cheap bike jerseys

Two hours into the ceremony, Alfonso Cuaron's box office hit and visual marvel "Gravity" had accrued six Oscars, winning for cinematography, editing, score, visual effects, sound mixing and sound editing. mlb jerseys You can't get that readily from canned pineapple. It has to come from a fresh pineapple. So when you first buy your pineapple, one of the things you want to do is take it and put it in something and turn it upside down. ALICE MONSAERT: This piece of equipment is called the BOSU, B O S U. It stands for "both sides up," and it evolved into the fitness industry from the stability ball. The stability ball is nice and round. Wine is a wonderful accompaniment to this dish. A chianti or zinfandel is a traditional wine paired with tomato sauce and pasta. The cannoli is a popular Italian desert that consists of a deep fried pastry with a sweet ricotta cream filling that is sprinkled with powdered sugar.. Many cereals contain refined grains that are sweetened with sugar. Although these cereals may taste good, they are high glycemic foods that can rapidly increase your blood sugar levels and soon lead to low blood sugar and more sugar cravings. Sugared cereals are especially dangerous and even life threatening foods for diabetics. Cooking (especially boiling) can zap up to 50 percent of the antioxidants in some vegetables, according to a 2009 study published in the Journal of Food Science.confirm what we suspected for some time: A positive outlook on life and laughter can actually help you to live longer, Harry says. For example, a Yale University study of older adults found that people with a positive outlook on the aging process lived more than seven years longer than those who did not, while a 2012 study published in Aging found that positivity and laughter are defining characteristics in people who celebrate their 100th birthday.Positive thinking increases the brain levels of the hormone Brain Derived Neurotropic Factor, which improves memory, helps to alleviate depression, and fights Alzheimer disease, Harry explains. What more, the simple act of laughing decreases levels of the stress hormone cortisol as well as inflammation, she says.Reach Your Target BMI: Add 3 YearsA barometer of body composition, body mass index (BMI) compares weight to height by dividing weight measurement (in kilograms) by squared height measurement (in meters). When we first started I said, 'I don't know. indianapoliscoltsjerseyspop Brad Pitt, left, and Steve McQueen pose in the press room with the award for best picture for "12 Years a Slave" during the Oscars at the Dolby Theatre on Sunday, March 2, 2014, in Los Angeles. It marks the first time a film directed by a black filmmaker has won best picture. The moptop prof communicates as if in the midst of a very jolly acid trip, all blissed out smiles and wide credulous eyes.

cheap nfl jersyes

And it's been an honor to be here for this first season.". cheap jerseys Singing his nominated "Happy" from "Despicable Me 2," Pharrell Williams had Streep and Leonardo DiCaprio dancing in the aisles.. She had pizza delivered, appealing to Harvey Weinstein to pitch in, and gathered stars to snap a selfie she hoped would be a record setter on Twitter, (1.4 million tweets in an hour and still counting). Sir David would have got a lot closer to those baboons, mind.. cheap jerseys One participant, Meryl Streep, giddily exclaimed: "I've never tweeted before!". Glowing backstage, she cradled her statuette: "I'm so happy to be holding this golden man.". Without recourse to naff CGI, he explained how the earth position in relation to the sun and moon induced climatic changes which somehow forced our forebears to think in order to survive, leading to an enlargement of cerebral capacity.. philadelphiaeaglesjerseyspop "Look, this was the first season for me," said Stern. cheapjerseys com To a standing ovation, Bono and U2 performed an acoustic version of "Ordinary Love," their Oscar nominated song from "Mandela: Long Walk to Freedom," a tune penned in tribute to the late South African leader Nelson Mandela. miamidolphinsjerseyspop Though the ceremony lacked a big opening number, it had a steady musical beat to it. cheap jersey wholesale review If the Mexican Cuaron wins best director for the lost in space drama, as he's expected to, he'll be the first Latino filmmaker to take the category.. wholesale nfl jerseys The story then cut to Kazakhstan where three inhabitants of the space station were coming in to land and Cox was on hand to get very excited about Euclid and Newton.. (Photo by Jordan Strauss/Invision/AP)(Photo: Jordan Strauss Jordan Strauss/Invision/AP)LOS ANGELES Perhaps atoning for past sins, Hollywood named the brutal, unshrinking historical drama "12 Years a Slave" best picture at the 86th annual Academy Awards..

Журнал вольнодумства

Чайник смотрит на нас


Марина Мануйлова, 46 лет, окончила Пензенский государственный педагогический институт им. В. Г. Белинского (1989 г.). Работает психологом в Институте региональной политики (г. Пенза). В «Парке Белинского» опубликовала статью «Акварель: заметки для будущих коллекционеров» (2014, №2). Настоящая статья написана специально для «ПБ».

