cheap bike jerseys

Two hours into the ceremony, Alfonso Cuaron's box office hit and visual marvel "Gravity" had accrued six Oscars, winning for cinematography, editing, score, visual effects, sound mixing and sound editing. mlb jerseys You can't get that readily from canned pineapple. It has to come from a fresh pineapple. So when you first buy your pineapple, one of the things you want to do is take it and put it in something and turn it upside down. ALICE MONSAERT: This piece of equipment is called the BOSU, B O S U. It stands for "both sides up," and it evolved into the fitness industry from the stability ball. The stability ball is nice and round. Wine is a wonderful accompaniment to this dish. A chianti or zinfandel is a traditional wine paired with tomato sauce and pasta. The cannoli is a popular Italian desert that consists of a deep fried pastry with a sweet ricotta cream filling that is sprinkled with powdered sugar.. Many cereals contain refined grains that are sweetened with sugar. Although these cereals may taste good, they are high glycemic foods that can rapidly increase your blood sugar levels and soon lead to low blood sugar and more sugar cravings. Sugared cereals are especially dangerous and even life threatening foods for diabetics. Cooking (especially boiling) can zap up to 50 percent of the antioxidants in some vegetables, according to a 2009 study published in the Journal of Food Science.confirm what we suspected for some time: A positive outlook on life and laughter can actually help you to live longer, Harry says. For example, a Yale University study of older adults found that people with a positive outlook on the aging process lived more than seven years longer than those who did not, while a 2012 study published in Aging found that positivity and laughter are defining characteristics in people who celebrate their 100th birthday.Positive thinking increases the brain levels of the hormone Brain Derived Neurotropic Factor, which improves memory, helps to alleviate depression, and fights Alzheimer disease, Harry explains. What more, the simple act of laughing decreases levels of the stress hormone cortisol as well as inflammation, she says.Reach Your Target BMI: Add 3 YearsA barometer of body composition, body mass index (BMI) compares weight to height by dividing weight measurement (in kilograms) by squared height measurement (in meters). When we first started I said, 'I don't know. indianapoliscoltsjerseyspop Brad Pitt, left, and Steve McQueen pose in the press room with the award for best picture for "12 Years a Slave" during the Oscars at the Dolby Theatre on Sunday, March 2, 2014, in Los Angeles. It marks the first time a film directed by a black filmmaker has won best picture. The moptop prof communicates as if in the midst of a very jolly acid trip, all blissed out smiles and wide credulous eyes.

cheap nfl jersyes

And it's been an honor to be here for this first season.". cheap jerseys Singing his nominated "Happy" from "Despicable Me 2," Pharrell Williams had Streep and Leonardo DiCaprio dancing in the aisles.. She had pizza delivered, appealing to Harvey Weinstein to pitch in, and gathered stars to snap a selfie she hoped would be a record setter on Twitter, (1.4 million tweets in an hour and still counting). Sir David would have got a lot closer to those baboons, mind.. cheap jerseys One participant, Meryl Streep, giddily exclaimed: "I've never tweeted before!". Glowing backstage, she cradled her statuette: "I'm so happy to be holding this golden man.". Without recourse to naff CGI, he explained how the earth position in relation to the sun and moon induced climatic changes which somehow forced our forebears to think in order to survive, leading to an enlargement of cerebral capacity.. philadelphiaeaglesjerseyspop "Look, this was the first season for me," said Stern. cheapjerseys com To a standing ovation, Bono and U2 performed an acoustic version of "Ordinary Love," their Oscar nominated song from "Mandela: Long Walk to Freedom," a tune penned in tribute to the late South African leader Nelson Mandela. miamidolphinsjerseyspop Though the ceremony lacked a big opening number, it had a steady musical beat to it. cheap jersey wholesale review If the Mexican Cuaron wins best director for the lost in space drama, as he's expected to, he'll be the first Latino filmmaker to take the category.. wholesale nfl jerseys The story then cut to Kazakhstan where three inhabitants of the space station were coming in to land and Cox was on hand to get very excited about Euclid and Newton.. (Photo by Jordan Strauss/Invision/AP)(Photo: Jordan Strauss Jordan Strauss/Invision/AP)LOS ANGELES Perhaps atoning for past sins, Hollywood named the brutal, unshrinking historical drama "12 Years a Slave" best picture at the 86th annual Academy Awards..

Журнал вольнодумства

Юрий Самсонов: последний русский поэт

Юрий Фадеев, 63 года, прозаик, поэт, литературный критик, журналист, автор цикла неопубликованных романов о начале христианства и книги стихов «Беседы с ветром». Зарабатывает на жизнь статьями в газете «Улица Московская» и книгами по корпоративной истории.

Привычно, как молитву, произносим: Радищев, Лермонтов, Белинский, Куприн, Мейерхольд. Они из пензенского края! Расправляем плечи и задираем нос перед приезжими.

А чему радуемся? Поглядел бы я на этих великих, если бы, чуть войдя в разум, не сделали ноги из чухонских Афин.
Вот Юрий Самсонов – великий русский поэт, всю жизнь обретался у нас под боком. И кто его знает?
А ведь знаменитый Рубцов не дотягивает до уровня Самсонова. Да и другим «гениям» нужно потесниться на Парнасе, ибо занимают не свое место.

У Бутурлинских родников

Отец Юрия Самсонова, старший лейтенант Борис Михайлович Самсонов, служил в армии по ветеринарной части. Однажды старшему лейтенанту выпала командировка в родные места – в село Новый Кряжим. Здесь он быстренько сотворил Юру и вновь отбыл к месту службы.

