чужим людям-шабашникам и не имеет права даже 50% этой суммы платить своим же колхозникам. Получается такая нелепость, что наемные шабашники эксплуатируют нанимателей-колхозников.

Раздался новый смех.

– А вы бы хотели, чтобы эксплуататорами стали колхозники, чтобы они эксплуатировали наемников, чтобы колхоз превратился в кооперативного капиталиста! Вот это и есть Ваша тенденция потакать мелкобуржуазной стихии! – отыгрался Бутузов и встал, полупротянув вперед руку: мол, нечего смеяться.
– Вот! Вот! Верно! – подхватило несколько подхалимистых голосов.
– Нет, не верно: мы ведь от шабашников начисто отказываемся – значит, ни нанимать, ни эксплуатировать никого не собираемся. Что же касается мелкобуржуазности, то это просто вздорный жупел: колхоз, как известно каждому грамотному человеку (даже пионерам, школьникам) – это одна из форм социалистической собственности.
– Но низшая! – лицо Бутузова всё больше мрачнело и наливалось особой злобой.
– Низшая или высшая – не об этом сейчас речь. Важно, что это социалистическая форма. И поэтому называть то, что укладывается в эту форму и что принимается – не в обход законодательства, Конституции и Устава колхоза – на колхозном собрании, т. е. колхозной демократией, потаканием мелкобуржуазной стихии, по меньшей мере безграмотно…
– Вон! Вон с трибуны! – вдруг, словно гром небесный, раздалось рычание Бутузова, сорвавшегося, наконец, с цепи. – Вон!!!

Он встал, опёрся волосатыми ручищами (точнее, кулачищами) о стол. Его глаза сверкали, лицо и лысина налились кровью.
– Но я не кончил, – и я решил, что надо успеть громко бросить в зал ещё пару фраз. – Мне ещё надо было рассказать тут о том, как первый секретарь нашего обкома превратился в князя, потакающего очковтирательству во время своих поездок по районам и как по-барски относиться к бюджету времени председателей колхозов, которых считает париями!…
– Вон!!!

У собрания наступил шок – у всех буквально отнялся язык: никто (даже прямые подхалимы) не выкрикнули ни одного слова в поддержку сатрапа, но – увы, увы, увы – никто не осмелился в этой «опасной» ситуации возразить «взбесившейся посредственности» в чине первого секретаря: сживет ведь тогда, чего доброго, со свету…
Я посмотрел с тоской на последнюю надежду – на Кулакова: «вмешайтесь же хоть вы», но … он сидел с опущенной головой…
И я ушел с трибуны при гробовой тишине, но… не в зал, а за кулисы, а оттуда уже буквально выскочил на улицу, не оглядываясь на здание областного театра, где проходил партактив.
Мне потом сказывали, что вскоре поднялся Кулаков и тоже вышел за кулисы… Быть может, он меня-то и искал, но, как говориться, след мой простыл…

Партактив уже «не клеился». Выступил второй секретарь обкома, старался увести собрание в другую сторону – в обычную тягомотину о «наших задачах»… И тут же «подвели черту».

От заключительного слова Бутузов отказался, сославшись на выступление второго секретаря, который, мол, «все подытожил», – люди переглядывались: явление всё же необычное. Затем зачитали текст резолюции, проголосовали «одностайно» и … остались на концерт.
* * *
Я шел по улицам, не ведая куда: я был ошеломлён, убит, но не не успехом (семена посеянные всё же запали присутствующим в души) и не просто садизмом сатрапа, а безнаказанностью его, тем, что такое возможно в нашей стране, тем, что собрание промолчало, допустило подобный садизм, что не нашлось никого, кто бы встал и одернул самодурство, кто бы пристыдил Бутузова, ну, хоть бы замечание сделать осмелился…