«По моему опыту, жизнь современного художника так тесно связана с его творчеством, что их невозможно рассматривать по отдельности. Если его произведения интересны, то и жизнь, скорее всего, тоже».  Кэлвин Томкинс «Жизнеописания художников»

Я смотрела на чайник. А чайник смотрел на меня.


Таких чайников, металлических, зеркально-блестящих, было полно в наших домах. Штамповка. Рядовой предмет советского быта. Но этот был особенным.

«Чайник» Николая Белянова на репродукции в каталоге выглядит нереально реальным. Кажется, протяни руку, и почувствуешь гладкий металл, сферическую форму предмета. Может, эта нереальная реальность чайника и рождает ощущение, что это не я его оцениваю, а он меня.


Чайник кажется одним большим зеркальным глазом, следящим за мной. Этакий чайник-охотник, чайник-портал. Он отражает и вбирает в себя все, что видит вокруг. Он уже завладел комнатой, в которой прописан, и людьми, которые с ним живут: уменьшил и проглотил, поместил внутрь своего брюшка.

Теперь, вероятно, очередь за мной. Только чайник пока еще в раздумьях: достаточно ли я хороша для него? Стоит ли и меня вобрать в свою зеркальную реальность?

Известный российский искусствовед Александр Морозов (профессор, заместитель директора Третьяковской галереи – прим. «ПБ») назвал «Чайник» лучшим, программным творением гиперреалиста Николая Белянова.

Гиперреализм как течение в изобразительном искусстве возник в США в конце 60-х г. Основой этой техники является использование фотоизображения, которое разными способами воспроизводится на холсте. Поэтому это направление часто еще называют фотореализмом.

В нашей стране гиперов было немного. Если погуглить, Интернет выдаст не больше 10 имен. Всплеск их творчества пришелся на 70-80 гг. прошлого столетия.

Кажется, это совсем небольшой отрезок времени. Однако след гиперы оставили и лодку советского искусства раскачали. Но об этом чуть позже. Вернемся к нашим героям.


Если творческую манеру художника Николая Белянова российские искусствоведы определили, то вопрос о стиле его супруги, художника Тамары Гудзенко, пока остается открытым.

Сама Тамара Гудзенко о своем стиле говорит: «У меня не понятно что. Я как белая ворона».

Для художника такое определение скорее комплимент. Однако корни есть у всех. В том числе и в творчестве.

И вот этот вопрос о корнях лично мне больше всего интересен.

На мой взгляд, именно корни запускают цепочку выборов, которые в конечном итоге приводят художника к его индивидуальной манере. Либо благодаря корням, либо вопреки им.

Можно сказать, что творческие корни у Николая Белянова и Тамары Гудзенко одни и те же: Пензенское художественное училище им. К. А. Савицкого.

Николай поступил в училище в 1964 г., сразу после школы. Тамара – на год позже, в 1965 г. Ее путь к профессии художника был окружным. После школы родители Тамары запретили ей поступать в ПХУ, считая это несерьезным образованием. Поэтому послушная дочка сначала успокоила родителей: окончила Пензенский приборостроительный техникум, получила профессию, поработала год по специальности и только потом позволила себе осуществить мечту.

Николай Белянов в училище был студентом заметным, имел репутацию лучшего рисовальщика и возмутителя спокойствия.


На 2-м курсе Даниил Дондурей (культуролог, главный редактор журнала «Искусство кино» – прим. «ПБ»), который тоже тогда учился в художественном училище, предложил Белянову участвовать в выставке домашних работ. «Николай, твои работы нам обязательно нужны», – сказал комсомолец Дондурей.

«Чем было хорошо ПХУ в то время: ехали ребята со всего Союза, – вспоминает Николай Белянов, – оставались самые талантливые. Была конкуренция, которая подстегивала, создавала среду. Мы столько много рисовали тогда! Мало того что задания выполняли, еще вечером самостоятельно оттачивали мастерство. Ночью делали какие-то композиции, спали по 3-4 часа.

Я увлекался тогда Гогеном, Ван Гогом, Пикассо. Я принес для выставки эти работы».

Но в те годы рисовать в чуждой буржуазной манере было непозволительно.

«Такую выволочку мне устроили за эти работы! Настоящее судилище. Маму вызвали из Самары. Папа у меня тогда уже болел, лежал парализованный.

Я пообещал, что эти работы никогда больше показывать не буду. Тогда меня не выгнали. Оставили».