Мать, Зинаида Гавриловна, – учительница начальных классов, племянница Алексея Ефимовича Махалина. Того самого Махалина, который погиб в рукопашной схватке с японцами у озера Хасан в 1938 г. Посмертно ему присвоили звание Героя Советского Союза. А село Новый Кряжим переименовали в Махалино. Значит, Махалину Юра Самсонов доводится внучатым племянником.

Родился Юра 7 мая 1939 г. на том конце села, который назывался Татьёво. Там и началось его детство.
Отец Юры, Борис Михайлович, вернулся домой только в 1946 г. Довелось ему повоевать еще и с бандеровцами. Вернулся раненый. Хоть и был он по образованию веттехник, а назначили работать ветврачом.
Из Махалина переехали в Казаковку. Юре еще было мало лет, он даже в школу не ходил. Но помнит, что переезжали с козой.
Отец рисовал хорошо. Поэзию страшно любил. И даже сам стихи писал. Только ни одного не сохранилось, а Юра по младости не запомнил.

Вдоль своих сел, где лечил живность, Борис Михайлович ездил на рессорке. И брал Юру с собой.
Полевая дорога вела из Казаковки через Козлятовку в Бутурлинку. Юра держит вожжи. Отец из-под сиденья достает старую газету «Правда» с «Теркиным». И начинает читать.

А вокруг – необъятные просторы. Высокое небо. От птичьих голосов дрожит теплый, напоенный запахами трав вольный воздух.
– Едем. Кукушки. Страх, какие кукушки. Цветов столько никогда не будет. Возле родника останавливались, пили воду, – говорит поэт.
Вот они – истоки.

В ту пору начали с Юрой приключаться разные беды.
– У отца в ветлечебнице были две лошади – Голубка и Васька. Я им вредил. При обмолоте проса возьми и сунь Голубке под хвост прутом. Она обернулась (помню точно: поглядела на меня удручающе) и лягнула. Да так, что и сейчас дух захватывает, – говорит поэт.

Сенокос. Взрослые как-то упустили из глаз детвору, и Юра с братом взялись съезжать на гузнах с омета.
– А поскольку мне всегда везет, как утопленнику, угораздило угодить меж рогатинами деревянных вил, приставленных к омету вверх зубьями. Хорошо хоть у злосчастного инструмента не оказалось в середине острого железного тычка. Вышел бы из головы где-то у темечка, – говорит поэт.

Мать захотела нарвать черники. Приехали вечером в Явлейку. Переночевали в домике Хилковых. Пока взрослые разговаривали и пили чай, Юра учился плавать на необъятном кристальном пруду. И вдруг втемяшилось в дурью башку: рискуя жизнью, переплыл весь пруд.

Осенью в Казаковке приключилась новая беда. Отец купил снегурки. Юра быстро подобул коньки и дунул на Средний пруд. Стоял ноябрь. На пруду уже схватился тоненький ледок. Юра и раскатился от берега.
Лед треснул. Юра ухнул в ледяную воду: до дна не достать, берега не видать. Лед не держал, вылезти нельзя. Ломая края полыньи, Юра упорно продвигался к берегу. Одежда намокла, тянула вниз. Вода леденила. Спасла только бешеная жажда жить. И то, что Юра научился плавать.

Самсонов ЮБ молодой

И вдруг ощутил под ногами дно. Встал. Вода по шейку. А силы кончились. Хуже – исчезло само желание спасаться. И все-таки Юра медленно брел к берегу. Нащупает ногами дно и идет. Так и вылез.
Одежда мигом превратилась в обледенелый короб. До дома уже не добраться.

Юре повезло: через пруд шел сторож из амбулатории, татарин. Сына своего начальника он знал, спросил:
– Ты чего?
А сам уже сгреб мальчишку в охапку, потащил в сторожку. Разбил лед на одежке, снял с Юры все до последней промокшей нитки – и на печку, под тяжеленный тулуп.

Неуемный талант Юры рвался из него уже в детстве. Уже тогда он был озорник и проказник.
Однажды приехал в Махалино Кузнецкий кукольный театр. Юру поразило не то, что куклы умеют двигаться и разговаривать. Он понял, что в основе всего действия лежат кем-то сочиненные слова. И подумал: а вдруг я тоже так смогу написать?
В первый класс Юра идти не очень хотел. Читать-писать уже умел, и хватит. Он больше любил ходить на Няневскую гору за опенками. И все время думал: зачем он на этой земле?

Первые стихи

Творчество у Юры начиналось с частушек.
– Село той поры было переполнено балалайками и гармонями, почитай, через двор. Приныхрился где втайне, где въявь клепать частушки и пускать их вдоль деревни. Невинное озорство порой выливалось в недурную частушку, что распевалась затем всем селом под балалайку либо гармонь. Я имел на своем счету сотни сочиненных таким образом вещиц, в большинстве пересыпанных матом, но с добрым по возможности уклоном. Интересно слушать вечерами у дворов или на гулянках, как взрослые горланили мои рифмовки. Кто испытал подобное, может подтвердить, что пережил: не иначе – блаженство. Другого слова и не подберу. Некоторые и посейчас на свадьбах нет-нет и прозвучат, – говорит поэт.
Раз уж все село с гармонями, то и Юра возмечтал о ней. Уже с четвертого класса в летние месяцы изо всех силенок работал, где придется.