Правда, пытался я себя затем успокоить, хорошо уже то, что «распоясался», «зарвался» я, и он это-то, конечно, понял, что партактив не с ним… Но как это всё же мало, как это было бесконечно мало, чтобы сдвинуть с места запуганную, забитую, зачумленную, доведенную до летаргического сонного состояния Россию – Родину мою…

Долго бродил я по улицам Пензы, не находя в голове ни одной цельной мысли: какие-то огрызки фраз роились в ней, выскакивали наружу, наскакивали друг на друга так, что не за что было уцепиться…

О, если бы выходка Бутузова была исключением! Так, увы, нет же: в жизни своей и до и после мне выпало сталкиваться с рядом первых и вторых секретарей обкомов – Иркутского, Брянского, Львовского, Киевского, Ростовского, каждый из которых – это гауляйтер, генерал-губернатор, «хозяин» огромной территории, равной такой стране, как, допустим, Дания или Швейцария.
* * *
Словом, поведение Бутузова на областном партактиве не было ни исключением, ни случайностью: оно типично для того звена партийно-государственной иерархии, к которому он принадлежал.

Трагедия же в том, что уровень поведения и первого звена этой иерархии – т. е. членов Политбюро – ненамного выше в большинстве своем. Таков, к примеру, Гришин; таков был и Шелепин, хотя он казался более хитрым (его я знал со студенческой скамьи); об уровне Брежнева, Суслова, Кириленко, Алиева, Бодюла, Андропова и К можно судить по их бесцветным «историческим» речам на съездах, пленумах, перед избирателями (к сожалению, других прямых критериев их «гениальности» у нас нет).

Каким-то приятным исключением представлялся Кулаков. Об этом я давно догадывался, но убедился лишь тогда, когда он два дня спустя после злополучного облпартактива пригласил меня к себе в Пензенский облисполком:
– Я давно слежу за вашей деятельность, знаю все ваши шаги, ценю вашу хватку и ум… Я хочу поговорить с вами серьёзно, так сказать по душам. – Он едва улыбнулся. Прежде всего мне хотелось бы снять налет недоумения у вас по поводу того, что и я оказался таким, как все, и не вмешался в выходку Бутузова на партактиве: я надеюсь, что вы понимаете, что председатель облисполкома – не первый человек в области…
– Понимаю, увы, не только это, но и то, что за этим скрывается: ведь если у нас действительно советская власть, т. е. власть Советов, то именно председатель Совета и должен быть первым человеком.
После тягостной паузы Кулаков вдруг сказал:
– Вот видите, парадокс: советская власть без власти Советов…
– А не лучше ли нам называть вещи своими именами… (Я хотел сказать: «Никакой советской власти у нас нет».)
– Возможно, но не будем сейчас об этом… так вот: не мог я прилюдно «подорвать» авторитет первого секретаря обкома, ибо он-то и есть первый человек в области…
– Гм… Всё, конечно, зависит от потолка, до которого человек – даже такой как вы – готов подняться в своей решительности.
– Вы можете, конечно, о моем потолке думать что угодно, но вы должны по крайней мере знать, что если Бутузов не осмелился ни самолично, ни через нажим на областного прокурора отменить ваш эксперимент по введению новой оплаты труда, и если он до сих пор не поставил вопрос об изгнании вас с председателей колхоза и исключении из партии, то лишь потому, что именно я ему возражаю, а некоторые члены обкома согласны со мной, полагая, что если я осмеливаюсь возражать, то за мной стоит в ЦК какая-то сила!

И как прореагирует ЦК, на чьей стороне он окажется, ни Бутузов, ни кто-либо иной в обкоме, не знает…
Поймите же: в душе своей я целиком с вашей позицией в отношении сельского хозяйства. Если когда-нибудь появится у меня большая возможность (а я на это реально надеюсь), буду эту позицию отстаивать. Но пока – скажу прямо – лезть в открытый, прилюдный, публичный бой с Бутузовым не буду: я хочу попробовать выиграть.