Но счетчик, видимо, включили. Поэтому в определенный момент студент Белянов все-таки превысил лимит свободолюбия, и его решили отчислить. Момент этот совпал с дипломом.


Группа, в которой учился Николай, вступилась за него: «Он же лучший рисовальщик! Тогда мы все подадим заявления об уходе из училища!»

Заявление об уходе действительно было. Одно. От Тамары Гудзенко, студентки 3 курса. И его подписали.

Может, хотели попугать, образумить. А Тамара и впрямь перестала ходить на занятия. Но руководство училища ее терять не хотело: хорошая студентка, комсомолка, активистка.

«Они приходили ко мне домой и уговаривали: вернись учиться, – рассказывает Тамара Гудзенко. – А я им доказывала: вы поступили несправедливо. И тогда Римма Васильевна Анохина, директор училища, сказала: «Вернись. Мы его не выгоним, а дадим академ». И она сдержала слово».

В 1969 г. будущие супруги окончили училище вместе. Тамара и Николай мечтали учиться дальше. Поехали в Москву.

Для поступления в институт Николай наряду со своими работами вез рекомендацию от ПХУ. Содержание рекомендации было приблизительно следующим: «Белянов Михаил. Учился с 1964 по 1969 гг. В 1968 год имел дисциплинарное взыскание. Год не учился. Диплом – 4. Рекомендуем для поступления в институт».

«Бумажка сработала, – рассказывает Николай Белянов. – Я приехал в Суриковский институт. Говорю: «Работы раскладывать?» – «Бумагу сначала покажите». Я показал. Спрашиваю: «Раскладывать работы?» – «Ну уж как хотите». Конечно, мне отказали».


А в Строгановке абитуриенту Белянову повезло. Его встретил Федоров. Это был человек, который знал цену бумагам. При Сталине он 2 года отсидел в лагере за то, что во время перекура во дворе училища вставил сигаретку в рот бюста Сталина. Один из тех, с кем он курил, написал донос.

Федоров читать бумагу не стал, велел положить ее секретарю и потребовал от Николая картинки. «Хорошие картинки, – оценил он. – Рисунок отличный. Нам такие парни нужны. Давай поступай».

И Николай Белянов поступил в Строгановку, в мастерскую монументальной живописи к профессору Владимиру Замкову (известный советский художник-монументалист, Народный художник СССР, лауреат Государственной премии СССР за серию монументальных работ для олимпийской деревни Олимпиады-80 – прим. «ПБ»).

А Тамара на вступительных испытаниях «затерла акварель до дыр» и студенткой не стала. Но на протяжении учебы мужа так часто посещала институт, что фактически была неофициальной вольнослушательницей.

О своем учителе Владимире Замкове художник Белянов рассказывает очень тепло. Так говорят о людях, по-настоящему дорогих: «Замков был великий монументалист. И человек великий.

Его боялись все страшно. Он одноглазый был, как Кутузов. Как зыркнет, бывало, своим глазом!

Ко мне чудесно относился. Я ему очень благодарен. Он подталкивал нас к риску, к эксперименту. Поощрял в нас это.


И я экспериментировал. Я учился. Промежуточных оценок было крайне мало. Чаще получал пятерки, но иногда и двойки. Потому что, когда экспериментируешь, волей-неволей ты где-то ошибаешься.

Помню, выходит Замков после просмотра и говорит: «Ну что, Коля… Сегодня – два. Но ты не переживай. Бывает и на старуху проруха».

– А что это значит – экспериментировать? – спрашиваю я Николая Белянова.

– Экспериментировать – это значит стать художником, – отвечает он. – Художник всегда должен искать свое. А если он делает то, что до него делали другие, он не интересен как художник. Он вторичен.

Это очень трудно – экспериментировать. Потому что нет примера для подражания. Потому что ты сам не уверен: прав ты или нет.

И люди, зрители, часто с трудом воспринимают новое. Взрослый человек имеет клише: я это видел, знаю, значит, это хорошо. Когда в XIX в. появились импрессионисты, их все ругали. Никто не мог воспринять их картины, потому что раньше никто ничего подобного не делал.

В 1984 г. в Германии проходила выставка «Шесть веков русского искусства. От икон до наших дней». И на фоне моей картины «Отражение» открывали выставку. Приятно же!


Но когда эту же картину я выставлял в Манеже в 1982 г., там был такой шум! Почти все время обсуждали только мою картину. Похвалил только один, все остальные обругали.

– А как художник выбирает направление в живописи? – допытываюсь я.