На сепараторном пункте сушил казеин – самый лучший клей для самолетов.
Строили на Сюзюм дорогу. С речки на трех телегах возили булыжники и обкладывали дорогу. За лето уложили. Распоряжался всем дядя Ваня Колдун.
– Когда мост через овраг делали, пленные немцы вырыли столько костей: страх. И на лужку сложили. Потом приехал из Москвы какой-то профессор и все забрал, – говорит поэт.
После пятого класса летом Юра месил раствор. Ветлечебница и два дома построены, можно сказать, на его костях. Бригадир, Пиунов Николай, заставлял по девять кирпичей таскать на второй этаж. А Юре по малолетству этого делать было нельзя.

Тем временем, в пятом или шестом классе, за давностью лет Юра уже не помнит, всучили ему нагрузку по пионерской линии: быть редактором стенной печати в школе.

Кто знает, как делались эти газеты, украшавшие стены любой организации, поймет, что нагрузка была не шуточная: весь спрос был с редактора, а помощников ни одного.

Так что был Юра един в трех лицах: редактор, художник и корреспондент. А он, озорник, не одну газету делал, а сразу две. Одну, как и положено, вывешивали в коридоре школы.
Но Юра одному-двум шепнет в классе: на перемене не уходите. Все в нетерпенье ждут звонка, но за дверь ни ногой. Тут Юра широким жестом разворачивал другую газету: про учителей. Ее читали взахлеб. И не только друзья-одноклассники, в учительской тоже прилежно изучали, но в воспитательных целях редактора вызывали и делали нахлобучку.
Однако поругают-поругают, а газету всё равно больше делать некому.

Вот так со школьной скамьи познал Юра силу печатного слова.
Потом он заработал на гармонь. К этому времени все уже знали, что Самсонов – это работяга.
С гармонью, знамо дело, и частушки справней. По ним стал Юра большой мастак.
– Рифмовки сии, как выяснилось позже, дали мне изрядный опыт. Но началом писательской биографии считаю печатание лирических (и сатирических тоже) миниатюр, рассказов, очерков и т. д. в колхозной многотиражке «Махалинец», где мне вменили оформлять вставку «На острие пера». В те годы меня здорово печатала районка и «Кузнецкий рабочий», – говорит поэт.

Самсонов ЮБ в кепке

В 15 лет по сельским меркам был Юра уже парень взрослый, самостоятельный. Ему доверили ручной помпой откачивать бензин: 2 тысячи качков – 8 рублей.
Бензин в ту пору выпускали этилированный. Никаких тебе противогазов или спецодежды. Организм у Юры еще неокрепший. Возможно, впоследствии это и сказалось на здоровье.

Но ему 15 лет. У него гармонь. А девки на селе голосистые. А тут – черемуха цветет. А тут – соловьи запузыривают. И Юра с гармошкой в одной руке, с девицей в другой по всем махалинским оврагам… В общем, распрямись, трава высокая, тайну свято сохрани.

Первая слава

После седьмого класса Юра поступил в Пензенское художественное училище, ждал вызова. Но родители письма прятали: в это время они строили дом, денег не хватало. Решили, что содержать сына-студента в Пензе накладно.
Пришлось Юре продолжать учение в Махалинской школе.
Тут случилось так, что приехал Малютин Николай Николаевич, редактор районной газеты, любитель выпить крепенько. С ним Виноградов Сергей Дмитриевич, кузнецкий поэт.

Малютин говорит:
– Ну что, поедешь на 5-й съезд рабселькоров?
Съезд проходил в Пензе, в клубе имени Дзержинского. Юра поехал. Тут к нему вновь подступил Малютин:
– Юр, выручай. Понимаешь, хотел выступить, но сам видишь: под мухой. Давай ты.
Юра тут разволновался: шутка ли – столько людей! Из Москвы приехали, из газеты «Сельская жизнь». Но не даром он стишата прихватил с собой.
– Ты вот что, ты посиди тут на скамейке и по-быстрому поздравление сделай, – наставлял старший товарищ.
Юра посидел. Минут за 15 написал поздравление в стихах: бывает такое совпадение, когда всё получается.
И вот Юра на трибуне. Сначала прочитал поздравление, потом стихи, потом сказал пару-тройку слов. И запомнился: и молодостью, и свежестью своих стихов.

К нему подошел Доронин. Был такой поэт, вроде бы даже из Пензы. Он вел в «Сельской жизни» рубрику «О чем поют народные родники». Или что-то подобное.
Юра сфотографировался с Дорониным и с Бутусовым на память. Бутусов был тогда первым секретарем Пензенского обкома КПСС.

Доронин в «Сельской жизни» напечатал 3 или 4 стихотворения Самсонова. И не оставлял заботы о молодом таланте, требовал, чтобы тот присылал новые стихи, настаивал: пиши.
И Юра писал. И стихи, и повесть «Именины».

Изломы судьбы

В то время, когда Юра только начинал слагать вирши, всё ему казалось подвластным. И всё – на голом таланте, на дерзости, присущей молодости. Каждое стихотворение словно излучает счастье. И каждое пронизывает чистая, как родник, песенность.
Происходило это не от заемной романтики: от обыкновенной радости бытия. Да и село тех лет немало способствовало такому восприятию жизни. Народу много, все молоды, все веселы, трудолюбивы. Замки на дверях не запираются, а просто показывают, что хозяев нету дома.