Пока я лишь сказал Бутузову, что он был не только не прав, согнав вас с трибуны, но что при этом его акции в глазах актива коммунистов области упали намного, и что прежде, чем отменять ваш эксперимент, нужно хорошенько всё взвесить.
Он понимает, что это означает, что я – на вашей стороне.

Это был неожиданный для меня сюрприз, и я не мог, да и не хотел скрывать своего возбуждения:
– Я, конечно, страшно рад, что у меня и такого человека, как вы, сходные взгляды по главным проблемам нашего социального бытия. Но… разрешите уж быть откровенным до конца: думаете ли вы, что если бы оказались в Политбюро (чем черт ни шутит, – улыбнулся я), то смогли бы повернуть дело?
Кулаков криво усмехнулся:
– О, это почти невозможно.
– Что?
– Оказаться в Политбюро: степень вероятности бесконечно мала.
– Ну, а повернуть его?
– Оказавшись там, степень вероятности повернуть его несколько большая, но и риск бесконечно большой. Но тогда бы я уж на него вышел наверняка, правда, не сразу… Иначе ведь жизнь потеряла бы смысл: если человеку выпала бесконечно редкая большая судьба, то надо оказаться достойным её. Не попытаться максимально использовать её – это уже преступление.
– И вы не боитесь мне это говорить?
– Вам – нет: ведь, судя по тому, как вы бьётесь, это смысл вашей жизни: не станете же вы предавать смысл своей жизни, предавать самого себя.

«Да, он, оказывается, очень умен – этот номенклатурщик», – подумал я. Таких я ни до того, ни после никогда больше не встречал, к великому сожалению. Он был исключением, которое подтверждает правило.
Я согласился с его предложением, что он попытается ус троить так, чтобы в наш колхоз была прислана комиссия во главе с замзавом сельхозотдела обкома партии О-вым, который близок к нему, Кулакову, и разделяет его позицию. И эта комиссия, проведя объективное расследование, поможет утвердить наш эксперимент.

Где это еще есть?

Но об отношении ко мне Кулакова Симаков и райкомовцы не знали, а если бы и знали, продолжали бы всё делать в угоду Бутузову, ибо «хозяином» области всё равно считался первый секретарь обкома, а не председатель облисполкома, равно как «хозяином» района – первый секретарь райкома, а не председатель райисполкома (иначе дело обстояло и обстоит лишь на самом низу – в хозяйственных, производственных единицах: на заводах, в колхозах, равно как в учебных заведениях, т. е. в «первичных коллективах», тут первым человеком был – и есть – директор завода, школы или председатель колхоза, а не секретарь парторганизации, равно как и не председатель сельсовета и месткома.

Так менялась субординация между партийными, хозяйственными и советскими звеньями в иерархической лестнице. Так обстоит дело и по сей день.

Сложилась традиция спонтанно, но в зависимости от исходной посылки – от принципа однопартийности: диктатуру Политбюро именно такая субординация устраивает).

И вот когда я глубокой осенью, перед самой зимой, обратился к Симакову с нашим новым предложением, он, ещё не дослушав до конца, тут же взорвался (наши предложения – особенно после облпартактива – стали действовать на него, как красное полотно на быка):
– А где это ещё есть?? – пустил он в ход свой обычный в таких случаях вопрос.
Предложение же было совершенно «безобидное»: надвигается зима; зимой колхозные тракторы с санными прицепами и цистернами на них едут за 30 (!) километров (наш колхоз был самым дальним в районе) по снежным перекатам в Тамалу – брать жом на свеклопункте и барду на спиртзаводе для скота; причем туда они идут порожняком (без груза), обратно же – даже при добросовестном отношении трактористов – часть барды по дороге расплескивается (в зависимости от величины образовавшихся после поземок перекатов), а жом, конечно, замерзает, пока его везут.
Да и привозить тракторами столько, чтобы хватило всем фермам, нет возможности.