– Это внутреннее решение. И это очень серьезно. Это как полюбить какую-то конкретную женщину или ходить в публичный дом, – отвечает художник.

Николаю Белянову ближе оказался первый вариант. И в творчестве, и в жизни.

Супруги Белянов и Гудзенко вместе уже 45 лет.

В 1974 г., когда Николай окончил Строгановку, Тамара, как жены декабристов, отправилась за мужем в Сибирь, в Томск, по месту распределения. Правда, это не было ссылкой. Наоборот. Распределение в Томск было большой удачей.

В те годы в Томске первым секретарем обкома партии был Егор Лигачев. Он старался превратить город в культурную столицу Сибири, поэтому всячески поддерживал творческих людей.

В Томске Николая и Тамару обеспечили работой в  художественном фонде при Союзе художников и сразу дали роскошную по тем временам двухкомнатную квартиру.

Сибирь приютила супругов на целых 16 лет и стала родной.

Николай и Тамара много работали. Не только писали, но и преподавали в вечерней художественной школе для взрослых, где ученики порой были старше учителей.


Кстати, благодаря супругам Пенза заполучила Сергея Сюзева, дизайнера серии «Пенза. Листая старый альбом…», а также альбомов «Художники Сурского края» и «Пензенская художественная школа». Он учился у Николая и Тамары в художественной школе в Томске и по их рекомендации приехал поступать в ПХУ.

С 1974 г. картины художников Белянова и Гудзенко стали появляться на региональных и всесоюзных выставках, с 80-х гг. – на международных.

Постепенно у каждого из них вырисовывался свой почерк.

Николаю оказался близок гиперреализм. Он стал Гольфстримом его творчества.

Вряд ли Белянов пришел к нему, заглядывая в западные художественные журналы. В те годы информации о зарубежном искусстве, тем более в провинции, было крайне мало.

Вероятно, вела художника какая-то внутренняя потребность, а общение с молодыми коллегами, особенно из Прибалтики, на всесоюзных выставках и творческих базах Союза художников СССР придало этой потребности конкретную форму.

Есть мнение, что одна из причин возникновения гиперреализма (фотореализма) в Америке – это некоторая усталость общества от абстракционизма и сюрреализма. Многие художники предпочли повернуться лицом к реальности, к материальному,  предметному миру.


Они отказывались от собственной интерпретации действительности. Им ближе оказалась безоценочная визуальная фиксация происходящего. Исходным материалом для их картин служила фотография.

Излюбленные темы гиперреалистов – реалии повседневной жизни: городская среда, неоновые вывески, витрины, техника, здания, макрофотографический портрет «человека с улицы» – поданные зрителю отстраненно и без эмоций.

Целью гиперреалистов было изобразить мир не просто достоверно, а сверхпохоже. Гиперреалисты словно развернули зрителя в сторону мира, который он сам создал и сам же перестал замечать.

Несмотря на то, что гиперреализм – порождение Америки, в СССР его не могли запретить как чуждое буржуазное искусство. Все-таки это был реализм.

Эстетика гиперреализма не противоречила явно эстетике соцреализма. Гиперреализм изображал материальный мир, данный нам в ощущениях. Все по Марксу. Но советские искусствоведы относились к работам гиперов настороженно. Видимо, чувствовали в них какой-то подвох. Жизнь на таких картинах выглядела очень реальной, и с этим невозможно было спорить, но частенько была далека от официальных плакатных примеров. Иногда язвительно далека.


Поскольку действительность 70-80 гг. в нашей стране не изобиловала неоновыми витринами, дорогими автомобилями, чудо-техникой и стеклянными небоскребами, в поле зрения советских гиперов иногда попадала другая среда: пошатнувшийся забор, урна на тротуаре, деревянные сараи с кучей мусора рядом, «скучное» шоссе.

Эта действительность давала мало поводов для эстетического наслаждения. А уж на картинах, в увеличенном масштабе, могла вообще сильно растревожить.

Глядя на разросшиеся привычные реалии своих будней, какой-нибудь тонко чувствующий зритель и впрямь мог подумать: «И это моя жизнь?! Такая уникальная, такая неповторимая?!»

Кто знает, к каким поступкам способны подтолкнуть такие мысли.

Причем, я не исключаю, что среди гиперов были те, кто искренне хотел эстетизировать кич советской реальности. Просто в рамках гиперреализма это не получалось. И тогда производственный интерьер звучал не как гимн техническому прогрессу, а как трагическая ода прозе жизни.

Поэтому гиперов традиционно ругали на сессиях Академии художеств СССР, обесценивая то хорошее, что они доносили до людей.