И главное: все были друг другу искренне рады. Жизнь бедная, но открытая, вся устремленная в будущее, где все обязательно будет прекрасно.
Как уверен Юра был в себе!
Как жадно принимал жизнь!
Как легко писал стихи!
– У меня выпал десятый класс. Я совсем не учился. А меня на серебряную медаль тянули, – говорит поэт.
После школы, в 1956 г., Юра сдавал экзамены в индустриальный институт в Пензе: четыре пятерки, одна тройка. Не прошел по конкурсу. Поступил в Кузнецкий техникум. Получил специальность – мастер овчинно-шубного производства. Затем был завод.
С пятого на десятое Юрий Борисович вспоминает, как году, кажется, в 58-м, когда ему было 19 лет, ходил кочегаром на пароходе. Привез оттуда две строчки:
На Суэцком на канале
негры жопу нам казали…

Два месяца стояли у Мадагаскара. На берег никого не пускали.
– Мне сказали: помалкивай, где был. Это секрет. Я подписку давал, – говорит поэт.
Обманули тогда: на берег не пустили. Так что он по Мадагаскару не погулял и местных баб не полюбил. И по контракту не заплатили, сколько обещали. Однако по тем временам получил Юра огромные деньжищи. Вернувшись в Махалино, сразу решил строить себе дом. Было ему 19 лет.

Тут же принялся за дело. И хотя дома еще не было, хозяйка в нем уже объявилась.
В феврале 1959 г. Пензенскую область посетил Борис Полевой. В селе Махалино вышел на крыльцо, одноглазый:
– Ну, братцы-махалинцы…
Слушал Полевого и Юра. И сказал себе: я буду лучше тебя.
Вызнал где-то адрес Асеева и послал ему рукопись. На удивление, Асеев не задержался с ответом:
«При первой же возможности постараюсь напечатать ваши стихи в Москве. Но здесь свои толкутся, как цыгане на ярмарке».
Юра воскрылил. Надеялся на книжку. Однако Асеев был уже болен и выполнить свое обещание не сумел. А вскоре и помер (в 1963 г.).

Тем не менее, о письме пошел слух. В Махалино приехали пензенские литераторы Георгий Крылов и Лариса Яшина. Зашли к поэту: как бы письмо почитать? Да где бы переночевать…
А тут дом строится, хлопот полон рот. А хозяйке почему-то гости не глянулись. Видя такие дела, Георгий развернулся:
– Ну ладно, мы пошли.
Юре перед гостями неудобно.
– А если я вас устрою?

Переночевали гости в новом доме, а там даже пола нет, только перерубы.
Наутро поговорили, письмо приезжие забрали. Потом с пензенского телевидения приехали с аппаратурой. Юра в ту пору электриком работал, на столб лазил – оттуда поэзию читал. Передача называлась «Рабочий-поэт». Душевная получилась передача. Ю. Б. о ней до сих пор вспоминает. Однако письмо так и не вернулось к своему хозяину.
– Я стоял перед выбором: ехать самому в столицу и пробиваться или организовать семью и остаться в деревне. Победило второе, – говорит поэт.
Много чего Ю. Б. перепробовал в своей жизни: работал прицепщиком, пастухом, сварщиком, трактористом.
А всего в трудовой книжке Ю. Б. имеется 57 записей о переходе с работы на работу. Словно все хотел охватить и впитать и взглядом, и сердцем.
– Работал как вол. Не то что зверски, а прямо-таки скотски, на износ. Не тер к носу, что от трудов праведных не нажиться. Цель вкалывания: подкопить начальный капитал, чтобы свободно писать, ни от кого не завися… Наивный колхозный лапоть! – говорит о себе поэт.

Строптивый внучок

Чего уж лучше: сам Асеев отметил стихи. Передача на телевидении прошла. Ноги в руки – и беги скорей в издательство, неси рукописи.
Но время наступило такое, когда на всё полагалась разнарядка.
Видимо, лимит на таланты в Пензе был давно исчерпан: где-то наверху решили, что Лермонтова с Белинским, Радищева с Куприным для Пензы вполне достаточно. В какую-то щелочку успела проскользнуть Дина Злобина: ее печатали центральные издательства.

Из Юры талант, что называется, пер недуром. И потому ему приходилось особенно тяжко. К раздаче, когда в Пензе еще существовало свое издательство, он не успел. Почему-то Анисимова, бабушка пензенских литераторов, не привечала Юру. Видимо, строптив был внучок. Говорила: рано, тебе еще надо кита съесть. Это к тому, что в рыбе много фосфору: почему-то Анисимова считала кита рыбой.

Судя по устным воспоминаниям, как раз в ту пору пензенские издатели отлавливали поэтов прямо на улице и слезно молили принести с десяток стихов, чтобы выпустить книжку.

Но в 1961 г. в Пензе появился новый второй секретарь обкома КПСС. Молодой и амбициозный.
Секретарь обкома, говорят, и сам баловался стишками. А потому, считая себя знатоком, к талантам относился пренебрежительно. Требовал почитания политики КПСС в целом и своих указаний в особенности, ибо только он один и знал, как воплощать политику КПСС в жизнь в Пензенской области.

Чего уж там, у некоторых литераторов это хорошо получалось – воплощать указания.
– Я так объясняю, почему не получилось книжки в областном издательстве. Пригласили нас четверых – Смайкина, Олега Савина с его стихами, Самарина, он только в «Вокруг света» со своей прозой выступил, и меня. И как раз сменил Анисимову Почивалин. Ну, я думаю: ага! Новая метла по-новому метет.
А Почивалин такое давление на меня создал: ни пикнуть, ни вздохнуть. А почему невзлюбил, не знаю. Бывает так: может с первого взгляда невзлюбить. Обсудили рукописи. Потом пошли в ресторан. А у меня, как всегда, денег нет, я на копейках сидел. Мне в ресторан идти, значит, на их счет пить. Я же не знал, что они тогда деньги от Союза писателей взяли, тогда богато было, мне никто не сказал. А можно было бы посидеть. Я тогда, можно сказать, и не пил, с первой рюмки пьянел.