Ввиду этого правление колхоза поддержало следующий план: потроить в райцентре, на территории спирт-завода (а она огромная и заливается без толку бардой) две фермы нашего колхоза – коровник и свинарник, благо лес у нас для этого есть, имеется и в достаточном количестве и цемент, и шифер.

С директором спиртзавода мы договорились легко: «Мне что? Территории не жалко. У нас её хоть отбавляй. Но всё же с райкомом согласовать надо».
Договорились мы и с молодыми комсомольцами – они охотно согласились провести зиму в райцентре: и деньги заработают, и в кино, и на танцы в райцентре ходить будут (наш новый клуб ещё построен не был).

Вот это всё я и изложил спокойно Симакову. На его взрывной вопрос: «А где это ещё есть?!» – я тихо ответил: «Нигде. Нигде, Федор Васильевич, этого ещё, очевидно, нет. Но если мы это сделаем, то польза от этого будет большая и государству, и колхозу, и «сводкам» – всем».
– Но земля на спиртзаводе ведь государственная…
– Ну и что? Я договорился с директором завода…
– «Договорился, договорился…» А он что, хозяин, что ли?
– Но вы же заинтересованы в «сводках» – ведь надой увеличится, и мяса будет больше.
– Возможно. Возможно. Но без обкома больше ни шагу!..
Мы бы, конечно, свои фермы могли построить явочным порядком (т. е. без разрешения «свыше»), но я знал, что директор завода без согласия райкома строить их не позволит, а райком не позволит без обкома.

И хотя колхозники – особенно бабоньки – меня утешали: «Мы своего председателя в обиду не дадим» (они после скандала на партактиве уже учуяли, что надвигается беда, гроза), но я всё полнее осознал, что ничего больше того, что мы успели сделать в нашем колхозе, в этих условиях – в условиях наличного в стране режима – уже достичь невозможно.
И мне становилось всё более и более ощутимо, что дело не в личности Бутузова или Симакова, а во всём стиле жизни, выработанном при системе данного режима, в социально-психологических установках, адекватных этой системе.

И хуже того: съездив вскоре после облпартактива в Москву, пронюхав подробно расстановку сил там, Бутузов определил, что Кулаков – по крайней мере «пока что» – не выражает «мнение ЦК» (даже если у него и есть там «рука»), что там не готовы поддержать новую систему оплаты и «всякие выверты» и «отсебятину». И Бутузов обозвал себя (про себя, конечно) дураком, что зря сразу не запретил эту «чертовщину».

В душе он чертыхался на Хрущева за то, что трудно было при нем «потрафить в точку»: то ли дело было при Сталине, когда всё было так ясно.

Чертыхался он сильно потому, что опасался, как бы ему теперь не попало за то, что он так долго «не реагировал» на «вывихи», миндальничал и не запретил сразу «вредные эксперименты» – и всё из-за этого «фигляра» Кулакова, которого «гнать надо быстрее», а то он «способствует разложению дисциплины среди председателей колхозов».
Словом, была спущена нам предельно ясная директива: эксперименты с амбарной системой оплаты отменить, равно как отменить доплату строителям-колхозникам вне системы оплаты по трудодням, как явления, «не соответствующие социалистическому принципу распределения и разжигающие мелкобуржуазные поползновения».

Всё это ввергло колхозников в уныние Но они продолжали работать добросовестно (хотя и без прежнего энтузиазма): во-первых, знали, что пока есть «этот» председатель, обмана не будет (у них уже возродилось определенное доверие к тому, что работа даром не пропадает, оплачивается); во-вторых, понимали, что если работа пойдёт плохо, то либо меня уберут, либо я сам уеду, а этого они не хотели: реставрации власти «прохиндеев» им – ой как! – не улыбалась.
К этому времени жена моя, Галина Титова, забеременела. Друзья посмеивались: «Прямо по поговорке: врозь спали, а дети были…» Когда Симаков узнал о «случившимся», он совсем распыхтелся:
– Вот те и на! Председатель колхоза… рожать! Где это еще есть? Это безответственно».
Мы еще раз предложили «дать» нам два колхоза рядом (но уже не мне дать колхоз рядом с ее, а ей – рядом с моим). Но теперь райком еще больше противился любому нашему предложению, предпочитая делать все наоборот.
Тогда Титовой пришлось оставить вовсе деятельность председателя, и Облоно назначил её директором Мачинской семилетней школы по указанию Кулакова.