Сейчас это недовольство вызывает улыбку: с расстояния в 30 лет картины гиперреалистов 80-х выглядят вполне консервативными. Это объяснимо: айфон сейчас тоже уже не новость.

Однако, на мой взгляд, время не сделало картины Николая Белянова скучными и устаревшими.

Одна из функций искусства – удивлять, выводить зрителя из транса повседневной жизни, где каждый день – День сурка.


Если обобщить, главная героиня картин Белянова – материя. Предметы и люди.

В обычной жизни мы скользим по ним взглядом и порой не замечаем в суете. А взгляд художника Белянова – более пристальный и иногда ироничный.

Следуя традициям гиперреализма, художник фрагментирует реальность. Он наводит фокус на самые обычные предметы: деревянный сруб, ракушку, фрукты, граненый стакан, голову сушеной рыбы, металлическую петлю на воротах…

Он увеличивает их в объеме и обнажает для зрителя то, что невооруженным глазом не видно.

Эта игра с масштабами, когда маленькая вещица становится вдруг большой, способна расшатать привычное восприятие. И то, что казалось тебе мелочью, вдруг перестанет ею быть.

Картины Николая Белянова статичны. Они как стоп-кадр. Это дает тебе возможность сосредоточиться и подумать.

Искусство разговаривает с нами, запуская восприятие. Картины Николая Белянова запускают мысль, а картины Тамары Гудзенко, на мой взгляд, запускают чувства. Ее любимая тема – старые городские улицы. Для вкладки журнала мы, естественно, в основном выбрали виды Пензы.


Мне кажется, что картинам художницы тоже не чужд гиперреализм: та же фотографическая реалистичность изображения, статичность, иногда фрагментарность. Видимо супруги, как люди, духовно близкие, шли в творчестве в одном направлении. Но каждый своей тропинкой. Их почерки похожи, но не идентичны. Главное отличие картин Тамары Гудзенко – в них нет отстраненности.

Один из феноменов гиперреализма в том, что за счет поразительной реалистичности изображения у зрителя возникает ощущение нереальности объекта. Его отстраненности от нашего мира. Поэтому картины гиперреалистов холодны.

А картины Гудзенко теплые. Да, на них часто нет людей. Но эти старые домики, облупившиеся окошки, покосившиеся ворота и заборы вовсе не вызывают в зрителе чувство одиночества и запустения.

Напротив, кажется, еще секунда, и в окошке мелькнет женская рука, отодвигающая штору; хлопнет дверь подъезда и выскочит мальчик с авоськой.

Ее картины статичны, но в них есть закадровая динамика, чувствуется жизнь, которая просто не попала в кадр.

Все, что она рисует, – это своеобразный городской уличный антиквариат, хранящий следы человека, тепло его прикосновений.

В картинах Тамары Гудзенко есть настроение и есть атмосфера. Глядя на них, ты чувствуешь, что художница не смогла сохранить беспристрастность, присущую гиперреализму. Она любит то, что пишет.

Иногда приходится слышать мнение, что гиперреализм – явление, избыточное в изобразительном искусстве. Зачем, дескать, перерисовывать фотографии, если есть само фото. Среди фотографов тоже есть настоящие художники: такой кадр сделают – глаз не отвести.

С последним утверждением не поспоришь.

Но, думаю, гиперреализм не стремился конкурировать с фотографией, которой, конечно же, принадлежит главенствующая роль в современности после кинематографа и телевидения.

Однако, на мой взгляд, картины гиперреалистов более… пронзительные, что ли, чем фотография.

Глядя на фото, ты понимаешь, что это реальная жизнь. Красивая или безобразная, но понятная тебе жизнь.

А жизнь, воссозданная с фото красками на холсте, одновременно и очень похожа, и не похожа на себя, реальную. Она сверхреальная. Мистическая и даже гипнотическая. Существует не рядом с человеком, а где-то параллельно с ним.

Поэтому мысли и чувства, которые она посылает зрителю, не требуют доказательств. С ними не поспоришь и от них трудно отмахнуться.

Гиперреализм, на мой взгляд, все-таки философски «нагруженное» искусство. При всей своей кажущейся визуальной ясности. Может, поэтому гиперреализм и в наши дни продолжает интересовать художников и будоражить зрителей.

Надеемся, что и вас он не оставит равнодушным, уважаемый читатель.

Хотя репродукции, конечно, это совсем не то, что живые картины.


Пока комментариев нет. Будьте первым!

Оставить комментарий


— обязательно *

— обязательно *