Посидели они в ресторане «Россия», выпили, всё обмозговали. И книги у Савина и Смайкина прошли. А моя рукопись осталась с боку-припеку. С этого началось, – говорит поэт.

Для Ю. Б. – это годы исканий и метаний.
Помотался он по белу свету. Четыре раза поступал в институт. Первый – это индустриальный в Пензе, в который не прошел. А дальше поступал успешно: в Ашхабаде в университет имени Горького на факультет русского языка и литературы. В Челябинске. В Пензе в педагогический.

А еще умудрился поступить в танковое училище. И даже начал учиться. Но подхватил грипп. Началось осложнение. И Юру комиссовали.

Однажды чуть не подался в артисты. Но подробности этого дела Ю. Б. рассказывать не захотел.
Ашхабад, Комсомольск-на-Амуре, Челябинск, Кара-Калпакия… И отовсюду Ю. Б. неизменно возвращался в родные края.
К середине 70-х деревенскую тему, с которой выступил Ю. Б., расхватали ушлые виршеплеты и уже затрепали.
Вот Юрий Самсонов: молодой, красивый, косая сажень в плечах, все девки его. От сохи. А про соху пишет не так, как положено. Деревенщина, а не просит поучить уму-разуму с приличествующим смирением во взоре.
– Приезжаю в Ашхабад. С женой. Я гордый такой: прямо дух пустыни. А тут орешник стоит. Я рот разинул и в арык упал. С писателями местными познакомился. И приехал Тихонов. Среди ночи ему, пьяному, восхотелось устриц. И мы с Юркой Рябининым бегали для Тихонова за устрицами. Мои стихи перевели на местный. И книжку издали. А мне не дали. И гонорар тоже, – говорит поэт.

В другой раз очутился Ю. Б. в Нукусе, столице Кара-Калпакии.
– Ответственный секретарь Каракалпакского союза писателей Талыбай Кабулов вручил мне медаль Бердаха. За лучшую подборку стихов в республиканской печати, – говорит поэт.
Медаль эта по тем временам потяжельше будет нынешних Букеров.
И все равно всю свою жизнь Ю. Б. был типичным русским неудачником: и силы вдоволь, и таланта сверх меры, и трудолюбием не обделен. А вот умеет сам себе создавать трудности, умеет сам себе корежить жизнь, наживать врагов. Короче, не знает, где лизнуть, где гавкнуть. И всегда прет наобум лазаря и поперек батьки прямо на рожон.


Случилось так, что с 1961 г. по 1986 г. литература пензенского края зависела от вкусов одного очень крупного краеведа. В результате того, что он лично определял, кто будет печататься, какая литература и какие литераторы нужны, была нарушена преемственность. Канули бесследно одно или два поэтических поколения: кто спился, кто помер, кто забросил стихи, только нет их в литературной жизни Пензы.

Общая судьба ожидала и Ю. Б. – спиться и раствориться в безвестности.
Но в 1986 г. выдающегося краеведа нашей области Горбачев забрал в Фонд культуры.
Может быть, это совпадение, но почти сразу, учитывая производственный цикл журнала, Ю. Б. напечатали в «Волге».
– Неожиданно в «Волге» напечатали целую подборку моих стихов, да ещё и наградили премией журнала «За лучшее произведение года», – говорит поэт.

И вот в село Синодское Шемышейского района, где в это время обретался Ю. Б., пришло письмо. Писал поэт Благов из Ульяновска. Один поэт, признанный, имеющий определенный вес в советской литературе, писал другому поэту:
«Я очень порадовался, прочитав в № 2 «Волги» подборку твоих стихов, и понял, что «Волга» ещё не обмелела, не заилилась. Давно, просто очень давно не приходилось читать лирику такой исконной, скопленной в тиши пензенского села спокойной мощи, доброты, способной на такой хороший, заглубленный в точное художественное совершенство юмор, иронию ли – в общем, русского мужицкого не пошатнувшегося после стольких потерь характера. Мне показалась эта подборка открытием, каким является выявление подлинного, незамутненного, свежего дарования. Хорошего лета тебе, талантливой работы, благополучия, душевного и долгого вдохновения…»

Письмо было отправлено 18 мая 1986 г. И шибко поддержало Ю. Б., к тому времени уже отчаявшегося. Уже решившего навсегда покончить с поэзией.


Саратовское книжное издательство срочно запросило рукопись книги. Нужно было попасть в план, иначе еще год ожидания.
Ю. Б. пишет в Пензенскую писательскую организацию, поскольку рукопись там на рассмотрении. Оттуда ответ: книга пропала. Юра бросился в Пензу, и рукопись нашлась в шкафу.
На обсуждение будущей книги из Саратова специально приехали издатели. Они стихи хвалили. Кто-то даже назвал Самсонова шемышейским Есениным.

А Виктор Бубнов категорично заявил:
– Самсонов очень современный, красочный, необычный поэт. Надо было его издавать лет десять назад. Исправляя медлительность свою, сразу же по выходе в свет, надо эту книгу Самсонова хорошенько отрекламировать на радио, на телевидении и в прессе. Когда мы научимся ценить таланты?

А вот пензенские литераторы к стихам Самсонова придирались или отмалчивались.
В сентябре 1987 г. книжку Самсонова «Я в деревне живу» сдали в набор, в 1988 г. она появилась в продаже.
Хорошая книжка. Но слишком уж с вызовом звучит название. И в самом деле: чего ждать от деревенщины? Какой такой мудрости? Какая-нибудь посконно-сермяжная дерюга, которую не прожевать.