Мы решили: поскольку ничего больше в хозяйственном отношении при этом режиме уже сделать невозможно (и поскольку материально колхозники всё-таки стали жить немного легче), то надо взяться за духовное развитие личности колхозника, надо подогнать культурный уровень, который оказался ещё ниже материального. Надо взяться за культуру мышления и культуру чувств.

Культура мышления, умение всесторонне мыслить, умение не давать манипулировать своим сознанием – вот что, полагал я тогда, в конце концов решит все проблемы.



3 комментариев

  1. Елена пишет:

    Любопытно читать в художественном изложении о местах, имеющих к тебе личное отношение (хотя и косвенное). Описание жизни, действительности в таких, неизвестных никому, селах и деревнях очень ценно! В первую очередь для уроженцев этих мест, во вторую – для всех тех, кто интересуется историей своей страны. Никогда не будет полного представления, а главное, понимания всех тягот крестьянской жизни, всего того идиотизма “линии партии” в отношении сельского хозяйства без таких вот конкретных описаний ситуации, десятилетиями существовавшей в нашей глубинке. Спасибо автору! Но печалит некий эмоциональный субъективизм, порой даже невоздержанность в отношении реальных людей, описанных на этих страницах!.. Петр (простите, не знаю Вашего отчества), хотелось бы списаться с Вами лично. Заранее спасибо!

  2. Елена пишет:

    Прошу прощения по сути за непростительную ошибку по невнимательности: обращение лично к автору, которому в 50-х годах (по его же утверждению) было уже 40 лет. Видимо, очень разволновалась, прочитав о близком человеке!))

  3. Елена пишет:

    В своей книге “Философ в колхозе” автор говорит: “…мне не надо, как другим философам и социологам, высасывать из пальца картины образа жизни в нашем обществе… достаточно лишь голого описания того, что было”. Лукавил Петр Маркович, а может быть, как всякий простой смертный был уверен, что его призма, сквозь которую он увидел колхоз, деревню, ее жителей, и есть единственно верно отображающая действительность. Ох, далек, далек был Петр Маркович от понимания такого простого, незатейливого на первый взгляд, а на поверку очень сложного явления, как русская деревня.
    С описанием взаимоотношений автора с партаппаратом, с описанием требований райкома и обкома соглашусь: ни для кого не секрет, сколько нелогичных приказов, указаний было спущено в свое время “сверху” в сельское хозяйство. Карабкалось оно, выживало вопреки здравому смыслу, хотя в итоге не пережило девяностых и двухтысячных. Удалось-таки – удушили!.. Развалили и распродали иностранцам! А русский человек не потянул купить! Денег нет. Потому как заработать не дают, а воровать не умеет.
    Возвращаясь к описанным в книге событиям 1956-1957 гг., хочется очистить имена тех простых русских крестьян, фронтовиков, кто поднимал из послевоенной разрухи колхоз. Да простит меня Петр Маркович, но он, сторонний человек, пробыв в колхозе “Рассвет” такое малое количество времени, легко поделил деревенских жителей на “черных” и “белых”, не стеснялся давать характеристики. А на основании чего? Вопрос!..
    Бывшев Николай Григорьевич, Сухов Трофим Михайлович – это те люди, которые поднимали колхоз не только в хрущевскую оттепель (как автор), но и в сталинские времена, и в брежневские. И не шли слепо на поводу у райкома. Трофим Михайлович неоднократно попадал “на ковер” за “самоуправство”. Только не за то, которое описано в книге у Егидеса. Будучи бригадиром он весной засевал поля под свою ответственность теми культурами, которые действительно были необходимы, а “разнарядка” с райкома приходила другая. За что и получал выговоры и угрозы одни за другими. Жена пеняла: “Опять “получил” и на чай, и на сахар!!! Выгонят ведь!!!” Кстати, о жене. В книге написано, что бил ее Трофим “нещадным боем”, “высохла вся” “мать пятерых детей”. В действительности же мать шестерых детей была женщина с твердым характером, никогда и никому себя в обиду не давала. Трофим никогда ее не бил. Бывший офицер, в звании капитана прошедший всю войну, мужчина, знающий свою силу никогда не “обижал”, говоря деревенским языком, ни свою семью, ни тех несчастных вдов.
    Сухов Трофим вернулся с войны в 1946 году и сразу его избрали председателем колхоза. Потом, увидев его успехи, перевели в с. Войново тоже председателем – поднимать колхоз там. В колхозе “Рассвет” на его место избрали Бывшева Николая. Не вытерпев разлуки с мужем, жена Трофима настояла на его возвращении в родное село, где он занял уже пост бригадира.
    Бывшев Николай описан как-то уж совсем бестактно! Все, все фронтовики выпивали, порой невоздержанно, но свое дело знали. А как им было не пить? Такого на войне насмотрелись! Все эти люди со страниц книги П.М.Егидеса прошли войну от и до, с ранениями и контузиями, имеют боевые награды! Без малейшего сомнения могу сказать, что это люди достойные. Да, руководили жестко, но по другому в то время не получалось. Всем было тяжело! И судить вот так огульно, ну, не по-человечески и совсем не по закону мемуаров. Ведь все мы знаем, что важная особенность мемуаров – это установка на “документальный” характер текста, претендующего на достоверность воссоздаваемого прошлого. А у Петра Марковича Егидеса в книге хорошо завуалированная обида. И если на первого секретаря обкома Бутузова С.И. эта обида идейно-политического характера, то на Бывшева Н.Г. и Сухова Т.М.- обида личная, эмоции зашкаливают, хотя и представлено все как борьба за справедливость и светлое будущее простых колхозников. А ларчик, как говорится, просто открывался: между ними произошел личный конфликт, а Петр Егидес заявление в милицию подал, вместо того, чтобы по старой русской традиции разобраться по-мужски… Что ж, все мы люди, все мы человеки…
    Многое я могла бы еще рассказать и о Коротышке – “истинном пролетарии” (первом лодыре на деревне, оттого и жил так бедно), и о том, как колхоз “Рассвет” благодаря “прохиндеям”, работавшим с утра до ночи и сумевших поднять на работу односельчан, получил Орден Красного Знамени. Благодаря современному “прохиндею” (выражаясь языком автора) А. Ромашкину колхоз успешно живет и сейчас, когда не осталось ни одного хозяйства в округе. И колхозники получают зарплату!!! Кто далек от сельского хозяйства, не поймет, что там зарплата – нонсенс!!! А Ромашкина ругают некоторые односельчане, и такой он, и сякой! Можно мемуары написать с бо-о-ольшим знаком “минус”…
    И где правда? Я уважительно отношусь к судьбе и творчеству Петра Марковича Егидеса, но считаю непростительным для философа и историка, чтобы эмоции брали верх над фактами. А откуда я знаю факты? В с.Санниковка Тамалинского района Пензенской области еще остались, слава Богу, долгожители – современники тех событий и поколение детей героев этой книги.
    Я за историю фактическую, даже в таких узких масштабах одного маленького села, затерянного в степях Пензенского края!
    Надеюсь, мой комментарий будет опубликован, ведь данный журнал – очень уважаемое издание, в котором приветствуются разные точки зрения.

Оставить комментарий

 

— обязательно *

— обязательно *


Яндекс.Метрика