Никто же не знал, что молодому поэту в ту пору исполнилось без одного годочка 50. Пушкина, Лермонтова к этим годам убили давно. Чаадаев спятил. Бродский Нобелевскую премию получил.

Никто не знал, что это был уже сложившийся зрелый мастер. Со своим неповторимым голосом. Этой бы книге появиться лет на 30 раньше. Цены бы ей не было.
И вот Ю. Б. еще молод душой. Но совсем неизвестный автор. С одной маленькой книжкой. А он уже написал своё собрание сочинений.

Не судьба

Стихи Самсонова звучат по центральному радио. Их охотно берут газеты и журналы в Москве, Ленинграде, Киеве, Хабаровске, Ашхабаде, Якутске, Свердловске.
Три крупнейших издательства страны – «Современник», «Молодая гвардия» и «Советский писатель» – принимают книги Ю. Б. к производству.

Стихи Ю. Б. неизменно вызывали восхищение у литераторов, связанных с реальной, а не придуманной жизнью. В общем, вот-вот взойдет новое солнце русской поэзии.

Фиг два!

Издательства перешли на хозрасчет, а издание поэзии всегда было убыточным. И пролетел Ю. Б., как фанера над Парижем, выкинули его книги из планов.
И все-таки до чего упорный мужик: не запил, не бросил писать. Снова ищет поддержки. И посылает рукопись Астафьеву. Видимо, рассуждая так: Астафьев все время хвалится, что он из народа. Вот и пусть протолкнет такого же, как сам. Глядишь, в литературе он будет не один, появится у него единомышленник.

Самсонов получает ответ, Астафьев обещает помочь, вот только в Америку съездит. К сожалению, после США Астафьев закрутился: ему будто бы пообещали Нобелевскую премию, тут уж не до Самсонова…
Тем не менее, каким-то чудом Ю. Б. находит спонсора.

В 1990 г. в кооперативе «Совет да Любовь» выходит его книга «Поминальные колокола». Она вдвое больше, чем «Я в деревне живу». Менее причесана. Редактор В. Чантурия отнесся к Ю. Б. с вниманием и пониманием. А потому у стихов есть простор и звучат они сильнее. К тому же книга с любовью проиллюстрирована художниками В. Васильевым и В. Хомункиным. Вот только тираж маленький, обложка из какой-то оберточной бумаги. Надо быть истинным ценителем поэзии, чтобы в этой простовато изданной книге разглядеть гениальные стихи.

Следующая книга «Житьё-бытьё» вышла в том же издательстве в 1991 г. Редактором вновь был В. Чантурия.
Затем сотрудничество прервалось. И Самсонов так и не смог напечатать свои маленькие поэмы. А жаль: им цены нет.
Стало на сердце не сладко:
что ж, отчаливай, катись!
И решил я вдоль порядка
распоследний раз пройтись.
Вдоль деревни с петухами,
где влюбляться был горазд,
прозвенеть в последний раз.
У окраинной избенки,
где колодец и овраг,
я своей родной сторонке
говорил навроде так:
мол, пускай судьба-зазноба
залукнет в любую даль,
но останется до гроба
о тебе моя печаль –
о покосах, о поёмах,
о густой и молодой
белой накипи черемух
над ручьёвою водой.

В «Незабудках» трагедия войны предстает своей бытовой стороной. Деревенский дед Филипп рассказывает:
И потому, не прибавляя,
скажу тебе в двух-трех словах:
жила одна вдова такая
тут у меня почти в шабрах.
Идет навстречь – в душе светает!
Не то что просто самоцвет,
клянусь: природе выпадает
такое сделать раз в сто лет.
Не веришь мне? Найди, кто знали,
поспрашивай промеж людьми:
подростки дерево глодали
по ней – особенно ночьми…

Невероятно, но Ю. Б. свято уверен, что поэзия существуют не для ублажения изысканных вкусов избранной публики, а для народа.
– Завидую плотникам, печникам, конюхам, пастухам… людям простых профессий. Их и имею всегда в виду, когда пишу. Спорю, соглашаюсь, развенчиваю, люблю… Повидал их немало на своем веку, при любой свободной минуте моя радость была поотираться в столярной мастерской, на пилораме, на колхозной конюшне. Вот где кладезь многоязыкий. Они и не подозревали, что измусоленный огрызок карандаша и блокнотик всюду у меня в кармане. Заготовок напасть: страсть, не провернуть и в три жизни, – говорит поэт.

Мы должны быть благодарны Ю. Б. за то, что он вообще снизошел до того, чтобы запечатлеть в слове явленное ему откровение высших истин. Вот он записал, поглядел на то, что получилось. Увидел, что получилось не то, что он хотел, отбросил без сожаления и вновь принялся за тяжкую работу.

Даже когда рифма Ю. Б. изысканна и неожиданна, ее, как правило, не замечаешь, такова смысловая наполненность стиха.
Нет мечты копить богатство.
А – уверовать в село,
до конца в нем
жить остаться,
отказавшись от всего.
В село – всего. Смелая, редкая рифма, тем более что в народном духе (шуму – шубу), органично существует в стихе, а потому незаметна.

Как только Ю. Б. прорывается к глубинному постижению бытия, рифмы словно сами плывут в стихотворение: снеговей – говей, лаптей – лютей.

Опыт всей его жизни подтверждает простую истину: чтобы зерно проросло, дало всходы, заколосилось и в конце стало хлебом, нужна добротная основа – зерно, земля и честный самоотверженный труд.

Это честное отношение к труду крестьянскому и презрение к краснобайству Ю. Б. перенес и на свою поэтическую ниву.
Жизнь – источник его вдохновенья. Нужно только уметь к ней прислушиваться. И помнить, что в любой точке пространства бушуют космические вихри Вселенной, а не только в больших городах, в литературных салонах и нобелевских комитетах.
В стихе помимо мастерства, с которым этот стих создан, должно быть еще что-то – сокровенное. Назвать это можно по-разному: идея, сверхзадача. Тема. Можно придумать еще множество определений, это зависит от творческой фантазии критика.

А можно сказать об этом по-простецки, не мудрствуя лукаво, чтобы сразу стало ясно, о чем речь – душа.
Есть душа – есть и поэзия. Нет души – остается только более или менее изощренное версификаторство, техническое совершенство. От него тоже можно балдеть: в данном случае, испытывать эстетическое наслаждение. И некоторые балдеют, потому что утратили умение ощущать душу живу. Мало того: свое видение и понимание поэзии навязывают всем остальным как единственно правильное.

Нам важно, что Юрий Борисович Самсонов говорит с нами на одном, понятном только нам с вами языке, овеянном всеми ветрами нашей истории за тысячелетия бытия. Но вот ведь: он ещё и провидит нечто такое, о чем мы только смутно догадываемся, а он и сказать об этом может. И может затронуть такие струны в нашей душе, которые будут долго-долго дрожать, рождая щемящее чувство прекрасного, а ещё: что мы тоже причастны к этой неизбывно притягательной жизни.

Честный хлеб поэзии

Своими письмами Самсонов разжалобил министра культуры области Евгения Семеновича Попова, вспоминает пензенский писатель, кандидат филологических наук, бывший декан филологического факультета педагогического университета Геннадий Горланов. И рукопись попала в план издательского отдела министерства.

Рецензировал стихи Г. Горланов.
Он же на пару с Виктором Агаповым и редактировал будущую книгу. Из всех присланных стихов в спешке отобрали примерно третью часть. Весь процесс издания книги «Родное» уложился месяца в два. Это надо понимать так, что автор увидел уже готовую книгу. И с некоторыми исправлениями своих редакторов не согласился.

Как бы там ни было, на сегодняшний день это самая полная книга Ю. Б. Можно сказать, его избранное.
А впереди у будущих исследователей творчества Ю. Б. большая текстологическая работа, можно сказать, раздолье: в разных сборниках стихи опубликованы в разных редакциях. А в тесной каморке лежат чемоданы неразобранных рукописей.
– Десять тыщ вариантов, и я с ними не могу справиться никак, – говорит поэт.
По определению Юрия Мамлеева, в основе русской литературы лежит «познание самой России и созерцание Ее тайны». Для Ю. Б. никакой тайны в бытии России нет. Для него все ее тайны – открытая книга. Это естественно, ибо он живет ее жизнью, не отделяя себя от бытия огромного континента по имени Россия.

Именно поэтому так естественно дыхание его стихов. И самые простые слова, поставленные в строку, исполнены глубокого смысла: в них живы родственные связи с другими словами. Отсюда и полнота бытия.
Стихи Самсонова, не побоюсь такого заявления, одна великая истина о том, что есть Россия. А потому Самсонов равноправно входит в плеяду величайших русских поэтических гениев: Пушкина, Лермонова, Некрасова, Блока, Есенина, Маяковского.

Но главное, онтологическое, я бы сказал, отличие Самсонова от тьмы пишущих, для которых слово – игра, в том, что для него слово – это сама жизнь. А потому поэзия Ю. Б. естественна, как дыхание жизни, и исполнена великого смысла.
Вам кажется,
что я пою,
а я оплакал
жизнь мою…

Последний поэт века ушедшего, он пытается говорить о душе во времена, когда отдельная душа, если она не обременена миллионами зелененьких бумажек, никому не нужна:
Аль допеться до белой горячки,
то ль бесследно рассыпаться впрах…

Впрочем, для русской литературы такое не в диковину.
Поскольку язык наш, великий и могучий, сейчас основательно заражен, одно словцо «русскоязычный» чего стоит, то Ю. Б. обостренным своим восприятием приписывает ему сильное средство: возвращение к истокам.

Щедро, как из позабытого сундука, рассыпает он народные самоцветы: жадают, в ких-то, спроть, кичня, среди бустылов, прикнокать, пропадло, шемонять, хапёж, додрюпать, курмыши, дрябота, мак-каламак, склечь, перечаливая сушу, просвятия не зная, в звёнках, на дивок, шарится, дурбешный, наклочь, блыснула…
Возможно, в отчаянной попытке Ю. Б. внести в дистиллированный язык современной поэзии струю подлинной народной речи есть резон.

Он хочет прорваться к глубинам, к истокам, к душе. Его слово – самоцветное, самобытное. Настоящее русское слово.
– Если я говорю, то говорю так, как никто не говорит, – говорит поэт.

И тут нет никакого противоречия, ибо поэт имеет в виду стихотворцев и критиков.
Вот уж не думал: стану странным –
всем ни к селу и незнаком
с любезным мне
русским языком.

Природа для поэта – это часть повседневной жизни. Это не пейзаж, куда надо специально ехать из города, чтобы погрузиться в него и накропать лирический цикл.

Природа Ю. Б. похожа на своенравное существо, с которым приходится жить, спорить и зачастую бороться. Ее не надо наблюдать, поскольку в повседневных делах на это нет времени. Только в редкие минуты, когда у человека наступает отдохновение от трудов, природа может поразить своей красотой и целесообразностью. Полнотой бытия, независимого от человека.

И тогда удивление и восторг проникают прямо в душу, чтобы излиться стихами.
Другая тема – тема деревни – растворена практически во всех стихах Ю. Б. Ибо вне деревни, вне своих шабров поэт себя не мыслит. Деревня для Ю. Б. – средоточье бытия. И все его думы, заботы – о счастье этих людей. И опять: ему не нужно наблюдать деревенскую жизнь, ибо он сам и есть эта жизнь. Потому так обостренно он чувствует ее и так больно болеет ее болью.

Или вот заклинает Ю. Б.:
Правды мне, Господи, правды –
совестью чтоб дорожить…
Рад бы те, Господи, рад бы
верой и словом

Мы знаем выражение: служить верой и правдой.
Но Ю. Б. прозревает такую глубину, от которой становится страшно. Боюсь, чтобы добраться до смысла этого стихотворения на вербальном уровне, потребуется и Гегель с Фейербахом, и Кант с Марксом.
Да, на вербальном – тяжко, а вот на уровне чувства четверостишие постигается играючи, ибо вписано в культуру нации: не в силе бог, а в правде. Потому и поэт рад бы служить Господу, но только требует от Господа невозможного – правды. Это даже не библейская мудрость. Это – космическое озарение.
А как просто сказано.

Хотел я написать: Ю. Б. – последний поэт деревни…
И схожесть, сиречь аналогию, весьма изящную подобрал. Мол, мистическая связь протянулись от рязанского села Константиново по федеральной дороге Москва – Самара до села Махалина. Не суть важно, что Константиново от сей дороги малость в стороне, зато Махалино – точнехонько на ней.

А уж места вокруг Махалина и впрямь есенинские. И вот, мол, в Константинове родился первый поэт деревни – Сергей Есенин. Ибо первый он, как ни крути, воспел деревню советскую.

А в Махалине живет последний ее певец – Ю. Б., ибо советская деревня теперь кончилась. Да и русская деревня кончается. Ю. Б. так и сказал:
Я – патриот деревни,

Тем более, что Самсонов – поэт такой же былинной силы, как Есенин.
А неопубликованные вещи имеют одну странность, я бы сказал, мистическую особенность, ибо знаю по себе: под покровом ночи, когда их никто не видит, они сами собой почкуются, размножаются, расползаются в бесчисленных вариантах, улучшениях, дополнениях и замыслах, отходящих от первоначальных, словно побеги. Бороться с этим нужно беспощадно: пресекать на корню. Лучше, конечно, отдавать в печать. Тогда они хиреют и новых побегов не дают.
Но печать – это для избранных.

А в сельском доме больной Поэт с истинно богатырским духом, как былинный Микула Селянинович, хранит свои сочинения, в которых заключена вся ноша земная. Да, в них, в этих сочинениях, перепечатанных сбитым шрифтом на плохой бумаге, – глубинные пласты народной культуры, а не поверхностный слой, подверженный изменчивой моде: позавчера Надсон, вчера Вертинский, сегодня Бродский.

Написал я книжку о Самсонове.
Юрий Борисович ее читал. Кое-что мы вместе исправили, уточнили. Но вот увидеть ее изданной уже не сможет. Искал я спонсоров, думал, выйдет книга, посидим мы с Юрием Борисовичем, поговорим. Вот-вот, еще немного, вот один вроде согласен, вот другой…
Только не нашлось спонсоров.

А 21 июля 2005 г. русская Поэзия понесла невосполнимую утрату: Юрий Борисович Самсонов умер.

Выписки: подражание Гаспарову

«…ничто так не скрыто от людского глаза, как проза жизни; любой человек непрестанно стремится превратить свою жизнь в миф…» .

Милан Кундера. Мой Яначек. «Иностранная литература», 2009, № 12, стр. 163.

* * *

«Рост журнальной литературы в последние несколько лет никоим образом не следует считать …признаком упадка американского вкуса или американской словесности. Это всего лишь примета времени, знак наступления эпохи, когда краткое, сгущенное, легко усваиваемое предлагается людям взамен пространного и многословного – короче, когда им предлагается журнал взамен трактата. Нам нужна теперь скорее легкая артиллерия ума, нежели его мощные военные суда. Не возьмусь утверждать, что нынешние люди мыслят более глубоко, чем полстолетия назад, но, несомненно, в их мышлении теперь больше быстроты, больше сноровки, больше здравого смысла, больше метода и меньше уродливого разрастания. Кроме того, налицо громадное увеличение мыслительного материала; у людей теперь больше фактов, больше того, о чем нужно думать. По этой причине они склонны помещать возможно большее количество мысли в возможно меньшие пределы и распространять ее с наибольшей доступной им скоростью. Отсюда расцвет журналистики в наше время; отсюда, в особенности, расцвет журналов. Чем их больше, тем, вообще говоря, для нас лучше; однако мы требуем от них достоинств, способных сделать их заметными с самого начала, и достаточной длительности существования, чтобы мы могли дать им справедливую оценку».

Эдгар Алан По. Из «Маргиналий» (ноябрь 1844-июнь 1849). «Иностранная литература», 1999, № 3, стр. 161-162

* * *

«Писать роман – все равно что совать послания в бутылки и бросать их в морской прилив – неизвестно, где их выбросит на берег и как их поймут те, что откупорят».

Дэвид Лодж. Горькая правда. «Иностранная литература», 2009, № 7, стр. 106.

1 комментарий

  1. the best! пишет:

    Хороший пост! Почерпнул для себя много нового и интересного! Пойду ссылку другу дам в аське

Оставить комментарий


— обязательно *

— обязательно *